Буковый лес Будакиду Валида

Она влетела в его машину, распахнув настежь дверь, чуть не оставшись под колёсами, проезжавшей мимо, иномарки. Иномарка резко объехала психическую тётку, почти вылетев с трассы, притормозила, засигналила. «Тьфу ты! Опять на глазах у всех лажанулась!», – Но всё закончилось хорошо. Водитель, заметил газель с надписями и подумал, что это киношный трюк. Через мгновение она снова сидела рядом с Вальдемаром на переднем сиденье, довольная, счастливая, наглухо пристёгнутая ремнём безопасности. Ещё несколько часов назад она бы ни за что не поверила, что может так по нему соскучиться.

Минут пять они ехали молча.

– Послушай, Линда, если ты будешь так себя вести, мы больше никуда не поедем.

– Да-а? И чёй-то? Что я такого сделала? – ей было очень неудобно перед «супругом», но она просто из принципа вяло огрызалась.

– Ты так бесилась, что нас чуть в полицию не забрали.

– Да-а? Слушай, во-первых, я думала ты с полицией давно всё уладил, ещё когда танк брал в прокат. Ты в прокат взял, правда, ты ж не купил его мне? И потом, я не знала, что можно только «про себя» ездить. Важен результат – ты хотел сделать мне приятное? Тебе это отлично удалось. Всё?

«Боже, до чего все мужики похожи. Сперва: „Дорогая! Весь мир к твоим ногам!“, а потом не запилят, облезут. „Не то“ сказала, „не так“ села», «не так» встала. Неужели нет на свете человека, который что-нибудь для женщины сделает, а потом ни взамен ничего не попросит, ни ныть не будет, который просто обрадуется, что любимой было хорошо, что она в своё удовольствие «орала», «танцевала», «воровала» в конце концов. Блин, ну заплатите вы за неё в полиции штраф, ну дайте человеку окунуться в фантазии.

– Марго! – Вальдемар снова был ласков и внимателен, – Я же исключительно для тебя всё это говорю. Вот мы сейчас едем домой и у нас есть только час на сборы в театр. Мы поедем на Андреевский спуск в так называемый театр – «Колесо». Современная интерпретация пьесы Антона Павловича Чехова. Мало ли что там может быть в новом стиле, ты же не будешь на весь театр восхищаться, или возмущаться? Некрасиво получится. Надо уметь владеть своими чувствами.

– Та лана! Ну, раз некрасиво, давай тогда не поедем, тем более мне и надеть нечего.

– Те, кому есть что надеть давно не ходят в театры.

– О! У тебя, Вальдемар, потрясающая логика! Зупа! (Супер! (немецк)! А эти, – Линда, не оборачиваясь, показала большим пальцем назад, на синюю «газель» с надписями по бортам, – эти тоже с нами в театр поедут?

– Не знаю. Пока молчат. Да пусть едут, я привык жить под камерами.

– Ха! Сама будто здесь и с ними родилась. Ох, Вальдемар, со мной весело, уеду я, и будешь по мне скучать.

– Я тебе буду звонить каждый день, – он действительно, совершенно действительно страдал! Он не хотел, чтоб Линда уезжала, и больше не мог этого скрывать.

– Я никогда в жизни не видел такой женщины, как ты. Я не устаю тебе удивляться каждый час, каждую минуту. Если сейчас вместо тебя здесь была бы Клава, она бы заставила меня ехать с ней в крутой бутик, покупать за бешеную цену новое платье и туфли в придачу. А как же! Мы же с ней в театр идём! Для неё слово «театр» ассоциируется с демонстрацией вечерних туалетов и едой в театральном буфете. Вдруг она там встретит знакомых, у неё «школьные родители», у неё «сослуживцы», ей не интересен сам спектакль, она всё действие ждёт антракта, чтоб походить по коридорам театра в новом платье. Её не волнует есть у тебя деньги, нет, я ж тебе говорил – ей только вот вынь да положь то, что она захотела. Вот сейчас! И ведь не переубедишь её ни в чём. Есть только два мнения – её и неправильное. Не переубедишь, не объяснишь, не докажешь. Упрямая как осёл. Я ей говорю: «Клавонька, ты понимаешь, что упрямство это первый признак тупости?!» Даже не слышит. А дура-дурой, двух слов связать не может. Её с собой даже на встречи брать неудобно. Может такое ляпнуть.

Они всё ехали и ехали по широким улицам и проспектам, Вальдемар про жену всё говорил, говорил.

Линда перестала «ставить метки» на домах, чтоб научиться ориентироваться. Весь город слился в одну единую картину маслом.

– Постой, Вальдемар, я не очень поняла: всё это время пока ты с ней жил, было нормально. То есть она ездила к твоему шефу с кастрюльками для продвижения твоей же карьеры, готовила тебе, убирала, гладила твои портки, а теперь когда она в Салониках вдруг стала плохой? Или это то ты сейчас так неумело мне комплимент делаешь? Ты нас постоянно сравниваешь, зачем? Клавдия ещё не самый худший вариант. Она хорошая хозяйка, аккуратная…

– Зачем мне хозяйка?! – Вальдемар перебил Линду на полуслове, – Хозяйничать я и сам могу! Мне рядом нужна женщина, которая меня полностью понимает, поддерживает во всём, с которой мне не стыдно показаться на люди.

– На сколько я успела заметить у нас ты точка отсчёта? И потом, несколько часов назад тебе было стыдно за меня…

– Это всё глупость! Это полнейшая ерунда! Женщине, обладающей таким мощным интеллектом как у тебя простительно всё. И «революции, которые свершают большевики» и немытая посуда в раковине.

«Ах, ты чёрт глазастый, заметил таки перед выходом из дому.»

– Дорогие папа и мама, – маленькая Юльца-стажёрка отделилась от съёмочной группы, распивающей во дворе под яблоней горячий чай, и подошла к «сладкой парочке», в трёх метрах томно раскачивающейся на качелях с навесом, – мы тут посоветовались, и Инна решила у вас спросить: вы не будете переживать, если пойдёте в театр одни, без нас? Наше отсутствие не покажется вам некрасивым?

Опа! Трое суток за ними следили не хуже профессиональных детективов, не снимали с них микрофонов ни днём ни ночью, за машиной ехали, нарушая правила движения, даже не соблюдая дистанции, всё в окна заглядывали, а тут на тебе! Что происходит? Как к этому отнесётся Вальдемар? Но, Вальдемар, наклонившись вперёд, и высунувшись из-за Линдиной головы, не привстав с качелей, совершенно спокойным голосом произнёс:

– Иннеса Витальевна! Тут Юльца говорит, что вы не хотите с нами ехать в «Колесо»?

Группа под деревом молчала. Инка эффектным жестом убрала волосы со лба. Какая же она чертовски красивая эта Иннеса!

– Мы вот подумали, не сходить ли вам действительно вдвоём? Заодно и город своей новой супруге покажешь. Вечерний Киев. Сходите сегодня, потому что выяснилось, таких свободных вечеров уже нет. И потом – вы не забыли, с завтрашнего дня начинаются «дни Линды», то есть она диктует условия и не делает того, чего не хочет.

– Не забыли! А, до сегодняшнего дня она, конечно, делала, что ей говорят и все законы статута послушно соблюдала, – голос Вальдемара аж вибрировал от обиды, – но я, собственно, не к тому, чтоб вы ехали с нами в театр, нет такой необходимости – опомнился он, – мы и сами можем сходить.

– Я была уверена, что можете! – У Иннесы в длинных пальцах задрожал огонёк тонкой сигареты, – Значит, договорились: группа расходится по домам, вы едете в «Колесо», а я вас дома жду. Надеюсь, всё будет в порядке.

Через полчаса Линда с Вальдемаром снова сидели рядом в машине.

Сборы заняли совсем мало времени. Линда надела штаны без дырок на коленях. Вальдемар побрился и вспрыснулся одеколоном. Он весь переливался и отражал свет, словно его только что отполировали очень высококачественными абразивными средствами.

Ночной Киев! Наверное, это самый красивый и таинственный город в мире.

– Ты знаешь, Оноре де Бальзак что сказал о Киеве? – Торжественно начал Вальдемар, как только они съехали вниз и вывернули на проспект, – Он сказал: «Петербург – юный город, Москва – древний, а Киев – вечный город.» Он сказал, что Киев – Северный Рим. Представляешь?

А чего представлять?! Вот она и виднеется – седьмое чудо света – Киево-Печорская Лавра, последний приют Ильи Муромца, Нестора Летописца и ещё сотни святых, пылает над головами зачарованных странников. Справа – Софийский собор – сердце Киева, «главный соборный храм, воздвигнутый ещё Ярославом Мудрым на месте битвы с печенегами», – вот что написано в путеводителе, заботливо подложенном новым мужем.

– Вальдемар, куда мы едем? – Красоты красотами, но надо ж выяснить «куда мы едем».

– Я тебя сегодня украду! – Вальдемар кажется совсем не шутит.

– Это как? – Сердце ёкнуло…

Он не ответил.

Через несколько минут машина остановилась около небольшого скверика. Вальдемар опять молчит. Мимо пролетела стайка подростков, с удивлением и интересом заглянув к ним в лобовое стекло.

– Знаешь, что я подумал? – Он был очень серьёзен. Слишком серьёзен.

Линде стало страшно…

– У нас больше не будет возможности побыть вдвоём до твоего следующего приезда ко мне. Давай мы наше посещение «Колеса» отложим и … и просто пойдём с тобой гулять, так сказать составим туристический маршрут под названием «Тайны ночного Киева», хочешь?

– Ува-у! – Она завизжала и повисла у него не шее.

«Вот это да! Вот подмастило! «Тайны ночного Киева»…

– Мы почти у самого Андреевского спуска. Ты слышала о нём?

«Оо-о-о… ну не слышала я о Киеве ничего, кроме как он – то ли „отец“, то ли „мать“ городов Русских, судя по мужскому роду, пожалуй всё-таки „отец“; про Лавру две строчки, ту пафосную фразу про собор святой Софии. Ну, не рассуждают у нас в Европе о буйстве красок Украинской столицы, у нас всё больше обсуждают, что они будут есть в обед.»

– Да, слышала немного, но может ты мне сделаешь «ксенагиси»?

«Дай-ка гляну, чего он подумает, что я ему предложила сделать».

Вальдемар удивлённо тёр переносицу. Пауза затянулась.

– Ничего личного, «ксенагиси», это по-русски рассказ иностранцу о чём то новом.

– Хорошо, будет тебе «ксенагиси», – он облегчённо вздохнул, и Линде показалось, будто у него отлегло от сердца

– В таком случае, мы приехали. Выходи!

«А чего полчаса сидели в машине, молча, если уже «приехали»?!» Господи, всё интриги, интриги, бесконечные».

Морозный ветер раздул лёгкие, превратив их в воздушные шары. Казалось, он совсем не задерживается в них, а проходит навылет и, просачиваясь сквозь кожу, снова растворяется в мировом эфире.

– Так ты даже не знаешь, что именно на Андреевском спуске находится дом-музей Михаила Булгакова? Хорошо! – «Муж» правильно расценил Линдину верхнюю губу, задранную к носу, – Тогда иди за мной.

Он взял её за руку. Это было потрясающе приятное ощущение.

Так она ходила только в детском саду со своей липшей подругой Виолкой Синельщиковой, больше за руку её никто не водил. Она водила. Сашеньку, когда та была совсем маленькой, а её никто. Эндрю имел странную манеру, навалившись всем телом, класть руку на плечи и волочиться за ней по улице, как край шарфа Айседоры Дункан, намотавшийся таки однажды на колесо машины, её же и придушивший. Эндрю, прикинувшись шарфом, тоже скоро её придушит за то, что она во время съёмок себя вела «неподобающим образом».

Вальдемара рука сухая и чувственная. Именно такие руки бывают у надёжных, уверенных в себе, сильных мужчин. Пускай у него свои особенности, нескончаемые беседы «вредно-полезно», но в целом, в целом он, безусловно, мечта любой женщины. Не пьёт, не гуляет, ведёт здоровый образ жизни, сам себе готовит, а в их статуте это ложь, что «чоловик» ничего не делает, даже стаканов за собой не моет. Моет! Всё он делать умеет. Кстати, статут… ещё там написано «тату» и мама часто «разом ходять у гости або принимають их у себе». «Часто» это как часто? В Греции в гости ходят просто поболтать «на кофе». Можно за один день обойти всех подруг, попить у всех кофе, или лучше сока, потому что от греческого кофе ночью не уснёшь. Киев такой огромный, здесь все так далеко, и не то чтобы в гости за три дня не пришёл ни один человек, даже на домашний телефон никто не позвонил. Интересно – почему? Может все знают, что Клава уехала? Неужели никому из их друзей не интересно, как Машенька живёт? Ладно, хозяйка уехала, но ведь и Вальдемару никто не звонит.

Линда плечом жмётся к «мужу», и плечо горит.

– Володь, а почему к вам за три дня ни один гость не пришёл, ни сосед хоть на чашку чая не заскочил? – Спрашивает она просто так, чтоб нарушить молчание, – У вас не принято по-соседски захаживать? Там же в статуте сказано, что вы «разом» с гостями разбираетесь.

– Какие соседи? – в голосе грусть и разочарование, – Видела бы ты наших соседей! Там одна Светка чего стоит, я её вообще выставил из дому. Я Клаве так и сказал: или я, или она, выбирай, кто тебе дороже. Повадилась Клавка моя к ней в гости ходить, как ты Говоришь – «по-соседски захаживать», так эта Светка ей стала мозги вправлять, в смысле говорить обо мне всякую ерунду, «зачем он тебе нужен?!» и всё такое. И «такой» я, оказывается, и «растакой». А Клавка оттуда пришла, чую спиртным от неё несёт. Раз, второй раз пришла, опять несёт.

Я пошёл до этой самой Светки и говорю ей: «Что это у вас тут делается?! Если я ещё раз увижу Клавку выпивши, ты об этом очень пожалеешь!». Ладно, Клавка перестала до неё ходить, а потом раз! Стала эту заразу саму к нам в гости таскать. А та всё со своим сожителем приходит. Он бутылку водяры с собой припрёт, думает я с ним за стол сяду водяру жрать. Это они решили по-соседски «семьями дружить». А, Клавка ж дура! Она как начинает для них столы накрывать, такие бабки тратит. Она это чтоб похвастаться делает. Не может просто приготовить, ей же выпендриться нужно, ей надо, чтоб на столе и то и сё, и чтоб вообще.

А к этим соседям пойдёшь – ну, несъедобно всё! Я не могу есть эту дрянь, которой они нас угощают, эти их свиные соусы, пережаренные картошки всякие. Это же свинина! Мало того, что само мясо гнилое, она ещё и вареная, и жареная и всякого там намешано, как каша. Продукт должен быть чистым без всякого мусора – рыбка печёная, или куриные крылышки печёные. Ну, можно лучком посыпать. Светка эта жрёт всё подряд со своим хахалем и водкой запивает, мне на них противно смотреть. Скажи мне, что ты ешь, и я скажу кто ты. Так вот они оба самые настоящие свиньи.

Линда слушала и не могла поверить, что сейчас о «соседке-Светке» так зло и с таким отвращением рассказывает всё тот же Володимир, который так интересно и интеллигентно говорил о Голосеевском лесе, и о Китайской Пустыни. Линда уже не знала как реагировать на его слова, она устала под него подстраиваться. Но молчание ещё мучительней, поэтому решила пожевать тему.

– Ладно, я поняла – Светка-соседка алкоголичка и твою жену спаивала, есть же у вас другие друзья, подруги. У Клавдии в школе явно есть сотрудники.

– Ой, про этих вообще не говори! Одна там училка физкультуры, я сам видел, как она мусор в лесу выбрасывала, и это вместо того, чтоб взять машину и вывезти его на свалку. Ещё училка! Чему она детей в школе научит?! Как мне с этим человеком говорить, если я не могу его уважать?!

– В общем да. Некрасиво она себе повела, – Линда тоже не любила, когда мусор бросают не в специально отведённых для этого местах, – но, ведь это же не показатель.

– Кому, может и не «показатель», а мне именно это «показатель». Да у неё все подруги такие пришибленные. Жирные, страшные, глупые как куры. Слушай, хватит про них, – он смело привлёк её к себе, – мы, наконец, с тобой остались вдвоём и будем о всяких глупостях говорить, а, Марго? – Он так произнёс её старую институтскую кличку, что у Линды в коленях снова заиграл нарзан. У неё всегда, если происходило нечто неожиданное, в коленках сперва появлялся нарзан, потом они подкашивались, – давай, давай, вылезай уже из машины, сколько можно нам тут сидеть? Уж и вечер наш с тобой скоро закончится. Так ты хочешь послушать об Андреевском спуске, а? Хоче-е-ешь?

«Хочу! Хочу! Всего хочу! Везде хочу! И на Андреевском спуске хочу тоже!»

Вальдемар на самом деле решил за несколько, подаренных им, часов показать ей все достопримечательности? Казалось, он всеми своими силами старался вселить в неё любовь, безумную, безграничную, вечную любовь, но не к себе, а к своему живому, дышащему как единый организм, городу.

– Вот это – самый исток Андреевского спуска, – начал он задушевным тоном, – говорят, Андреевский спуск вторая по значимости улица Киева после Крещатика, но лично для меня она первая. Спуск так и ведёт вниз прямо до Контрактовой площади на Подоле.

– Это ж на каком Подоле? О котором сам Николай Васильевич Гоголь писал, что там «ведьмы торгуют»?

– И всё то ты знаешь! – Его рука легла ей на затылок, – Нет, ты послушай, тут ещё много интересных мест будет. Так вот смотри…

Боже-шь мой! Гоголь, сам Гоголь говорил об этих местах, а Линда может их видеть, даже ходить по ним может. И он тут ходил, в смысле Гоголь сам. Сойти с ума… Самой себе узавидоваться И… и… и утопиться в Днепре.

… – верхний отрезок улицы существовал еще во время Киевской Руси, он соединял Старый Киев и Подол и пролегал между Андреевским и Замковым холмами.

Кто пять минут назад рассказывал Линде о «Светке-алкоголичке» и «жирных курах», ходящих в жениных друзьях? Пять минут назад он ненавидел весь мир. А сейчас… а сейчас любовь переполняет его.

– … по нему могли передвигаться только пешеходы и всадники. Улицу, то есть спуск назвали «Андреевским» в честь Андрея Первозванного. В летописи знаменитого на весь мир Нестора говорится, что после длительных попыток распространения христианства в скифских землях, около двух тысяч лет назад Апостол Андрей благословил склоны Днепра, и предсказал появление великого христианского города. На том месте, где некогда стоял Андрей, позже и построили церковь и назвали его именем, а в начале восемнадцатого века проезд расширили, и там уже могли разъехаться груженые телеги, запряженные волами.

После Октябрьской революции у Горисполкома хватило ума и наглости сменить Андреевскому спуску имя на «улицу товарища Ливера», но в конце Войны, где-то в году сорок четвёртом, улице вернули историческое название. На самом деле весь Андреевский спуск это улица-музей. Куда ни глянь, куда не кинь взгляд, на каждом шагу можно увидеть что-то интересное. Здесь ты находишься в параллельном мире, словно время вернулось на сто лет назад. Даже скажу тебе больше, здесь ощущение слоённого пирога, когда разные миры существуют одновременно и сами по себе так же, как и на Китайской пустыни. Есть люди, для которых не существует ни время не пространство и они запросто могут попадать из одного мира в другой. Вот идём мы с тобой здесь сейчас, спускаемся вниз, глядь! А внизу обозы с рыбой стоят и бабы гусями торгуют. Если спуститься от Андреевской церкви в самый конец можно попасть в парк, а вот тут, вон он справа, находится одно из самых таинственных и загадочных построек Киева. Это замок Ричарда.

– Удивительно украинское имя! – Линда хотела пошутить, но почувствовала, как в горле у неё пересыхает. Вообще на самом деле здесь было очень жутко. Вроде и самый центр города, и театр рядом, и не поздно, а людей – никого. Если только редкий прохожий, не глядя на них прошмыгнёт мимо. Странно всё очень и таинственно.

– Зря ты смеёшься! Кстати – «Львиным сердцем» этот Ричард, в отличии от его тёзки, рыцаря, жившего в двенадцатом столетии, был прозван потому, что всего-то на всего прятал в своём подвале евреев во Вторую Мировую.

– Да кто смеялся?! А что прятать евреев «всего-то на всего»?!

Вальдемар не шевельнулся. Он не слышал, когда не хотел слышать.

– У этого замка есть своя жуткая история. Замок построен давно, но в нём не могут жить ни люди, ни животные.

– Та лана! – Теперь Линда на самом деле пытается шутить, говорить глупости, но это совсем не помогает, и она чувствует страх всё сильнее.

– Вот тебе и «лана»! Ты будешь слушаться, или нет? Хватит хихикать, вникай. Так вот-документы гласят, что старинный замок появился на Андреевском спуске в самом начале прошлого века. Этот земельный участок вместе с домом принадлежал одному киевскому подрядчику Дмитрию Орлову. Вот он и воздвиг мрачное строение в стиле английской неоготики с остроконечными шпилями и зубчатыми стенами, с крытой галереей-лестницей, для наших мест нечто совершенно непривычное. Такая постройка, по его мнению, очень подходила для родового дворянского гнезда, хотя на самом деле дом изначально задумывался как доходный.

В доходных домах раньше сдавали квартиры в аренду, что-то вроде современных гостиниц, только в гостиницах живут по нескольку дней, неделю, а в таких домах люди жили годами, иногда всю жизнь в одном и том же. Сдавать квартиры в аренду считалось доходным делом. Но получилось не так, как планировалось. Подрядчик Орлов был застрелен, а дом его вскоре продан.

Сразу же после этого новый владелец доходного дома сдал квартиры внаем, а по Киеву распространились леденящие душу слухи о том, что в замке на Андреевском спуске поселилась нечистая сила. Слухи были вызваны пугающими звуками в печных и вентиляционных трубах, раздававшимися по ночам в коридорах и комнатах, а когда поднимался ветер, кровь у жильцов стыла в жилах. Городские обыватели были до смерти напуганы этим обстоятельством, многие боялись даже ходить по Андреевскому спуску, наиболее решительные угрожали разнести проклятый дом по кирпичику, уничтожить и привидения, и их ужасные голоса!

– И че-ё? – это уже точно не смешно. Линде окончательно загрустилось, внезапно захотелось домой к Иннеске с Машенькой, к чаю с конфетами «Ферреро Ронуар», к орешкам, которые Вальдемар заботливо насыпал в блюдечко и оставил на столе.

Ей не хотелось замка, в котором воет нечистая сила. Лучше как в прошлый раз кипяток в душе, чем вытьё призраков. И на самом деле безгранично странно эти телевизионщики снимают своё реалити «Новая мамка». Да, раза два она сварганила совершенно обычную еду, при этом никаких «греческих национальных обычаев», как обещала Оксана в Салониках, им не демонстрировала. Какой же тут «обмен культурами»?! Где он этот самый «обмен»? Ещё говорили, что ребёнку нужно заменить «мамку». Она со дня своего приезда пробыла с этим ребёнком ровным счётом час вчера, когда делала вид, что проверяет уроки. Вот и сейчас они поехали знакомиться с «ночным Киевом». Конечно, это совершенно замечательная мысль возникла у Иннески отпустить их вдвоём, но, как сказали бы немцы, или иудеи всё в том же Лейпциге: «Денкен айн маль логиш, битте (подумайте логически, пожалуйста (нем.).

Если верить Оксане, по-поводу «обмена секретами национальной кухни» и «знакомства с культурами», место Линды сейчас на диване, оборудованном режиссёром под зловещие «дневники». Они должны читать с Машуткой о привычках кольчатых червей в учебнике зоологии, а из духовки ползти, разрывающие ноздри присутствующим запахами розмарина с ригани, средиземноморские ароматы от самой настоящей греческой мусаки.

Тут же всё наоборот – Машка дома с Иннеской, считай, одна, а мы вдвоём, без ребёнка, здесь. Конечно, монтаж отснятого материала, а всё такие, это понятно, и, тем не менее, зачем столько часов съёмки? Огромные деньги втюханы в проект чтобы что? Две съёмочные группы по шесть человек, главные герои, расходы всякие. Кто этот проект финансирует, если он заведомо убыточный?! Или за счёт чего эти деньги в прогнозе должны вернуться к инвестору? В чём он выигрывает? Одни загадки!

Или вот ещё загадка: Вовчик в целом почти не занимается дочкой, на работе тоже плечи себе не вывихивает, чем же он на самом деле занят и на какие доходы заправляет свой «Лексус»? Может сейчас у него дела идут по-другому из-за съёмки? То есть – изменился его дневной график, или сейчас он не работает вовсе, дела переставлены, подогнаны под реалити, и большая часть его жизни скрыта. Тогда что это за «реалити»? «Псевтико» получается, а не реальное, то есть притянутое за уши, ложь и обман.

– Я сказала: «И чё?», – Линда уже на самом деле забыла, про что спрашивала.

Вальдемар очень сосредоточен.

… – а то, что только вмешательство одной очень влиятельной личности профессора Киевской духовной Академии спасло этот замок, и вот он до сих пор является украшением всего Киева.

– Вальдемар, – Линда окончательно устала. Она многое о Киеве услышала, даже из памяти вываливаются даты, названия, истории, – Вальдемарочка, домой хочу!

– Ты что?! Мы же только начали! Сейчас я тебе покажу самое интересное, смотри, это же дом-музей самого потрясающего писателя, который только мог жить в нашей галактике – Михаила Булгакова.

– А! Типа дурака?

– Ты что?! У тебя повылазило?! Ты соображаешь что говоришь?

– Отлично соображаю! – о! Как Линда была рада поквитаться за вчерашнее унижения! – Если я не ошибаюсь, кто-то ровно день назад всех врачей без зазрения совести назвал «дураками», там, в подвале у оранжевой тётки, торговки чудотворными кашами, из которых она при четвёртой стадии рака примочки делает.

– Послушай, Марго, я вчера совсем не это имел в виду…

– Да? Зато я «это» имела в виду! Слово «дурак» естественно тут не приемлемо, но то, что «Мастер и Маргарита» срисовано картинка в картинку с Гёте и называлось это в те времена «Фауст» не вызывает лично у меня никаких сомнений. И ещё, этот роман – упрощённая версия немецкого произведения, адаптированная для высокоморальных граждан СССР. Советским людям повезло, что их облагораживанием занялся сам Булгаков. В Европе для облегчённого восприятия, не отягощённого интеллектом, читателем рисуют комиксы, такие маленькие картинки, как раньше у нас в «Мурзилке» печатались с подписями внизу. Вот и у меня ощущение, что «мастер и Маргарита» это усовершенствованный русский комикс с «Фауста».

– Да как ты смеешь?!.. – Ей уже в который раз показалось, что Вальдемар хочет съездить ей по физиономии, но он наоборот внезапно остыл:

– Ты прости если я тебя чем обидел… Я понял – это ты мне назло сейчас говоришь.

«Отнюдь!», – Собиралась сказать она, но чтоб не нарываться в последнюю секунду прикусила язык:

– А-а-а-… вон что запел! Соображаешь! – Линда пока дразнилась, и в то же время восторгалась. Как не уважать человека, способного признавать свои ошибки и умеющего просить прощения?! Учились бы у него другие, строящие из себя умных и крутых. Даже из-за цвета стен у себя на кухне, когда делали ремонт, Линда с Эндрю вдрызг разругались и неделю не разговаривали вообще. Какое мужику должно быть дело до цвета кухонных стен?! Ан, нет! Настоял на своём и выкрасил кухню в цвет «гнилого яблока», в какой при совдепе красили железные двери гаражей.

– Птичечка моя Вальдемарчик! Ну я же тоже пошутила! Какая ерунда! И что ты рассказывал про Булгакова?

– Я говорил, это мой самый любимый писатель.

– И я очень люблю его рассказы.

– Рассказы? А, я думал тебе на самом деле нравится «Мастер и Маргарита».

– Если честно, то не нравится совсем.

– Почему?

– Не моё. Особенно с жиру взбесившаяся главная героиня, которая «постарела» от «горя и бедствий», поразивших её. Какие у неё «горе и бедствия» лично ты, как Вальдемар можешь мне объяснить? Что-то я их не заметила. Её на Лубянке пытали и «врагом народа» величали? На Соловки отправляли? Ой, тебя умоляю. «Горя и бедствий» в то время у любой её соседки было в сто раз больше, тем не менее, мужей, которые вкалывали денно и нощно просто так, без конкретных и весомых причин никто не бросал. Сибирь, вон застраивали, вечную мерзлоту зубами грызли, а у нашей бабы «горе и бедствия», которые она обсуждает со своей домработницей. Шла бы в онкологический диспансер судна за лежачими больными выносить, вот бы где нагляделась и на настоящие «горе» и на «бедствия».

Прошу заметить – принцессы Романовы в Первую Мировую сестрами милосердия работали и бинты раненным стирали. Вот где были «горе и бедствия». Знаешь, это чисто Булгаковское, для меня отвратительное восприятие женщины, и он пытается навязать его читателю. То есть, я понимаю, что именно такие женщины – эгоистичные авантюристки и эгоцентричные блудницы ему нравились. Это его выбор. Но, назови мне хоть одну причину, почему она должна нравится мне!

– И ты не стесняешься говорить, об этом?! Это же роман века! – Впервые Линда видела Вальдемара в такой бешеной растерянности.

– Я уже высказалась по поводу этой вещи, но ты мне не поверил. Прочти «Фауст», может начнёшь думать по-другому. И вообще, знаешь как говорит моя дочка о петрушке в супе? Она выловит её на палец, положит на край тарелки и начинает приблизительно так: «Меня учили, это петрушка, она очень полезная, в ней витамины, но Я её не хочу!». Возможно, «Мастер и Маргарита» считается романом века, даже скорее всего, но Я его не хочу. Михаил Булгаков сам был достаточно порочен. Его вторая жена, Елена, в своё время танцевала во французском кабаре, так что целомудренной не была и высокими моральными качествами не отличалась. Её жизненные принципы далеки от общепринятых христианских идеалов, и всё же третья смогла его увести, значит, была ещё более опытной шлюхой, чем танцовщица из кордебалета, с хваткой ротвейлера. У ротвейлеров если что в рот попало, челюсти защёлкиваются в замок, и он ни за что не выпустит добычу.

– Вот ты меня сейчас, Марго, удивила в очередной раз. Я уверен, на самом деле действительно не всем людям нравится этот роман, но признаться в этом позволят себе только единицы. Кто-то не сможет сформулировать свои мысли, или побоится показаться глупым, кто-то вообще не задумывается и соглашается, – Вальдемар усиленно тёр переносицу, стараясь осознать произошедшее. В его голове услышанное никак не укладывалось на полки, – знаешь, – помедлив добавил он, – наверное всё-таки хорошо, что ты не постеснялась мне это сказать, то есть ты не боишься в моих глазах выглядеть глупой, ты мне полностью доверяешь, значит мы друзья?

– Друзья, друзья, да не совсем! – Линда шутливо ткнула его кулаком в плечо, – Конечно, мы друзья, но дело не в этом и ты тут вообще не причём. Я просто не считаю нужным кривить душой и совершенно не боюсь высказывать своё мнение, если кто-то считает по-другому – пусть обоснует. Мне не страшно выглядеть самонадеянной хамкой. Бывает, человек чувствует подвох, но не смеет об этом вслух сказать.

Он очень консервативен, или слишком скрытен и стыдлив, а если спросить меня, эти черты характера одна является продолжением другой. Он и сам думает как я, но не может со мной согласиться в силу ряда причин. Поэтому. Я никогда не жду одобрения своим мыслям. Каждый человек имеет право на личное мнение, на собственный статус в жизни. Только нельзя из принципа фанатично упираться, в споре рождается истина.

У нас в Греции могут до потери пульса спорить о чём угодно, опираясь каждый на свои источники и авторитет и, кстати, никогда не дерутся. Это я чисто риторически, ладно? Поэтому мне совсем не сложно произнести «нет» там, где я это считаю нужным. Мы с тобой разные культуры, разные менталитеты, и мы иногда ругаемся вовсе не потому, что ты хороший, а я плохая или наоборот, просто ты – плохой, а я – хорошая. Мы раз-ны-е, вот и всё.

И потом, я сейчас не чтоб тебя позлить, я на самом деле, действительно не понимаю: почему Маргарита, которую рисует Булгаков, положительная героиня? Ты сам никогда не задумывался, почему в романе у Маргариты нет детей? Булгаков сделал её бездетной, чтоб грех её предательства был меньше. Она принадлежала исключительно самой себе, сама выбрала путь, сама его прошла, а вот если бы у неё был ребёнок как у меня, или у тебя, она бы ещё очень много раз подумала и засомневалась прежде чем пойти на сделку с самим дьяволом. Вот в чём дело, согласен?

Вальдемар стоял и смотрел поверх Линдиной головы, даже выше, чем шпили замка Ричарда, смотрел высоко в небо.

– У меня нет детей, – глухо и с расстановкой вдруг произнёс он.

На этом участке Андреевского совсем темно. Пацаны, что ли разбили фонарь? Линда не могла видеть его лица, но рука Вальдемара стала безжизненной, пальцы ослабли.

Машенька не твоя дочка? – Сердце сжалось от боли.

– Нет! Клава до меня уже была замужем несколько раз. Это результат одного из её многочисленных законных или гражданских браков. Она и сама толком не знает, которого из них.

Ах, вот оно в чём дело! Вот почему Вальдемар так равнодушен к успехам Машки. Всё это очень сложно. Не каждый мужчина способен принять и воспитать чужого ребёнка. Поругаешь, мать скажет – пристаёт, потому что не свой, не поругаешь, обвинит в равнодушии. Тут действительно ситуация не из лёгких, очень много нюансов.

– Ну, ладно, о детях поговорим потом, – она совсем не хотела ему делать больно, – дети всегда дети, свои, чужие не так уж и важно. Я вот снова о романе. Что именно тебя в нём интригует?

Линда ждала ответа. Но, Вальдемар не стал изменять своей привычке и отвечать, если ему не нравится вопрос.

– Ты извини, – Линда теперь очень старалась сгладить неловкость, – я не хотела не обидеть тебя, ни напомнить о неприятном. Может тебе импонируют такие свободные и дерзкие женщины, какой стала Маргарита? Но для личной свободы совершенно нет необходимости никого предавать. Можно сколько угодно делать вид, что ты свободна от общества, но освободиться от самой себя, жить в гармонии, как ты говоришь, могут только очень редкие женщины.

– Вот мы уже и подошли к дому-музею Булгакова.

«Наконец то Вальдемар снова начал сам рассказывать. Значит, проехали…»

– Здесь он жил и работал целых тринадцать лет. Это так называемый «Дом Турбиных». В музее восстановили интерьер всех комнат, который был когда писатель жил в нём. Там и сейчас есть парадная, гостиная с пианино, медицинский кабинет, комната его сестры Варвары, а так же комната самого Михаила Булгакова и героя романа Николки, – Вальдемар рассказывал дальше, словно не было вовсе того неприятного разговора пять минут назад. Голос его снова стал ровным, бесстрастным. Он на этот раз не стал дебатировать с Линдой и разъяснять ей то, что считал для себя прописной истиной.

– … вход в эту его комнату сделан через шкаф, с табличкой квартиры № 50 из нелюбимого тобой романа. Самое жуткое в этом доме – там сделано так, что из столовой через зеркало видно комнату, где умирал отец писателя. В этом доме совершенно явственное ощущение двух миров. Там даже в ясную и солнечную погоду кажется, что вечер. Человек в этом доме выпадает из реального мира. Знаешь, как я читал «Белую гвардию»? – Вальдемар совсем оживился, – Я всю её читал прямо здесь. Во-о-он там видишь окно? Я сидел и смотрел в это окно и каждую его строчку, каждую букву высматривал на этом Андреевском спуске. Там написано, скажем – «на мостовой чёрный камень с отколотыми с двух сторон боками». И я смотрю – вон же он! Это именно тот, который описан в романе!

– Нехило! Очень нехило! Это называется – пропитался Булгаковским духом насквозь. Даже попытаюсь сказать ещё более образней – ты им облучился. Теперь в тебе хроническая лучевая такая специальная болезнь – Булгакизм! Вау! Зацени, какие я ставлю диагнозы.

– Да…, Марго, ты умница, – Вальдемар говорил легко и спокойно. Отходчивость в характере – это огромный человеческий плюс.

Линда поёжилась от порыва сырого ветра, налетевшего невесть откуда.

– Замёрзла?! Совсем замёрзла?! О-о-о-! Надо тебя срочно согреть!

«Да-да-да! Уж извольте, согрейте меня, наконец. Давайте, погоняем наши мужские и женские гормоны, пока Иннески нет рядом и Татьяны с её двумя пучеглазыми камерами».

– Прикинь, Вальдемар, – Линда, делая вид что поправляет его костюм, касается воротника, отряхивает нечто невидимое с его плеча; кокетничает, хихикает, – сегодня ко мне подходит Андрюшка, ну наш вторая камера и говорит так, чтоб никто не слышал: «Если бы вы только знали, как мне нравится вас снимать крупным планом. У вас такие выразительные глаз. В них всё отражается, как в реке облака». Представляешь?

– Ого! – Он схватил её за талию сзади с полным намерением покружить.

Она пищала, делала вид, что отбивается, а сама прижималась к нему всё сильнее.

– Ах, так?! Ты без меня с Андрюшкой кокетничала? Да? С Андрюшкой?! Я ревную! Моя жена с чужим мужчиной баловалась?! – Он на самом деле закружил её, прижав к себе и обхватив сзади за талию. Так от избытка чувств ведут себя настоящие влюблённые когда им по восемнадцать лет.

– А-а-а-а! – Линда уже смеялась в голос, и от них испуганно шарахались редкие прохожие, – С ума сошёл? Андрей маленький! Это просто шутка-а-а!

– Я тебе покажу маленького-о-о! Слушай! – Он поставил Линду на землю, – Сейчас мы с тобой сходим в одно святое место. Оттуда город виден как на ладони. Красота неописуема. Там можно постоять, загадать любое желание, и оно обязательно исполнится. Только надо сосредоточиться и прислушиваться к тому, что будет происходить внутри тебя. И время подходящее – я думаю там уже никого не будет, поздно уже, то есть нам никто не помешает.

«Не помешает чему? Внутри живота так щекотно… Неудобно как то… А-а-а, плевать! Я хочу с Вальдемаром пойти на „святое место“, хочу загадать желание, потому, что я действительно достойна гораздо большего в жизни, чем имею. Он сказал „там не будет никого“? И пусть не будет!»

– Пошли! – В её голосе прозвучала уверенность. Всё кончено, она сделала свой выбор:

– А куда идти? Вверх?

– Вверх, но не по мостовой. Вверх в саму гору, налево. Там есть металлическая лестница. Она очень старая, целые участки реставрированы и заменены на новые. Если присмотреться, то даже в темноте видно, что некоторые металлические ступени протёрты до дыр от огромного количества ног, которые по ней поднимались и спускались. Эта лестница – восемьдесят метров над уровнем Днепра. Высокая, да? Сейчас она опустела, днём иногда по ней ходят, а вечером уже не решается никто. Тут остатки старинного кладбища.

– Так, ясно…, а какого мы туда идём, на эти остатки старинного кладбища? Зачем они нам? – Линда никогда не любила кромешную тьму.

– Марго, ты такая шутница! Неужели ты боишься встречи с покойником?! Ха-ха! Я думал ты смелая.

– При чём тут «покойники»?! – ох, таки удалось Вальдемару разогнать гормоны, а с ними и кровь! Линда чувствовала желание бежать хоть вверх по лестнице, хоть вниз по склону, лететь, орать, прижиматься, целоваться, и хотелось, очень захотелось испытать такое простое и понятное каждому мирянину чувство. Как давно у неё с Эндрю не было секса? Она уже и не помнит. «Супруг» предложил на горе? Ха-ха! На горе так на горе! Даже ещё лучше. Будет, потом, что вспомнить.

– Тогда догоняй, трепал её волосы, сушил губы и резал глаза, а ступенькам всё не было конца. Вальдемар же сказал – восемьдесят метров над рекой, вот и беги теперь на радостях в гору все восемьдесят.

Она рванула вверх, в полной темноте перескакивая то через одну ступеньку. То через две.

Ступени кончились неожиданно и вовсе не заасфальтированной смотровой площадкой, а обычным земляным валом, где не оказалось ни одного фонаря. Сам вал заканчивался глубоким обрывом, вокруг никого не было. Пьянящее ощущение полёта снова завладело всем её существом. Свобода и полнейшая безнаказанность. Зачем портить себе жизнь глупыми запретами?

Ветер, летевший над чёрным обрывом, хлестал Линду по лицу, а внизу как разорванное жемчужное ожерелье ярко горели, рассыпанные в ночи, огни города Киева.

«Тут же правда совсем, совсем никого нет!», – Линда, не обращая внимания на панораму города у подножья горы, вдруг снова испугалась не на шутку, но вовсе не древних мертвецов, почивавших под сенью каждого дерева на этой горе, а живого, находившегося в такой близи Вальдемара. Вот она стоит на обрыве и смотрит вниз на город. Если он только пальцем подтолкнёт её в спину, даже искать её будет некому, потому, что она здесь совсем одна! Во-обще одна! Потом при расследовании скажут, «в нетрезвом состоянии сама прыгнула с обрыва вниз». Мало ли что! Может муж в Салониках избивал её, тут она влюбилась в партнёра по съёмкам, и, чувствуя приближающуюся разлуку, не выдержала и наложила на себя руки.

– Красиво, правда? – Но, Вальдемар и не собирался её сталкивать вниз! Он сейчас совсем забыл про Линду. Даже близко не подошёл. Забыл про недавнее сплетение рук, про бешеный стук сердец, про одно дыхание, про объятия, про всё, про всё забыл! Он неподвижно стоял на вершине горы, выставив вперёд правую ногу, чуть согнув её в колене, подавшись всем телом вперёд, и как зачарованный смотрел вниз на, раскинувшийся у его ног, прекрасный город. В свете луны Вальдемар был похож на каменное изваяние, холодное и неприступное.

– Это одно из самых святых мест нашего города, – он вдруг обернулся в сторону Линды, – ты представляешь, первые захоронения здесь появились в середине девятнадцатого века, когда на этой горе обосновался Фроловский монастырь.

«Мда-с… – С тоской подумала Линда, – если опять про монастырь, то пожалуй, лучше бы вообще сюда не поднимались…»

– Сначала монастырские захоронения размещались на террасах горы, потом постепенно вся территория этой горы превратилась в элитное кладбище. Здесь хоронили только аристократов с Подола. Это тебе не просто так. Почти через десять лет на кладбище возвели и церковь Пресвятой Троицы. Кладбище тогда оградили забором, Если подойти поближе днём, сейчас в темноте не заметно, то остатки его до сих пор можно увидеть. После революции кладбище закрыли. Потом уже, почти перед самой войной хотели из него сделать парковую зону.

– Прямо на кладбище? Качели-карусели? – Линда вся на нервах, готова от разочарования разрыдаться прямо здесь, но старается взять себя в руки и говорить ровным голосом. Хотя обидно, до ужаса обидно.

– Ну, да. А, что советская власть первый раз что ли на кладбищах устраивает народные гуляния или разбивает парки? Вроде даже и сделали уже типа сквера, но на самом деле иногда продолжали и хоронить. В центре города, и тем более в парке заброшенные могилы смотрятся довольно странно, поэтому кладбище обросло множеством легенд и сплетен. Рассказывали, монахиня Фроловского монастыря…

«Господи! Сделай так, чтоб он ничего лучше Монахинь Фроловского монастыря в жизни ничего не встречал! У-род!»

– …монахиня, чтобы навести порядок на могилках, оправилась одна на кладбище. Когда она вернулась обратно, в монастырь ее с трудом узнали. За несколько часов старая женщина помолодела, покрасивела, постройнела и превратилась в совсем юную девушку.

– Да-ты-что?! – Раздельно с вызовом гаркнула Линда, – И постройнела за несколько часов, и помолодела?! Ясно.

– Да! – Вальдемар вызова не услышал, – В монастыре начался переполох. Все кинулись у неё расспрашивать, что да как произошло, но монахиня никому не отвечала, она только знаками показала, что отправляется к себе в келью отдыхать. На следующее утро монахиня не вышла из своей кельи когда ей было положено. Это вызвало подозрение остальных монахинь. Они стали её искать повсюду, но не нашли. Та монахиня без следа и исчезла. Вот такие вот истории рассказывают про эту гору!

Линда совершенно явственно чувствовала, как волосы на её теле шевелятся и руки покрываются «гусиной кожей».

– Да-ты-что?! – Слово в слово раздельно повторила она, – Тогда какого чёрта ты меня сюда припёр? – Голос громкий, без вибрации и дрожи. Она фыркает и поводит плечами, – Я так понимаю, целью нашей ночной экспедиции в восемьдесят метров над уровнем Днепра это поиск пропавшей полтора века назад покойницы?! Я думаю тебе поздно лечиться абтурированной водой из кухонной банки, потому, что ты больной на всю голову. Знаешь ли, ты сегодня все границы перешёл.

– Нет, цель нашей экспедиции в том, чтоб ты запомнила на всю жизнь какой красивый в это время суток город Киев! – Неожиданно резко закончил он и снова схватил её за талию сзади, – А вот как сброшу сейчас кого-то вниз, чтоб не задавал глупых вопросов! Вот смеху будет! Ну, всё, ладно, ладно, не сброшу! Я пошутил! – Вальдемар пригладил, растрепавшиеся, волосы, – Поздно уже. Давай поедем домой, а то Иннеска невесть что подумает.

«О! Да! Она подумает! А, что я подумала, тут никого не интересует? Нас беспокоят только Инкины мысли? Вот такого у меня ещё не было! Я «динамила» по малолетству, это да, такое бывало и не раз. Но, что б «динамили» меня?!

Хорошо сказал партнёр по съёмкам – этот «вечерний Киев» я безусловно именно на «на всю жизнь» и «запомню». Ну ты и … ну как тебя назвать?…Это даже позорней, чем когда твой жених с твоей подругой в платяном шкафу заперлись.»

Дома Машенька уже спала, растрепав косички и уткнувшись носом в цветок на подушке. До чего хороший ребёнок. Жаль, что Вальдемар так и не смог её полюбить.

Иннеска уставилась на Линду не во все глаза, а во всё лицо.

– Сигноми, девушка! (Простите. Греч.), – Линда была на грани нервного срыва, – Ты что надеешься на моём лице найти совершенно материальные следы грехопадения? Типа я наставила с Вальдемаром мужу рога, и у меня теперь прямо во лбу растёт хобот? Не надо на меня так смотреть! Ничего не было. А как же! Нам нельзя по условиям контракта! – Зачем-то желчно добавила она и, развернувшись на каблуках, пошла облегчать холодильник.

Третий день съёмок оказался не менее ёмок, чем предыдущий.

Четвёртый день реалити

– Доброе утро! – Иннеска не вытерпела первая. Она битый час громко возилась со своей сумкой, громко застилала постель, громко наносила на лицо макияж в надежде, что Линда проявит сознательность, сама проснётся и не будет лежать посреди салона как копчёная колбаса на Привозе. Агась! Счас! В кои веки ей подмастило пожить целую неделю в своё удовольствие, без маминых воззваний, типа: «Что за девочка такая, прямо я не знаю?! Посмотри который уже час! Разве нормальные девочки спят в выходные до девяти утра?! Они встают пораньше, умываются, одеваются, готовят всей семье завтрак, прибирают, суетятся. Ну, ты же д-е-е-евочка!». После замужества ничего не изменилось, всё то же самое проделывал Андрей, и от этого, надоевшего за всю жизнь, «е» в середине слова Линде до спазмов в конечностях хотелось затолкать ему в рот большой кусок своей простыни, чтоб он замолчал. Так что Инка себе льстила, в светлой надежде пробудить в Линде совесть.

– Доброе! – Линда высунула только голову до носа и принципиально молчит, вынуждая Инку играть на своём поле.

– Сегодня у нас интересный день!

«Да, а все предыдущие дни были у нас „не интересными“. Они были такими „не интересными“, аж до сих пор по телу мурашки ползают».

– Да, неужели?! – Линда сменила тактику и решила немного побыть «ироничной стервой».

Роль «стервы» она примерила на себя впервые когда стала писать для Ингиной газеты сатирические памфлеты, но пользовалась этой ролью крайне редко. Сегодня вот, Линда решила поупражняться в остроумии. Это всё со вчера! Если б вчера ей не было так страшно и плохо на этом заброшенном могильнике, она бы сейчас бы никому бы не дерзила бы. А этот гад, который весь день клялся в вечной любви и верности, даже не поцеловал её! Только сделал вид, что обнимает, а сам…

Теперь для восстановления потерянных сил, надо уйти в себя, оставив обществу пустую оболочку, а ночная Линда с морским отливом ляжет на дно и залижет ранки. Послезавтра – последний день съёмок и слава Богу, а их несчастные восемьсот евро плевок в лицо за такую работу. Послезавтра ей надо быть на высоте. Послезавтра прилетают Эндрю с Клавой, телевизионщики им устроят «круглый стол», где произойдёт «разбор полётов». Ночью, после «стола» – аэропорт Борисполь и почти утренний рейс на Афины уже вместе с мужем. Как быстро пролетело время! Вроде бы она только вчера рассматривала цветы на вальдемаровском заборе, а послезавтра – конец съёмке.

Линда вроде бы и не хотела, чтоб съёмка заканчивалась, но с другой стороны во всём теле поселилась такая смертельная усталость, такое желание отделаться поскорее от всех эти камер, дневников, от выверивания каждого своего слова и прочей дребедени, что казалось сил уже нет ни на что. Почему она должна им верить? Может они только делают вид, что у них две камеры, а сами насовали «жучков» везде, даже в туалете? Может они все двадцать четыре часа подслушивают, подсматривают, может именно поэтому она себя чувствует подопытной крысой, где главный лаборант, приводящий в действие электрические разряды – это вовсе не Вальдемар, и даже не Иннеска и Таня вместе с их переговорными устройствами, а кто-то, кого она ни разу не видела… Ну, как в полиции на допросах. Там есть такие стёкла, вроде как ты смотришься в зеркало, а с противоположной стороны прозрачное стекло. Линда такие штуки видела в кино – тебя допрашивает следователь, типа ты с ним сидишь только вдвоём, на самом же деле тебя ещё видят десять человек, а ты видишь только одного следователя. Вообще-то нельзя сказать, что она «одного Вальдемара видит». Линда «не видит» даже Вальдемара.

Вальдемар, скорее всего, сам на крючке и очень чётко следует каким-то строгим инструкциям извне. Даже вчера на той самой горе, где они были совершенно одни, и она практически отдалась ему со всей страстью и необузданностью натуры, а он, он, совершенно не думая о том, что они тут мужчина и женщина, размышлял о чём то другом, но для него более важном и вид у него был такой, что казалось партайгеноссе собрался возглавить ни много ни мало – Четвёртый рейх. Там внизу у подножья горы только факельного шествия не хватало, а рожа его уже вполне соответствовала. Ладно, подкопим сил на завтра, перекантуемся внутри себя. Завтра я лично вам устрою, громыхну заключительный аккорд «Поэмы экстаза».

– И что ж у нас такого «интересного», Инночка? Марик на мне жениться обещал, так неужели решил прямо сегодня?!

– Нет, сегодня он не женится, – Инка даже не улыбнулась, – сегодня мы по программе должны менять правила, но так как у нас с самого начала всё пошло не так, правила отставили вообще.

«Значит я правильно поняла – что-то пошло не так и, кажется, Иннеска, посоветовавшись с кем то гораздо выше, получила строгие инструкции, – то есть мы больше статутом не пользуемся, и я свои пожелания не высказываю.»

– Создаём модель обычной, среднестатистической семьи. – Она продолжала объяснять, – и там как карта ляжет. Ну, вот например – ты сегодня должна помыть «мужу» машину, потому что это надо было сделать ещё позавчера. Потом вы едете по работе, то есть Вальдемар, как риелтор должен показать клиенту одну квартиру в центре города, а оттуда – в сауну. Такая программа тебе подходит?

– Ну, если у меня нет шансов попасть ни в Лавр, ни в Лувр, ни в какой музей вообще, давайте заменим очаги культуры сауной. А, что? Тоже «культура» своего рода, – Линда снова съехала на «стерву», – И там тоже есть на что глаз положить, правда? Гы-гы-ыы! – Линда гнусно захихикала.

– Уверена, тебе понравится. Давай готовиться! – Иннеска уже дорисовала своё и без того прекрасное лицо и стала стаскивать ночную пижаму. Тело достойное лучших ваятелей античной Эллады. Вот так вот, блин, насмотришься, и становится грустно-грустно…

– Давай! – с радостью согласилась Линда и стала ещё внимательней наблюдать, как Инка ногами делает балетное «кудепье», поднимая стопу и вытягивая длинные пальцы ног, чтоб надеть колготки.

В целом, хоть «дружина ёому», как прописано в статуте, вроде бы и «не дозволяе ани мити чашку писля себе», оказалось Вальдемар ещё может и умеет погладить себе, прибраться, при готовить, что делает с нескрываемым удовольствием. Вот сейчас он слышит, что Линда проснулась и обязательно, прям сто процентов принесёт ей сейчас кофе в постель, хоть в глубине души привычку Линды, начинать утро с чашечки греческого кофе, не одобряет.

– Майне Гелибт! – Вальдемар не вошёл весь, просунул только голову в проём двери. Он любил обращаться с «супругой» на языке Гёте. Ему, видимо, казалось, таким образом он становится ближе к отцу германской философии, – Майне Гелибт, – нежно повторил она, – королева Марго! Там в помойную яму надо отходы снести, чтоб не сгнило в мусорном ведре перебрать, разложить по мешкам всё по отдельности. Целлофан в синие ведро, пищевые отходы в компостную яму. Рассортировать надо мусор поскорее… ах, да: твой кофе стынет! Принести?

– Что? Мусор? – Линда смотрит на него уничтожающе, как настоящая королева.

– Нет, «помойную яму»! – Вальдемар гордится своим остроумием.

– Ах, отнюдь, мой маленький шалунишка! – Она снова меняет тактику, дрыгает ногами и лёгкими движениями кокотки взбивает волосы на затылке.

Серёга со своим «дальним планом» подпёр спиной стену, чтоб не качать камеру, когда будет смешно.

Это такое вот началось четвёртое утро съёмок.

Страницы: «« « ... 56789101112 » »»