Буковый лес Будакиду Валида

Щепки

(Под редакцией Александра Новикова, члена Союза Писателей Санкт Петербурга

Впервые был опубликован в альманахе «ВТОРОЙ ПЕТЕРБУРГ»)

Из цикла рассказов «Оглянись»

Совершенно вымышленная история.

Все случайные совпадения с реальностью исключены.

Другу своему В. С. Посвящаю.

Любит ли меня осень так же нежно, как люблю её я? Нет, конечно, ибо из двух любящих один действительно любит, а другой милостиво позволяет себя любить.

Я ничего не хочу сказать о весне, когда, дежурно изъясняясь… Природа возрождается, оживает, и всё вокруг поёт и щебечет… Просто моим обнажённым нервам гораздо приятнее нежное прикосновение холодного осеннего солнца и тонкий запах хризантем в воздухе, оповещающий о приближении холодов.

Осень – это когда после летнее-беспорядочного образа жизни со всеми морями, знойными песками и нескончаемыми плясками до утра невесть где и невесть зачем, всё, наконец, возвращается на круги своя, как возвращается сама душа, иногда по ошибке решившая покинуть, безумно надоевшее ей, тело. И хочется лечь в тёплую ванну, и заварить крепкий чай, а потом, вытянув вперёд ноги в пушистых носках, сесть к камину в кресло-качалку, и зарывшись в протёртый клетчатый плед, прощаться с сумерками за окном…

Осень – это визиты друзей и к друзьям; бесконечные посиделки на кухне с гитарой и селёдочной головой на газете (остальное испаряется мгновенно). Это старички с седыми усами и чёрными кахетинскими шапочками на макушке, торгующие в подземных переходах маленькими букетиками фиалок по 20 копеек за штучку. Это свежие театральные афиши на толстых столбах; покрытые капельками росы, деревянные скамейки в затихших парках; первые ароматные мандарины и такие же рыжие как мандарины листья платанов под ногами.

Тбилисоба – день города – с концертами прямо на улицах, чурчхелами, пеламуши (грузинские национальные сладости), чачей (виноградная домашняя водка) и вином – тоже осенний праздник.

Седьмое ноября – день Великой Октябрьской Социалистической революции праздновали поздней осенью.

В далёком детстве – это парад на площади Ленина, красные флажки, разноцветные воздушные шарики и папины плечи. В студенческом общежитии Медицинской Академии – холл, заваленный кумачом, плакатами, растяжками и портретами Великих вождей. А ещё запах чеснока, который дружно толчётся к хашу (суп из говяжьих потрохов, или свиных ножек), булькающему на электрических плитах каждой кухни с вечера и до утра в аккурат к каждой годовщине Великого Праздника. А на утро этот кипящий хаш, препровождаемый двумя, тремя стопариками ледяной водочки с подоконника, очень славненько укладывается в желудок, вызывая при этом совершенно неукротимое желание маршировать до бесконечности, потрясая, выкрикивая и клянясь.

К концу 80-х кумач на транспарантах и растяжках стал бледнеть и протираться, марширующие несколько осипли, а потом и вовсе потеряли голос.

Столы уменьшились и обеднели. Единственное, что подчинилось закону сохранения вещества – это чача. Она одна девственно сохранила свои вкусовые и количественные показатели.

То, что праздновали, продолжало восхищать уже далеко не всех, а в городах и сёлах предавались гулянью больше по привычке, чем из беззаветной преданности делу.

В больнице, готовящейся стать «независимой» республики, тоже любили чтить осенние праздники. Стол на втором этаже в одной из ординаторских накрывался и поддерживался в состоянии готовности к применению дня за три до начала непосредственно празднования очередной годовщины, и начинал медленно сходить на нет к середине месяца. На полированном холоде без скатерти не теснились, а дышали свободой тарелки с хлебом, джонджоли (соленье из травы) и тонко нарезанной брынзой. А по вечерам меж этого великолепия зажигали свечи. Не для уюта и дизайна, не фигуры ради, не ароматические с прибамбасами, а просто восковые свечи, как раньше говорили» из собачьего жира». Делалось это чтоб не остаться в темноте когда отключат свет. Автономная электростанция, давно вышедшая из строя, превратилась в кладовку. Свет во всём городе отключался по нескольку раз на дню, и не было интересно – идёт ли операция, подключён ли кто-нибудь в реанимации к аппарату искусственной вентиляции лёгких, лежит ли в инкубаторе, решивший появиться на свет раньше срока недоношенный младенец – приговор был подписан и обжалованию не подлежал.

Приговор, как и было принято всей историей человечества, выносится и приводится в исполнение тоже людьми, с виду такими же как все – с руками, ногами, спиной, плечами. Только одно отличает их, выделяя из толпы – у них нет лица! Есть пустые, ничего не видящие глазницы, есть атрофированные, не слышащие ушные раковины и чёрный, как яма, рот. Именно им принадлежит удовольствие, подбрасывая в воздух монетку, решать – «Тебе жить! А, твоё время истекло, прощай!»

Свечи горели в ординаторской, чтоб можно было в любой момент найти свой стакан, или тарелку. Врачи, приходившие на дежурство, аккуратно сменяли друг друга за столом. И главное в этой комнате с видом на пыльные верхушки елей был локоть друга в твоих рёбрах. Иначе можно было просто сойти с ума…

Больные шли сами. Именно шли, потому что транспорт не работал. Иногда их на остатках бензина привозили родственники. Часть пациентов, которая была в состоянии самостоятельно перемещаться, на следующий же день расползалась по домам, спеша покинуть это хмурое, холодное здание, стоящее на самом краю города. Другая часть – та, которая просто физически была не в состоянии этого сделать, лежала по палатам и лечилась водой, привезённой родственниками в канистрах из соседней республики.

Однако, средства массовой информации с завидной регулярностью жизнерадостно вещали – «Это временные трудности переходного периода! Зато в недалёком будущем будут сытость и благодать!.. Только «прекрасное далёко» почему-то не спешило осчастливить своим присутствием республику, а люди… Что «люди»?! Как любил в своё время, ухмыляясь в усы, говаривать Великой Вождь всех времён и народов» Лес рубят – щепки летят!».

Давно перестали клеить на толстые столбы анонсы театрального сезона, и обрывки серой бумаги бессильно бились на ветру, как сломанные мокрые крылья. Улицы опустели и сузились. Рыжие платановые листья больше никто не убирал. Их становилось всё больше и больше, и вскоре они полностью засыпали скамейки в парках, тихо похоронив их под собой…

Его прямо на улице около подземки подобрала какая-то добрая душа, и, выгрузив у дверей приёмного покоя, бесследно исчезла. Как пишут в бездушных дежурных протоколах – мужчина, лет шестидесяти; среднего роста, правильного телосложения, без внешних травм и признаков алкогольного опьянения. Зрачок на свет не реагирует…

За праздничным столом в ординаторской от звука внутреннего телефона прервалась вялотекущая, негромкая беседа.

– Опа! Кто-то решил к нам пожаловать! – Голунов лениво кивнул в сторону аппарата, – пусть идут, только со своей, а то достали уже на халяву!

– Да, ладно, Саша, – недавно прибывший на дежурство толстый, пожилой хирург пожал плечами, – не вредничай. Ты чем старше, тем жадней становишься. Пусть поднимутся, посидят с нами, поговорят. Может что-то интересное расскажут.

– Да, теперь точно расскажут! – Голунов нервно передёрнул плечами, – уж столько наговорили, а я наслушался, на пять жизней хватит!

– Ванечка, ответь-ка ты, посмотрим кто там? Не обращая внимание на бурчание Голунова, толстяк повернулся к анестезиологу Ванечке.

Ванечка, похожий на кузнечика из атласа по биологии, задумчиво дожёвывая веточку джонджоли, поднёс трубку к уху. Ему совершенно не пришлось настраивать струны голоса на ответственный и убедительный тон. Шутник и балагур, он жил в ординаторской уже третьи сутки. Засыпая и вновь просыпаясь за столом на одном и том же стуле, иногда наблюдал смену лиц вокруг себя, иногда некоторое поредение рядов. Но, это его не смущало; всё равно никто никуда не спешит, а стало быть, снова все вместе соберутся. Его стадия опьянения плавно перетекла из истерично-весёлой в тоскливо-философскую. Он больше не вступал в общие беседы, не поднимал тостов, а всё пытался вывести для себя формулу правды, до которой, казалось, рукой подать. Это было очень мучительно. Ванечка поминутно мотал головой и нервно сопел. Зато он считал, что формула в один миг поможет ему вывести периодический закон развития человечества, который ляжет на бумагу, как знаменитая таблица элементов Менделеева, в пересчёте на вехи истории.

– Алло! – Ванечкин голос звучал идеально трезво.

– Это кто? – Невоспитанная трубка начала с вопроса.

– Агния Барто! Дежурный анестезиолог! – Ванечка даже не улыбнулся.

«Дежурный анестезиолог!» – Как это глупо звучит в стенах больницы, где операционный блок полгода как заколочен!

– Уй, Ванечка, генацвале! (дорогой), с праздником! Это Тамара из приёмного покоя беспокоит. Нам кого-то привезли и оставили. Нет, нет… Нет, батоно (господин) Ванечка, не скорая, нет… не родственники… Ну, конечно», конечно, я бы сказала… Нет, сказал, прямо на улице нашёл, около подземного перехода. Да… да… оставил у нас и уехал… Не знаю… Ничего не знаю, он без сознания. Да, пульс очень, очень слабый, но пока есть… Ванечка, шен шемогевле (очень тебя прошу)! Пожалуйста… Да… Да… Ждём внизу…

Ванечка повесил трубку и тяжёлым взглядом обвёл ординаторскую

– Что вы меня рассматриваете? У меня что, рог вырос? Не мог вырасти, я пока не женат, – он криво хмыкнул, – слышали все? Просят вниз терапевта, или кардиолога. Добровольцы есть? – Ванечка криво усмехнулся, – что нет? Так не бывает! Ну, хорошо, я тоже пойду. Кто со мной? Всё равно идти надо – на войне как на войне! Давай, Вадим, хоть ты вставай! Пошли, спустимся вместе

Вадим медленно стянул с носа очки, от чего глаза стали казаться меньше, а нос длиннее

– Я-то спущусь, – с расстановкой произнёс он, – а толку? Даже анализ крови не сможем ему сделать. Про рентген и кардиограмму даже не заикаюсь.

– Ну, так маши чёрным флагом и вези его в морг! – Голунов, как всегда, изощрялся в мрачном остроумии.

– Ладно, – Вадим плеснул себе на посошок, – пошли, Ванюша.

Без Вадима пропустили только рюмки три.

– Доктора, что же вы это так быстро? – Саша Голунов удивлённо пучил глаза на вошедших, – вы вообще до приёмного покоя дошли? Или куда-нибудь свернули? А-а-а?

– Не юродству, родной! Что, здесь есть куда сворачивать? – Вадим презрительно фыркнул, – тупик он и есть тупик, понял?

– Уж куда понятнее! Ну, что там внизу? Этот, которого привезли живой? Чего он там говорит?

– Он уже ничего не говорит и навряд ли когда-нибудь ещё скажет… В коме он.

– И что?

– Ничего! Хорошо, что в коме! Лицо Вадима искривила гримаса, – хоть взглядами не встретились! Что я – врач высшей категории должен был ему был объяснять. – Извини, брат! Кроме анальгина и глюкозы ничего тебе предложить не могу? Правительство в купе со всем миром решает глобальные проблемы. Тяжёлые времена, переходный период. Скоро всё будет в шоколаде, но тебе в нём не будет? Мы в очередной раз идём к светлому будущему, а когда, брат, лес рубят – сам знаешь – щепки летят.

– Вкололи анальгин? – Голунов потянулся за пачкой «Мтквари»

– Нет. Анальгин, оказывается, закончился ещё вчера. Воткнули ему глюкозу и оставили на каталке. А чего его перекладывать – всё равно ему недолго…

Вадим любил и умел пить. Он мог часами произносить витиеватые тосты за женщин, когда уже терялась точка отсчёта и трудно было уловить за какое именно из всех женских достоинств доктор поднял тост; любил пить страстно, почти со всхлипами за настоящую мужскую дружбу, за Землю, которая его «родила и вырастила». Сегодняшняя тема не вязалась ни с первым, ни со вторым, ни с третьим. А посему завотделением пил без тостов и речей, пил просто так…

Сумерки медленно уступали место длинной ноябрьской ночи. Лес стоял за окном, освещённый ледяным лунным светом, и казалось, что во всём мире точно так же холодно, темно и жутко.

На столе поменяли огарки на новые свечи… Вялая беседа совсем угасла…

Внезапно в дверь громко постучали

– Да! – Анестезиолог Ванечка, нервно вздрогнув, обернулся на звук. Дверь широко распахнулась. На пороге стояла Тамара из приёмного покоя с яркой керосиновой лампой в руке.

– Доктор Вадим здесь? – Тамара за мерцающими бликами пыталась разглядеть сидящих.

– Здесь! – Голунов качнул за плечи, сидящего рядом кардиолога, – это по твою душу, ты что не слышишь?

– А-ав-ав! – Вадим вдруг издал нечленораздельный звук. И было совершенно непонятно то ли он всхлипнул, то ли странно откликнулся. В стёклах очков заплясало пламя свечи, однако, даже при таком тусклом свете было видно, как на лбу его заблестели капельки пота. Он сделал неловкое движение и смахнул на себя полную окурков пепельницу. Но, Тамара, казалось ничего не замечала и продолжала рваться вперёд. Трубные звуки её баритона разносились по пустынным коридорам раскатами грома.

– Вадим-экимо! (доктор!) … – Она упрямо рвалась внутрь комнаты.

Вадим шарахнулся в сторону и припал к уху сидящего рядом пожилого хирурга;

– Алик, ущипни меня! Ущипни сейчас же и как можно сильнее! Я тебя как брата прошу! Тамара! – Обратился он к маячившей в проёме двери медсестре, – закрой дверь с той стороны!

– Э-э-э! Что с ним? – Тамара в недоумении повернулась к Голунову.

– Слушай, попросили тебя» закрой!», Значит – закрой!

– Я сказать хочу!..

– Скажешь через две секунды.

Тамара в недоумении хлопнула дверью.

– Ты чего? – Саша тряс Вадима за плечо.

На лице кардиолога отражались блики внутренней борьбы. Он, казалось, хотел выговорить что-то очень важное, но внутренний голос не давал ему раскрыть рта. Он страшно гримасничал, мычал и пытался взять себя в руки. Получалось очень плохо. Вдруг, собравшись с духом и произведя над собой титаническое усилие, Вадим громким шёпотом прошипел

– Саша, ребята… Я, кажется того… Короче – меня белочка укусила…

– Послушай, доктор, что ты изъясняешься языком юного любителя флоры и фауны? Ты бы не мог выражаться яснее? – Пожилого хирурга ситуация явно начинала раздражать.

– Уж куда яснее?! – Вадим явно был чем-то потрясён до самой диафрагмы и ниже, – вот кто сейчас приходил? Тамара, да? А знаете кого я увидел прямо за ней? Его!!! Ну, того, которого сегодня привезли с улицы… Этого, в кахетинской шапочке… Который умер в приёмной. Он умер, но уже вернулся!..Может пришёл за нами?! Пришёл… с белым лицом и … Ванечка, я тебя очень прошу, просто умоляю, в потном лице Вадима внезапно появилась надежда, – скажи Тамаре, пусть вернётся к середине коридора, дальше не надо, снова медленно подойдёт к двери и постучит, хорошо?

Тамара за дверью начала терять терпение

– Ванечка, открой, пожалуйста! – Медсестра из приёмной стояла в дверях, раскачивая из стороны в сторону керосиновой лампой. В голосе её звучала плохо скрываемая досада

– Вадим-экимо! Больной сказал, что ему уже хорошо и он хочет домой.

За спиной почти двухметровой Тамары, раскачиваясь из стороны в сторону, старалось заглянуть в ординаторскую всё то же привидение в чёрной кахетинской шапочке. Оно вдруг одним рывком ухитрилось выкарабкаться из-за мощной Тамариной спины, и скакнув внутрь комнаты, сгребло доктора в охапку.

– Доктор, доктор, дорогой! Спасибо тебе! Ты спас мне жизнь! Как ты догадался, что у меня сахарный диабет и дал мне глюкозу?! Как хорошо, что вы, такие хорошие, такие добрые, такие умные врачи у нас есть! Бог специально послал вас всех на Землю, чтоб вы помогали людям!

Он обнимал и целовал Вадима как может обнимать только человек, действительно вернувшийся с того света. И так он всё крепче и крепче прижимал к себе своего спасителя» что-то бормотал, в чём-то клялся, ловил его руки, пытаясь их целовать, а из дырявого пакетика сыпались на пол ординаторской, увядавшие без воды, фиалки.

Конец

Любовь

(Под редакцией Джулии Тот)

Тимофею посвящаю

«Как странно всё устроено: не успеешь родиться – все вокруг в один голос восклицают:

– О-о-о! Как ты выросла! Какая ты уже большая!

А тебе всего-навсего три года.

– О-о-о! Ты уже в школу ходишь? И в какой класс? В первый?! Да, ты уже взрослая!

И так всю жизнь. Оглядывайся, не оглядывайся, сама чувствуешь: вот только что было «сейчас», а стало «минуту назад». И это страшно. Нет, это ужасно! Ужасно потому, что жизнь заканчивается, так и не начавшись. Каждый вечер надеешься, что перевернул страницу в прошлое, а завтра тебя ждёт именно она – та самая, немного припозднившаяся и пока не начавшаяся жизнь! И спокойно засыпаешь с ощущением удовлетворения от хорошо сделанной работы, день прошёл – и слава Богу. И знаешь, что как только расцветёт, всё будет по-другому! Потом наступает новый день, потом новый вечер. И снова ждёшь, и снова надеешься, вот всё и закончилось, а вот завтра… И засыпаешь с блаженной улыбкой на устах.

Бензин бы залить… В Болгарии заливать опасно. Говорят, бензин у них дорогой и очень разбавленный. Надо заправиться, пока не переехала границу. Может до гостиницы и дотяну, но на обратную дорогу точно не хватит. Так-так-так… надо обязательно смотреть: где открытая бензоколонка? Вдруг потом на отдыхе мне захочется съездить на экскурсию, посмотреть водопады, на пример? Или ещё куда-нибудь?

Одна я, конечно, не поеду. Это невозможно.

Правильно говорила мне София – нигде не чувствуешь так остро своего одиночества, как за рулём пустой машины. И не спасёт никакая задорная музыка, если только ты её не включаешь в виде таблетки от головной боли – чтоб сознательно поднять себе настроение и не начинаешь кокетливо улыбаться, остановившимся рядом с тобой на светофоре, угрюмым мужикам. Они кто как. Кто делает вид, что не заметил и отворачивается. Кто улыбается в ответ, но как только светофор моргнёт зелёным оком, с визгом срываются с места, оставив за собой сизый дымок из выхлопной трубы.

Сколько может это продолжаться? Как часто говорят в фильмах – всех хороших мужиков давно расхватали. Да, кто их расхватывал?! Если они так хороши, то почему у меня не осталось ни одной замужней подруги? И я вот, как всегда, еду в отпуск совсем одна. Все развелись. И я развелась. Кто со скандалом, кто без. Хорошо тем, кто в законном браке нажил детей. Им есть кого любить. Так куда они все подевались, эти мужики, которые «хорошие»? Значит, они не с моими подругами. Может, они женаты на других женщинах, которых я не знаю? Да, скорее всего так… И проживут они счастливо и умрут в один день…

Он тоже женат на женщине, которую я не знаю… Собственно, при чём здесь замужество? Любовь и замужество часто не связаны ни одной, даже тоненькой, как паутинка, нитью! Иногда даже вообще наоборот. Тем не менее – спроси у кого хочешь под старость лет, если бы у них была возможность переписать жизнь набело, начинать сначала, что бы они выбирали – брак, или любовь? Теперь все выберут любовь! Я не хочу больше замуж. Я уже выбирала любовь…

Не хочу замуж просто так, только чтоб не носить ярлык «разведёнка». Я выбрала любовь. Это значит – просто быть рядом с моим единственным, с моим ненаглядным… Я знаю – он любит свою семью, жену, детей, друзей, родственников, соседей… Он мне ничего не обещал и ничего не говорил. Так мне ничего и не нужно! Я ведь когда поняла, что больше без него не могу, сама сделала первый шаг. Конечно, конечно, на чужом несчастье счастья не построишь… Но, почему «чужое несчастье»?! Разве мне что-то от него нужно?! Разве я его хочу увести его из семьи?! Я люблю его там, где он есть. Я люблю его всегда и везде.

Я люблю паркинг, на котором он ставит машину; люблю магазин, в котором он покупает сигареты; люблю дождь, потому, что он тоже на него смотрит. Если на балконе встать на цыпочки и немного вытянуться, то я увижу часть города, где он живёт, улицы, по которым он ходит, скверик, в котором выгуливает свою колли. Я люблю эти белокаменные постройки, от которых льётся свет… Свет его жизни, свет его души… Господи, за что такое наказание?! Господи, да разве у кого-нибудь убудет, если я с ним увижусь раз в месяц?! Разве это грех?! Любовь не может быть грехом! Господь говорил не об этом. Господь говорил об измене любви!

Как я жила всё это время без него? Сама не знаю… Если что-то произойдёт – моя жизнь потеряет звуки, краски, потеряет всё. И всё-таки я умом понимаю, что это – нехорошо! Я борюсь с собой. Сколько раз я с ним ссорилась, обижалась, говорила всякие слова, обвиняла в чём-то. Только он об этом даже не догадывается! Сколько раз я с ним расставалась?! Расставалась, плакала, мирилась, всё прощала, потом снова обижалась.

И всё это без него. Он занят. Он очень серьёзный. Мои проблемы на его фоне блёкнут, становятся никчемными и смешными. И я блекну. Он-мужчина Он всегда знает что делать, как себя вести, о чём говорить. Он никогда не ошибается. Он такой взрослый и умный, я глупая и маленькая. Он всегда занят. У него ответственная работа. У него всё под контролем. Всегда и все.

Иногда, если остаётся немного места, то я… Я на последнем плане. Консервная банка, привязанная к кошачьему хвосту. Но, я есть! Я всё-таки капельку присутствую в его мире. Пускай где-то там, в закоулках, но с ним – самым прекрасным и родным человеком на свете.

В нашем паршивом городишке его знают все. Мы никогда не сможем пройти по улице вместе даже полшага. Мы никогда не сможем послушать вместе музыку, попить горячий шоколад… И чтоб за окном падали, падали снежинки, чтоб мы сидели в маленькой кафешке и грели о горячую кружку озябшие ладони… Чтоб говорили, говорили и не могли наговориться… Чтоб я смотрела на его тонкие, нервные пальцы Микеланджело и от воспоминаний, как они совсем недавно прикасались к моему виску, щёки бы залило горячим румянцем.

Что-то я подумала о зиме… Наверное, надо выключить в машине кондиционер. Ещё не хватало приехать на курорт с ангиной. И бензин можно сэкономить. Так, где же мне поворачивать налево? Нет, пока нет… Это не здесь…

Когда я перестану ждать? Почему нельзя просто жить? Это так ужасно… Я всё знаю, все понимаю, он не может со мной видеться так часть, как мне бы хотелось. Только… только неужели это так трудно, только позвонить и сказать:

– Привет, малыш! Я тебя случайно увидел на улице. Я тебя видел, а ты меня – нет! Ты постриглась? Какая ты стала красивая!

Или:

– Не скучай, малыш, но я сегодня не могу, я снова занят. А, ты меня жди, я обязательно к тебе приду! Мне без тебя грустно…

И я бы ждала! Вот тогда бы ждала, сколько он скажет, сколько пожелает! А пока ему совсем невдомёк, что моя душа рвётся в клочья…

Почему он всегда молчит? Боится показаться слабым? Боится утешить, боится сказать что-то лишнее? Да в чём слабость-то? Однако, видимо, настоящему мужчине не подобает говорить о своих чувствах. Он любит быть «сдержанным». Окружающие тоже могут разочароваться. Могут осудить, сказать, что ему это «на подобает»… А, ведь это так важно – общественное мнение… Вот и молчит… всегда и везде… со страстью и нежностью обнимая только свою колли.

Снова очередной отпуск. Снова глупая, дурацкая надежда, что что-то изменится. Вдруг он решится, возьмёт и приедет ко мне на один целый день? Даже не на целый, на часик, но приедет? Или позвонит и скажет, что очень хотел бы, но пока, к сожалению, не получается. И я бы так обрадовалась и опять ждала, каждое утро, просыпаясь от ощущения счастья, надеясь, что это произойдёт именно сегодня. И мы с ним пойдём в то самое, маленькое кафе за углом, где официанты в галстуках-бабочка.

Он не приедет… и не позвонит… Я снова буду одна…

А, вдруг всё не так плохо и мне встретится кто-то, так похожий на него, с такими же белыми нервными пальцами, но ничей. Совсем ничей. И окажется, что он искал меня всю жизнь. Он просто подойдёт и скажет:

– Привет! Вот и я!

Я всегда выбираю любовь, поэтому всегда одна…

Не проехать бы поворот к гостинице, а то уже темнеет. Так можно заблудиться… И бегай потом по всей Болгарии, ищи дорогу в темноте!.»

Она столкнулась с ним в лифте. Он выходил, она входила, чтоб подняться в свой номер с видом на горы.

«Надо же! – Удивилась она, – Какое интересное сочетание: светлые, почти льняные волосы и совершенно чёрные глаза!» Густые тёмные ресницы. Взгляд серьёзный, пытливый. Казалось даже, что глаза вовсе не его, этого похожего на финна бледнолицего блондина. Их словно выкрали с картины «Незнакомка», и заменили северные, блёклые просто органы зрения на роскошные, тёмные как омут, очи. «Скорее всего он – русский. Такие не сочетаемые сочетания бывают только у людей из больших стран, где проживают много разных национальностей: русоволосые, скуластые и с миндалевидным разрезом глаз, голубоглазые брюнеты, темнокожие шатены. Если он и не русский, то всё равно из России! – Немного поколебавшись, решила она, – Хорошенький какой! Да! Очень хорошенький!»

Позже, в тот же день она ещё раз встретила его. Это было уже на бассейне.

«Мужчина! – Усмехнулась она про себя, – Настоящий мужчина! Таких я точно не видела!»

Он явно бросался в глаза. На него смотрели все, удивлённо оборачиваясь, проходя мимо. Мужчины бросали недоуменные взгляды, женщины восторженно улыбались. Он притягивал взгляды как магнит. Однако, они его совершенно не смущали. Ему многие улыбались, он с большим достоинством принимая знаки внимания, в ответ тоже улыбался многим Но выбрал из всех, почему-то именно её. Он, молча, сел рядом на бортик бассейна, спустив совсем незагорелые ноги в воду.

Он играл! И играл довольно умело! Сперва хитро стрельнул в неё любопытным взглядом. Видя, что она не сердится, уже совершенно откровенно заигрывая, зацепил ступнёй воду и окатил её целым фонтаном хрустальный брызг. Тут же весело рассмеялся, как бы приглашая поиграть. Она в долгу не осталась, и через несколько секунд сухими оставались разве что льняные волосы. И тоже засмеялась.

Почему он решил, что она знает русский? Может почувствовал?

– Меня зовут Тимофей. Тебе можно просто Тима, – представился он хрипловатым голосом, – ты с кем отдыхаешь? Одна? Я не заметил никого рядом с тобой!

– Одна. А, ты?

– А, я с Кристиной и Антоном. Вон они на лежаках сливы едят, видишь? Во-о-он, под третьим зонтиком!

– Вижу!

– Ты вечером что делаешь? – Тимофей пытливо заглянул ей в глаза. Парень был явно напористым и хорошо знал себе цену. Он не стеснялся, не жеманился и даже не кокетничал. Он говорил кратко и сурово, что выдавало в нём жителя Дальнего Севера.

– Ничего! Я абсолютно свободна! – Она и не собиралась врать. Тимофей ей явно нравился.

В нём нравилось всё: и почти болезненная бледность никогда не видевшей солнца кожи, и восточные глаза, и низкий голос. Но, особенно ей нравилась его манера говорить крайне лаконично и при этом очень чётко выражать свои мысли.

– Тогда пошли с нами гулять! У нас весёлая компания! Не бойся, не соскучишься!

– Да я и не боюсь! С тобой, видно, и одним не соскучишься!

– Это точно! Мне все так говорят! Значит – договорились? Я зайду за тобой часов в семь, хорошо? Кстати, ты в каком номере живёшь? Я тебя видел на нашем этаже, но номер не заметил.

– В триста двенадцатом. Заходи, я буду ждать.

Он зашёл, не опоздав ни на минуту. Очень серьёзный и собранный. Как будто шёл вовсе не в парк, а по меньшей мере ему предстояло заключить деловой контракт.

Когда они спустились вниз, Кристина и Антон уже сидели на лавочке возле гостиницы. Скорее всего, Тимофей их предупредил, что придёт не один, поэтому её появление не вызвало в них ни тени удивления. Они поздоровались, обменялись именами, сказали пару-тройку ничего не значащих фраз и все вместе направились к входу в парк.

Огромный, шикарный старый парк! Он как живой принимал к себе гостей, но при этом жил совершенно отдельной, своей жизнью. За каждым ухоженным кустом угадывалась забота и ласка садовника, за каждой площадкой – работа невидимого рабочего. Быть может, в свои лучшие времена этот парк исполнял обязанности Ботанического сада. Здесь огромные совершенно южные кипарисы плотно соседствовали с тонкими, такими русскими белоствольным берёзками. Сибирские кедры заслоняли свет похожему на конопляные кусты бамбуку. Чуть дальше, в глубине – готический грот с подземными источниками.

Если свернуть с дороги, то шаги мгновенно заглушит вечнозелёный плюш вперемешку с какой-то травой, похожей на дикую землянику. «Неужели это всё только сон?! – Думала она, со страстным наслаждением вдыхая в себя аромат «ночной красавицы» и белых цветов «петуньи», – Действительно, самые нежные, самые сладкие воспоминания у людей связаны именно с запахами! Так пахнет только в Кисловодске – казалось бы давно забытом городе-мечте, городе-сказке! В городе, где прошло всё детство и вся юность, где ей говорили: «Ты уже в первый класс ходишь?! О-о-о! Какая ты большая!».

Ещё там пахло липовым цветом, и у входа в парк лежал такой огромный валун с двумя блестящими металлическими ящерицами. Неужели всё это было и всё закончилось?! Но, значит, не совсем закончилось, если она снова может ощутить себя такой же маленькой и счастливой, как тогда!» Какой замечательный летний вечер! Несомненно, несомненно так уже было и не раз, но очень, слишком давно, чтоб помнить! Она никогда бы не поверила, что это через столько лет к ней вернётся. Южный вечер, похожий на обёртку с конфеты «Курортная», с чёрными кипарисами на фоне гаснущего неба и с серебряным серпом луны.

– Так да, или нет? – Она вдруг заметила, что все остановились и Тимофей что-то спрашивает у неё.

– Не… Не знаю…, – С трудом приходя в себя от чудесного наваждения, – промямлила она.

– Послушайте, – сказал он, – у меня нет никакой другой идеи – куда бы нам пойти! У вас есть – скажите! Парк огромный, можно просто погулять. Выбирайте: можно направится к пруду и покататься на лодочках, можно пройти к гроту. Там бьёт родник. Так вы хотите на родник?

– И потом я поднесу ведро к твоим губам? И ты будешь пить, закрыв глаза. Это будет, как самый прекрасный пир. Потому, что вода это не простая. Она родится из долгого пути под звёздами, из скрипа ворота, из усилий моих рук. Она будет как подарок сердцу. Когда я была маленькой, так светились для меня рождественские подарки: сиянием свеч на ёлке, пением органа в час полночной мессы, ласковыми улыбками…

– Да! Будет именно так! Но, откуда ты знаешь?!

– Что «знаю»?! – Она не верила своим ушам! Она знала о чём говорит. Но откуда это мог знать он?! Как странно всё это звучало из его уст в самом сердце прохладной Болгарии, а вовсе не в бескрайней аравийской пустыне…

– На родник, так на родник! – Сказала, ничему не удивляясь, Кристина. Казалось, всё происходящее не производит на неё совершенно никакого впечатления. Словно всё это она уже видела и проживала не раз.

– Хорошо, что ты не против! – И снова эти чёрные, как омут глаза удивили и восхитили её.

– Можно даже побежать кто первый!

– Ага! Щас! – Хитро захихикал Антон, – Кому нравится пусть бегает, лично я отдыхать приехал! Вы умные, вот вдвоём и бегите! Правда, Кристина?

– Ой! Да пусть бегут! Кто же их держит!

И они побежали. Сопя, спотыкаясь в темноте о брусчатку парковой аллеи, часто останавливаясь, подбирая по дороге какие-то мелкие красивые камушки, присаживаясь на корточки и рассматривая жуков, по глупости своей забравшихся на фонарный столб и теперь снова оказавшихся на земле. Они любовались на экзотические деревья, и снова делали вид, что бегут наперегонки.

– Слушай! – Тимофей вдруг резко остановился. Он мельком оглянулся назад, не видно ли Антона и Кристины, и пока они не появились из-за поворота, тут же почти шёпотом продолжил:

– Хочешь, я тебе докажу, что это волшебный лес? Вот смотри, – он вдруг нагнулся и что-то то ли подобрал, то ли сорвал с газона, – ты крепко зажмурь глаза, досчитай до десяти, загадай желание и резко открой глаза. Во-первых – увидишь, что произойдёт что-то необычное и всё с завтрашнего дня будет по-другому; во-вторых – но, это позже, узнаешь, что твоё желание обязательно исполнится! Я тебе говорю: этот лес волшебный! Исполняются все желания без разбору. Именно сейчас. Будешь загадывать?

– Конечно буду!

Они стояли друг напротив друга. Она – плотно зажмурив глаза. Он – с сосредоточенным лицом и весь в ожидании.

Батюшки! Разве ей нечего было загадывать?! Она сбивалась, не зная с чего начать.

– Ты чего так долго?! – Тимофей терял терпение, – Всё! Твоё время истекло! Досчитала? Если нет – твоя вина! Открывай глаза! И это тебе! Это тоже волшебное, чтоб желание обязательно исполнилось!

Он протягивал ей дубовую веточку с жёлудем.

– Смотри, – сказал он, – это дуб – крепкое и сильное дерево. Значит, если ты сохранишь его кусочек, то тоже станешь сильной и крепкой, и всё в твоей жизни будет хорошо. Ты запомнила?

Он строго смотрел на неё своими чёрными, глубокими глазами, без тени улыбки.

Она прижала веточку к груди. Мысли путались. Она благодарила судьбу за всё, что она в этой жизни видела и за всё, что её ещё предстоит увидеть. Хорошо, что было темно и, подошедшие Антон с Кристиной не заметили, что она еле сдерживает слёзы.

На обратном пути Тимофей не проронил ни слова. Казалось, он выполнил задуманное и теперь очень устал.

Они распрощались. Она поднялась в свой номер. Скорее всего – ей никто не звонил. Может даже и не думал звонить…

Назавтра пошёл дождь. И было тоскливо и грустно. Маленькая дубовая веточка лежала на тумбочке перед зеркалом, и теперь казалось, что их две. Но, Тимофей обещал, что всё изменится! Уже началось новое «завтра», а пока ничего не заметно…

От резкого телефонного звонка её подбросило на кровати. Неужели?! Неужели сейчас в трубке раздастся его голос?! Неужели он на том конце провода хочет сказать ей что-то очень нежное?! Или спросить как у неё дела? Пошутить, что соскучился…

– Ты любишь дождь? – Голос Тимофея заставил тихо улыбнуться, а на глаза почему-то снова навернули слёзы. Но, голос был на столько спокоен и ласков, на столько проникновенен, что казалось, нет на всём свете беды, которую бы он не мог бы для неё развести руками. Нет горя, которому бы он не смог помочь. – Хочешь погуляем? Можно надеть дождевик и боты и пойти в лес. Тебе нравится, как пахнет в лесу во время дождя? Знаешь, я один раз видел на мокрой паутине настоящего паука-птицееда. Может он ещё там. Хочешь, сходим вместе и я тебе его покажу?

– Я не могу… – Её голос срывался, – не потому, что дождь, просто… Просто не могу… И… и у меня очень болит голова… – Она боялась, что сейчас, в эту минуту он всё поймёт, всё узнает и у неё больше не получится спрятаться от этих чёрных, пытливых глаз.

– Правда? Ну, так я зайду к тебе? Тебе же одной плохо? Хочешь, я принесу с собой книжки и кроссворды? Можно вместе порешать. Книжки хорошие, интересные. Я думаю – тебе понравятся! Так мне придти? Я не надолго, не волнуйся.

– Хорошо, Тима. Приходи.

Она в такие пасмурные дни ложилась на кровать, накрывалась одеялом и обхватывала голову локтями. Так было меньше слышно внешний мир. Если закрыть глаза, то меньше видно. Когда тоска до судорог давила хрящи на горле, она могла так лежать сутками, борясь со спазмами и насильно заставляя себя проглотить хоть глоток воды. «Когда одиночество комом подступит под горло…»

Стук в дверь раздался почти мгновенно. Казалось, Тимофей давно стоял около её двери, и звонил с какого-то сказочного телефона. И вообще, всё, что делал он было сказочным. Он говорил, как в сказке, всё, к чему прикасались его руки, оживало, наполнялось энергией и начинало изнутри светиться нежно-голубым, мерцающим светом – светом горящего сердца.

– Сюрприз! – Вот и сейчас он стоял в дверях, упираясь в косяк обеими руками, – Угадывай!

Она высунула ему язык:

– Да, откуда столько счастья? Конечно же, не угадаю, и ты будешь смеяться!

Голова вдруг стала болеть гораздо меньше. Медленно уходила пульсирующая боль из висков, всё вокруг перестало расплываться, в комнате стало светлее и почему-то запахло ландышами.

– О! Счастье есть! Ты не права! – Тимофей как настоящий фокусник что-то собирался выдернуть из рукава. Ох, жаль Сонька его не видит! Она бы тогда точно поверила, что счастье есть! – Раз, два, три! Смотри! – Тимофей шутливо насупил брови, – Ты вчера говорила, что тебе мешает чёлка? А я купил для тебя заколку для волос! Можно я тебе сам её приколю?

– Приколи, конечно!

Он долго возился, сопел, брал прядку то потолще, то потоньше, то вообще отходил от кровати и смотрел на неё со стороны. Казалось, ему доставляет неописуемое удовольствие просто играть с её волосами. Брать их в руки, перебирать, поглаживать.

– Где же книжки? Ты же книжки обещал? – От головной боли не осталось и следа. На самом деле очень захотелось забыть обо всём, сесть вот так с ним рядом, порешать кроссворды или порисовать акварелью.

– Пока принёс только одну. Свою любимую. Мы всё равно сегодня больше не успеем посмотреть. Ладно?

– Конечно, пока одной хватит! Может попьём с тобой чаю? У меня и печенье есть!

– Чаю? Давай! На вот тебе книжку. Ты читай вслух, а я печенье попробую.

Он протянул ей довольно потрёпанную брошюру.

«Что это? – Подумала она, стараясь заглянуть под обёртку, чтоб увидеть название – неужели придётся читать вслух какую-нибудь очередную галиматью „королевы иронического детектива“ Дарьи, Марьи или как её там?! Ага! Не был бы её папа при Советской власти председателем членов Союза Писателей СССР, посмотрела бы я где бы её короновали! С таким папой любой может причислить себя к венценосным особам!»

– Что это?! – Она перестала верить своим органам чувств, и вообще в реальность происходящего, – Это твоя любимая книга?!

– Да! А, что? Что тебя удивило? – Тимофей с невозмутимым видом жевал печенье, пока она в полнейшем ступоре перелистывала желтоватые страницы, не сомневаясь, что это такой розыгрыш.

– Э-э-э… Как бы тебе сказать… Вообще-то «2200 задач по высшей математике» как-то не самое лучшее чтиво … Это, наверное, задачник для поступающих в высшие учебные заведения? Их, наверное, решать надо?…

– Ну, так давай решать!

Дождь кончился и теперь с бассейна снова доносились весёлые голоса и счастливый визг.

– Чай закипел! – Тимофей дернул шнур от кофеварки, – Где твой пакетик? Тебе сколько ложек сахара положить?

– Я не хочу сахар! А вы, что, молодой человек, решили за мной поухаживать? – Она сделала комедийный жест, как если бы убирала шикарные волосы с плеч и поправила заколку на чёлке.

– Конечно! Ты болеешь, я пришёл тебя навестить! Ухаживаю, конечно!

– Ты пришёл навестить потому, что соскучился? Или так сказать – по долгу службы? Так сказать – дружба обязывает?

– Очень соскучился! Я думал – тебя сегодня не увижу!

– Так ты по мне скучал?!

– Да! Потому, что ты красивая!