Буковый лес Будакиду Валида

– Ладно, ладно… если ты сам сварил для меня, то неси сей напиток богов.

Крутой кофейный кипяток вливается прямо в кровь, и от этого тело пропитывается истомой, становится гибким, кошачьим, невесомым. У Линды низкое давление, и от крепкого кофе ей всегда хочется потянуться и спать.

– Марго, – Вальдемар принёс в большом гранённом стакане свою воду с лягушачьей икрой с кухонного окна и примостился в кресле около дивана. Пил он маленькими глоточками, мелко проглатывал, явно наслаждаясь тончайшим вкусом «полезных ионов».

– Смотри, значит так: чтоб мне не возвращаться за тобой обратно, ты сперва моешь мне машину, потом собираешь вещи для сауны, потом мы вдвоём показываем клиенту квартиру, и часов после шести на весь оставшийся день я и ты идём в настоящую украинскую баню. Ты была когда-нибудь в настоящей украинской бане?

«Вот не задолбался он у меня постоянно спрашивать, где я была и что видела?! Да! На Украине я не была, а в украинской бане, как не парадоксально – была. Была когда отдыхала в Гваделупе.»

– Ой, как интересно!!! – Чтоб не надерзить уклоняется от ответа Линда.

– А машину ты мыть умеешь? – Вальдемар хитро вглядывается в лицо и, поправив ремень на брюках, кокетливо расстегивает верхнюю пуговицу рубашки. Типа – жарко ему, типа – он взопрел. Эх! Были бы усы как у гусара, точно бы сейчас провёл по ним чуть согнутым указательным пальцем. Но усов нет! Гусар есть, а усов нет! Ха-ха-ха!

На самом деле она очень часто ловила себя на мысли, что позы, жесты, мимика Вальдемара выверены, продуманы до мелочей. Вот же умеет себя преподать, можно подумать, он над этим долго работал. «Ах, ты ж чёрт! – Линда ошарашена своим открытием, – Его на самом деле обучали искусству флирта!». От своего открытия её бросает в жар: «Но, зачем? Для простого риелтора, и даже менеджера по продажам это уж слишком». Ах, ты ж… Хорошо, посмотрим, – успокаивает она сама себя, – посмотрим, кто из нас дольше выстоит.

Она, высунув самый кончик язычка, облизала им края кофейной чашечки с налипшей пенкой, чуть закатала вверх длинные рукава ночной рубашки и бесстыдно выставила на показ тонкие, беспомощные запястья с чувственными, розовыми кончиками пальцев.

«Как вы к нам, так и мы к вам!»

– Машину помою, если есть резиновые перчатки, – она, сидя на белоснежный простынях, поднимает обе руки повыше, как бы рассматривая свои вытянутые фаланги с миндалевидными ногтями. Широкие рукава ночнушки падают к плечам, обнажив идеально гладкую кожу, – если есть резиновые перчатки, то умею, – повторяет она.

Смешок мелкими нотками катится по комнате. Тьфу ты! Ну дура-дурой!

– Найдём! Не переживай! Там в гараже много всякого, – Вальдемар отворачивается и одним махом, не пережёвывая, проглатывает остаток воды из стакана.

Оказывается, всё давно приготовили к съёмке. В гараже нашли большущие резиновые перчатки, и даже короткий непромокаемый фартук. «Лексус» стоит наготове, выведенный из гаража, с открытыми дверями, победоносно поблескивая всеми своими никелями. Андрей и Серёга устанавливали штативы и тихо переговаривались.

Съёмочная группа вообще всегда всё делала бесшумно. Они даже корм в обед глотали, не пережевывая. Так бывает, когда в соседней комнате лежит многоуважаемый покойник, и на этот раз «многоуважаемым покойником» из соседней комнаты, несомненно была… Блин! Ну и мысли в голову лезут…

«Чего надеть то, не ясно, всё промокнет по любому. Ну так и надо сразу мокрое надевать!», – Решила Линда.

В самделе: как эти машины моют? В жизни ни одной не мыла. Наверное, надо как посуду – сперва намылить, потом смывать и вытирать. Только почему она должна её мыть?! При таких деньгах, как у Вальдемара, можно себе позволить не то что мыться пять раз в день на бензоколонках, можно построить личную помойку с личными помойщицами. Значит, и этот акт был выдвинут искусственно, и съёмочная группа ждёт провокации или шоу. Хорошо! Я выбираю шоу!

Линда с тоской выглядывает в окно и тянет время.

Вальдемар вставляет ключ в зажигание, включает радио и… Фруктовая улица залилась музыкой из знаменитого фильма со стриптизом «Девять с половиной недель». Гимн женской красоте тёк сочной рекой по мостовой, отражаясь от толстых каменных заборов, возвращаясь в слушателя, будя тем самым красивые инстинкты и пробуждая желания…

И опять – ни одни ворота не открылись, ни одна форточка не распахнулась, чтоб взглянуть что же это там у соседа делается. Может там свадьба чья-то? Женихи бегают в галстуках и с розами в петлицах, невесты разные, или ещё чего поинтересней. Ладно в статуте жирными буквами прописано – «донька не ходить гуляти, адже на це не висточа часу», но должна эта семья иметь хотя бы приятелей! Не могут все подряд быть «жирными курами», как изволил выразиться Вальдемар. «Донька гуляти не висточае», но соседские девчонки должны существовать?! Такие, которые весёлые, любопытные, курносые и с веснушками. И другие люди, тоже должны на этой улице жить, когда мы вечером приезжаем, во всех окнах горит свет. Если у нас в Салониках снимает телевидение, соседи «Сорочинские ярмарки» устраивают, которые называются «Панигири», с дрессированными медведями и «Сиртаками» на весь район. Если бы мыли машину, соседи подбегали помочь, обливались водой, ор бы стоял невообразимый. Здесь зрителей и помощников нет, придётся выделываться только для съёмочной группы, а жаль, Линде нравятся большие аудитории.

Таня с Иннеской перебирают ногами. Зябко поутру. Линды всё нет. Камеры ждут. Всё всерьёз, правда придётся мыть, козлячий дых!

Так, как вырядилась Линда для «автопомойки», наверное всё-таки заставило соседей прильнуть к окнам, при этом поставить ноги на «раскорячку», чтоб центр тяжести опустить к земле и стать устойчивей.

Чёрные в облипочку лосины подчёркивают выдающийся Линдин зад. Такие телеса мог в своё время изобразить со знанием дела исключительно великий Рембрант. У Линды влажные, как говорят греки – «секси» волосы, беспорядочно разбросаны по плечам. По ним стекают капли воды прямо на её архитектурные излишества и это, в общемировом понятии, создаёт ощущение «чистоты» и «плотских соблазнов». Белые ботфорты на высокой платформе прикрывают колени. Глаза закрыты от солнца тёмными солнечными очками, или не от солнца, оно пока не появилось, а чтоб самой не заржать в голос. Всё это великолепие довершает лёгкая, почти прозрачная кофточка с пуговичками, затянутая на поясе и дающая полную свободу огромному, как в немецких порно фильмах высокому бюсту. Конечно, если надеть чёрный свободный свитерочек, то какой там у Линды размер верхнего плечевого пояса вовсе не заметно, но если захотеть показать, да ещё снизу в лифчик подложить две пары скрученных колготок, то очень даже и заметно.

Линда вдруг вспомнила, что как-то смотрела фильм про американскую мойку машин. Почти обнажённые девицы елозили вдоль корпуса и окон автомобилей, размазывая жидкое мыло по, при этом смачно водили упругими ягодицами по выхлопной трубе и другим выпуклостям. В кино рассказывали, это очень дорогие «автопомойки», и мужчины туда ездят исключительно посмотреть на голые телеса, прижатые к стеклам, потому что на самом деле голые телеса моют машины очень некачественно. И чего бы Линде самой не показать мастер-класс, если есть чего показывать?! Машину она вымоет тоже хреново, потому что просто не умеет её мыть. Всё равно за прогулку на танке и щёлканье лямками от лифчика придётся отвечать перед мужем и всей его иудейской роднёй из прекрасного Лейпцига, стало быть – никакой разницы нет за что отвечать, только за танк, или ещё и за «помойку».

Линда под музыку высокого назначения, поднимая колени в сапогах к животу, торжественно, с видом заправской стриптизёрши, нарезала два круга вокруг припаркованного «Лексуса», то водя по нему пальчиком, то отклячивая свой фигурный зад, то, заточённый в латекс, перёд. Потом, набрав обороты, начала вытворять такое, от которого Таня совсем запамятовала, что изначально сие мероприятия на бумажке в программе дня значилось под банальным грифом «мытьё машины». Забыв, что на ней тёмные очки, Линда закатывала глаза, ложилась животом на капот, вихляла, готовыми лопнуть на крупном заду лосинами, томно водила тряпкой сверху вниз и ни разу снизу вверх. Ей почему-то казалось, что так сексуальней.

Камеры не могли выразить чувств! Живой звук шёл с микрофонов, прикреплённых к ней и Вальдемару. Он стоял совершенно ошарашенный, действительно не зная, а что теперь делать ему? То ли разыграть для камер сцену «увещевания», мол: «Как смела ты, жена моя, мать моих детей?!», то ли подыграть и тоже устроить приват-танец?

Музыка всё не прекращалась. Не радио это, что ли? Специально на реверс включили? Кто теперь знает. Уже танцевать надоело.

Сделав очередной круг, Линда дошла до выхлопной трубы. Она снова повиляла задом, то приседая, то вставая с корточек на прямых ногах, потирая переднюю часть голени пальцами в огромных садовых перчатках, потом, как бы дойдя до кульминации, двумя резкими движениями сдёрнула с себя резиновые перчатки, сперва одну, потом вторую и эти перчатки сошли с рук так вызывающе, как иногда не сползают дорогое нижнее бельё…

Телевизионщики выли в голос. Они, видно, решили, что потом на посторонние звуки наложат музыку.

Линда обнажёнными руками взялась за выхлопную трубу, выставив напоказ свои тонкие голые кисти с длинными, нервными пальцами врача-стоматолога, а пальцы стоматолога умели работать…

«Зрительный зал» замер в ожидании, словно выхлопная труба на самом деле должна была чем то выхлопнуть, забрызгав всех.

Наконец свершилось чудо, и музыка закончилась.

– Браво-о-о!

Они не выдержали! Они целовали Линду, забыв выключить камеры…

– Спасибо вам! – Серёжа-дальний план – впервые за всё время съёмок с ней заговорил, – Спасибо за удовольствие с вами работать. Я каждый день просыпаюсь и бегу на работу с огромной радостью, потому, что общение с вами бесценно. Вы – Жванецкий, Задорнов и Мерлин Монро в одном лице.

– Ха-ха-ха! Два против одного! Значит во мне две трети мужского? При-ико-о-о-льно-о…

Линда отшучивалась, пытаясь скрыть смущение и радость.

«Ого! Неужели, правда?! Вот я жила, жила и могла не услышать никогда таких слов в свой адрес. Даже если врёт и вовсе так не думает, всё равно приятно!»

– Что ты, Серёжа! Это тебе спасибо за терпение! – Подчинившись какому-то внезапно налетевшему порыву нежности, Линда сама обняла его.

Линда не заметила, с какого именно времени съёмочная группа стала относиться к ней по другому. Они теперь всё время благодарили, делали комплименты, хвалили, обнадёживали, поощряли, были к ней внимательны, она постоянно ощущала их поддержку, иной раз даже дружеское сочувствие. Когда по сценарию попадались в не совсем привычные ситуации, Линда видела, на сколько вся съёмочная группа переживает за неё и желает поскорее благополучно выпутаться. Они волновались за неё, помогали, старались всё время подчеркнуть свои симпатии. Линда была безумно рада, что нашла себе новых друзей на всю жизнь!

Мытьё машины закончилось. Можно идти переодеваться. Ой, а сапоги совсем промокли. Придётся весь день ходить в новых кроссовках.

Линда, аккуратно перепрыгивая через лужи, идёт к дому по узкой тропинке мимо деревянного забора.

– Эй, ты! Грека, или как тебя там? – Мерзкий шепот ползёт не понятно откуда.

«Ничего себе! Это мне?! Это про меня?!» – Линда думает, ей померещилось. Она вся вымокла и очень, очень хочет поскорее попасть в дом.

– Я здесь! Сюда смотри! Да не туда! Наоборот влево, в сторону задней калитки!

– Кто тут? – Линда тоже понизила голос. Она в недоумении вертела головой, стараясь понять, откуда её зовут.

– Говорю – смотри в сторону забора, я сейчас отодвину доску и увидишь.

«Караул! Как в лучших традициях детективного кино. Кто там лезет то?!»

– Ниже смотри. В дырочку… Тута я, – голос всё ближе, всё противней.

Линда немного пригибается, чтоб обнаружить источник звуковых колебаний и чуть до пояса не проваливается в говорящий рот. Судя по помаде с катышками цвета французского «Бордо», это женщина.

– Вы кто? – Ещё раз спросила она, присев на корточки прямо у кустов смородины. Когда-то бывшие голубыми, глаза с опухшими веками на секунду вспыхнули и снова исчезли за пожухлыми листьями куста. Не окрашенная заборная доска, висевшая на ржавом гвозде снова съехала на своё место, как если за ней никого не было.

– Хто? А, нихто! Ты другоя слухай!

– Какоя «другоя»? Судя по запаху алкоголя с утра, вы – соседка Светлана, да? – Линда проявила чудеса прозорливости, – Я догадалась! Вы – именно та соседка, к которой Клавдия бегала в гости и поэтому и чуть не спилась. Мне Володимир всё про вас рассказал.

– Ты, девка, вот чаво… – словно не услышав обвинений в алкоголизме и «спаивании» «молодух», продолжила взахлёб заборная доска, – ты беги из ентого дома и больше тудой ни ногой! Быть беде, чуешь? Быть беде, тебе кажуть!

– Вы снова пьяны, не так ли? – Линда и сама могла приложиться к бутылочке, но разговаривать с нетрезвыми женщинами на самом деле не умела.

– Беги, ой жалеть будешь, что не послушала. Клавку он бил за шо она иго не слушалася. Вин и Машеньку угробить, супостат треклятый! Кровопийца!

– Ты что там делаешь?! – За спиной Линды стоял Вальдемар и с удивлением рассматривал как Линда совершенно мокрая, в белых ботфортах на платформе сидит на корточках перед забором.

– Я?! Сижу тут! А чего ты мне, Володечка, ни разу котика вашего не показал? Я смотрю – в статуте про него сказано, а показать не показываете, – замурлыкала она.

– А-а-а… так это не наш. Наш ещё неделю назад загулял. Это приблудный, соседский, наверное. Они его не кормят, вот он и повадился к нам через забор лазить, всю смородину загадил.

– Д-а-а-а? А я думала это твой! – Она специально сказала не «ваш», а именно «твой», чтоб подчеркнуть, кто в доме хозяин, чтоб Вальдемар даже подкоркой был уверен, что «всё» тут исключительно «его».

– Ой, ты моя рыбонька! – Подкорка информацию всосала без запинок, а хозяин подкорки был совершенно не в себе от, только что завершившегося, «помоечного» шоу и «обожания» домашних животных, – Ты только скажи чего тебе хочется и всё твоё будет. Дай, я тебя обниму, моё солнышко, прижмусь к тебе покрепче, калиночка моя.

«Эк тебя развезло, Вальдемар. Как изволил в своё время выразиться наш древний Диоген из бочки: «Всё течёт, всё изменяется». Всего три дня назад ты проел мне плешь своей любимой «Клавонькой», и я думала ты просто мерзкий подкаблучник. Всего четыре дня прошло, и ты забыл, как её звали. Да, видно оч-чень придирчиво на киностудии подбирали тебе партнёршу. Год целый подбирали. Но, у меня не было цели ни очаровывать тебя, ни привязывать к себе. Я не знаю от чего это произошло, ровно как не знаю кому это было надо.

Здесь всё не так. Вон как соседка Светлана заботится о своей подруге, и «бечь» из дому советует. Неужели у всей этой программы только сексуальная подоплёка? Может они изучают какой-то вид психотропного оружия, в смысле – во время съёмок постоянно воздействуют чем-то на мозг, может даже этими уродскими кашами с толстухой в оранжевых губах, куда мы вчера ездили? Может фармацевтические компании спонсируют эту программу и изучают на живых людях дозировку новых препаратов под видом этих каш? Может, изучают какое количество препарата надо вбухать, чтоб, внушаемость человека повысить в несколько раз?

Или другое – всыпал мне в кофе ложечку сладкого порошка, а это оказались толчённые женские половые гормоны шимпанзе, и повисла я у партнёра на шее, забыв обо всём на свете. Всыпал полторы ложки – устроила стриптиз прямо у памятника Богдану Хмельницкому и так далее. Да, не бойся, не бойся тётя Света, не пересплю я с вашим «Володенькой» и уж тем более не заберу его у вас с вашей собутыльницей Клавой. Сто лет он мне не нужен. Нет, больше – тыщу лет не нужен. Вот закончатся завтра съёмки, оплатят мне эту неделю маразма, и укачу я с законным мужем в родные Салоники, и забуду я, тётя Света, как вас всех тут звали.»

При воспоминании о Салониках настроение стало портиться. Эндрю в эту минуту показался таким чужим, таким далёким, что Линда даже не представляла себе, как они снова будут жить под одной крышей. После всего, что было здесь, после такой высокой оценки её как личности, после недели свободы снова салоникская квартира три на четыре и супруг, лениво жующий на диване зёрнышки граната, которые Линда для него и купила, и принесла, и почистила?! А, вот о Сашеньке надо стараться не думать. Осталось совсем немного, они очень скоро увидятся, только надо надеяться, что у неё с «новой мамкой» всё сложилось хорошо.

– Готовы, или нет? – Иннеса была тут как тут, и Андрей-вторая камера дышал «помощнику режиссёра» в затылок.

– Едем, конечно! Вот моя гелибт немного задерживается, – Вальдемарчику неловко, – секундочку потерпите, – «второй муж» распахнул перед Линдой дверь в дом и, пропустив её вперёд, вошёл следом.

– Вы с Владимиром снова едете вдвоём в его мытой машине на работу, а мы приедем снимать прямо в сауну. Линда, ты бы оделась потеплее, а то погоды сейчас обманчивые, знаешь, как быстро можно простыть? – Таня чудесным образом оказалась дома первой. Как она успела туда попасть?

– Хорошо! Я только сейчас мокрое вывешу на улицу и можно ехать.

– Всё, расходимся, – Таня мимоходом отправила в рот конфетку, взяв её со стола на ощупь.

Как быстро проходят и забываются обиды. И снова от видов прекрасного города на Линду сошло благолепие. Она простила Вальдемарке все его глупые штучки, потому что на самом деле «важно то, чего не увидишь глазами». А её партнёр по съёмкам по сути своей очень хороший и добрый человек. Он на самом деле беспредельно близок Линде духовно

Как им нравилось ехать вдвоём, не проронив ни слова. Только когда встречаются такие, на самом деле родственные души, можно молчать часы напролёт. Молчать не в напряжённой тишине, ущербных чужаков, молчать не от того, что нечего сказать, не от зашкалившей гордыни, а от духовного благолепия, от счастья ощущать рядом свою вторую половинку.

Вальдемар в машине включил проигрыватель, и проникновенный французский шансон завершил в просторном салоне «Лексуса» иллюзию старого, провинциального кафе где-то на тихой окраине Парижа, живущего своей, особенной жизнью, без катастроф и воин, без боли и несчастий. Линда даже показалось, что в машине запахло круасанами и чёрным шоколадом. Зачем слова? Греки говорят: «Логия ине фтохья»! «Слова – ничто!» Они наслаждались присутствием друг друга, как раскалённая пустыня наслаждается, впитывая в себя первые капли дождя, дарящие прохладу усталым пескам.

– Далеко ещё? – тихо спросила она, хотя ей и было всё равно. Спросила опять просто так, чтоб ненадолго нарушить молчание. Вот так бы и ехала, и ехала с ним всю свою жизнь, медленно и величаво, пропуская вперёд глупые спешащие машинки и любуясь на золото украинской осени.

– А ты знаешь, куда мы завтра с тобой пойдём? – Тихо спросил он. В голосе всё – и бархат мимозы, и терпкость спелого граната.

– Нет… – отвечать трудно. Совсем не хочется открывать рот. Ничего не хочется. Не хочется думать, вспоминать, строить планы… Хочется только быть с ним рядом, слушать его, видеть его, подчиняться… Нет! Подчиняться пока не хочется!

– Мы завтра пойдём с тобой на одну гору. Это тоже святое место. Я очень давно хотел туда сходить. Там есть одна поляна, если на ней постоять, сосредоточиться и загадать желание, оно обязательно исполнится, каким бы на первый взгляд несбыточным не казалось. Это мой тебе будет подарок.

– А ты ходил туда с Клавой? – Вопрос ни о чём. Какая разница на самом деле «ходил, не ходил»? Всё это из в прошлой жизни.

От имени «Клава» Вальдемар поморщился, словно речь шла о дохлой кошке.

– Завтра когда увидишь это место, сама поймёшь. Давай не портить наш прекрасный день глупыми разговорами.

– Чего это они глупые?! Если я не ошибаюсь, речь, на секундочку, идёт о твоей законной жене – Клавдии Иванне Мирошниченко, урожденной Пупко, учителке начальных классов…

– Да, это так, но… давай потом? Сейчас так хорошо. А то будем дальше о твоём муже, потом ещё о чём то …Не ко времени всё это. Я сейчас принимаю очень важные решения в своей жизни. Поэтому – не будем, ладно?

– Как скажешь! Не будем, так не будем.

– Вот за это я тебя люблю!

– Та ты шо?! – Линда опять встрепенулась и кинулась разыгрывать представление.

– Тихо, тихо, тихо… а то мы тут мимо проедем. Постой, нам вот тут надо свернуть, а вот сюда встать. Осторожненько, осторожненько… Всё, приехали.

Вальдемар повернул ключ в зажигании, и отстегнул ремень безопасности.

Они вошли в подъезд многоэтажного нового дома. Два секьюрити в чёрных куртках за толстым, пуленепробиваемым стеклом сдержанно кивнули. Постройку, или ремонт закончили очень недавно, в лифте на полу стоят металлические банки с краской и воняет мокрой штукатуркой.

Он обнял её сильным движением крепких рук и рывком притянул к себе. Она про вчерашнее забыла, всё забыла от начала до конца. Вчера было рано. Он точно знает что делает. Сегодня – новый день, сегодня всё будет хорошо!

Краска бросила ей в лицо, она, смущаясь, не смея шелохнуться, опустила глаза в ожидании чуда.

– Вот мы и приехали!

Скоростной лифт поднялся слишком быстро, и подкравшееся чудо не успело произойти. Лифт остановился так мягко, словно не ехал вовсе. Двери снова открылись прямо в квартиру.

Такого не бывает! С ума сойти! Наверное, это и есть то самое знаменитое булгаковское «пятое измерение», только в отличии от «нехорошей московской квартиры» здесь широченные мраморные ступени поднимались, переплетаясь друг с другом в форме двойной гигантской спирали ДНК. Пока квартира не продана, заботливые руки прикрыли их прозрачным целлофаном. Но, разве простой смертный может навредить белоснежному греческому мрамору?! Мармаринес скалес… (мраморные лестницы (греч.) Парфенон живёт века и будет жить вечно.

Линда находилась в совершенно необъятном зале, где никто пока не жил. Высоченная колоннада и две хрустальные люстры отражались одновременно в ослепительном полу и в настенных зеркалах, создавая ощущение полной бесконечности. В углу, прямо между громадными окнами стоят два белых рояля спинками друг к другу.

– Здесь пока ни разу не было гостей, – Линда вздрогнула от голоса, показавшегося ей слишком резким в полной тишине, – мы с тобой первые нарушим безмолвие.

Разглядывая всё это великолепие, она напрочь забыла, что поднялась сюда не одна и теперь очень тщательно старалась придти в себя. Она не вертела головой, она в ступоре поворачивалась всем телом и каждый, брошенный взгляд зажигал в мозгу миллиардами ярких салютов. «Ведь тут кто-то скоро поселится и будет жить долго и счастливо, без трубы парового отопления в центре кухни, где я красным лаком написала русскими буквами „МОМЕНТО МОРЕ“. И дети здесь будут бегать наперегонки, и пускать с балкона мыльные пузыри из баночки. Какими они будут счастливыми! И клиентка скоро придёт эту квартиру смотреть. Нет, это не зависть говорит во мне, это говорит тихая грусть, живущего не своей жизнью, человека».

С высоченных потолков свешивались балдахинами трёхслойные занавеси бледно-салатовых, нежных розовых и белых тонов. «Какое редкое и замечательно сочетание цветов», – подумала Линда, и ей почудилось, будто сами занавеси колышутся и источают нежнейший аромат.

– Вальдемар, а как же такие потолки да ещё в два этажа отапливать? – Единственно, что нашлась спросить Линда, – Уйма денег уйдёт же, – её патологический реализм не отключался ни на секунду.

– Всё рассчитано, здесь прекрасное отопление, не переживай. Трубы проходят прямо под мрамором, он нагревается, и сам даёт ещё дополнительное тепло. Ведь ты же знаешь – существуют «холодные» и «горячие камни», мрамор относится к «горячим».

– Да, конечно… А, какое тут эхо, шаги прямо гудят в соседних комнатах…

– Это потому, что сюда пока не завезли ковры. Ковры с высокой опушкой глушат шаги. Рональд просто так, для развлечения продаёт такие квартиры, эти деньги для него копейки и ему сто лет не нужны. Ты вот посмотри сюда, – Вальдемар толкнул тяжелую дубовую дверь, и Линда оказалась в огромной спальне.

«Ах, вот оно и оно…», – Линда захлебнулась воздухом, и сердце в её груди стало огромным.

В самом центре просторной, с плотно задернутыми шторами спальни стояло красного дерева широкое ложе, застеленное так, что одеяло вместе с покрывалом натурального шёлка отогнуто, как бы приглашая вошедших вкусить его объятий. Инкрустированная искусным краснодеревщиком столешница из уникальных сортов дерева еле удерживала на себе бронзовый канделябр в двадцать свечей с гнёздами в виде когтистых птичьих лап. В этих «лапах» стояли резные, золотом отделанные свечи, их пока никто не зажигал, а резные ножки столешницы от томительного ожидания гостей изогнулись.

– Посмотри на потолок! – Вальдемар сам не мог скрыть восторга. – Видишь, это над головой небо в смотровых окнах. А, на небе… эх, жаль, пока на улице день, но ты же читала Гоголя? Как у него? «Посмотри, вон – вон далеко мелькнули звёздочки: одна, другая, третья, четвёртая, пятая… Не правда ли, ведь это ангелы поотворяли окошечки своих светлых домиков на небе и глядят на нас? Ведь это они глядят на нашу землю? Что если бы у людей как у птиц были крылья – туда бы полететь высоко-высоко. Ни один дуб у нас не стоит до неба!» Зато у меня есть дуб, который стоит почти до самого неба – мой друг, живущий и царствующий в Голосеевском лесу, помнишь его, сердечко моё?

«Дуб помню… даже можно сказать, хорошо помню, только к чему он здесь сейчас? Мы как бы в спальне, слева – гигантская кровать… как бы тут и нет никого… ни дуба, ни тётки, желающей посмотреть квартиру. Она сказала, когда будет подниматься, снизу перезвонит. Я то, собственно, надеялась, что никакой тётки-покупательницы в помине нет, что всё это сказка и ты, пока нет Инки и её команды, сам хочешь мне „показать“ пустую квартиру, ну или „спальню“ от квартиры. Если изначально ты на самом деле думал так, то сейчас я явно чувствую – „передерживаете“, в натуре „передерживаете“, Володимир Леонидович. Или вы опять мне решили устроить вчерашний финт с любованием на ночной Киев?! Ну, уж нет! Второй раз вам это даром не пройдёт!»

– Очень красивые окна! – Линда подпрыгивала, делая вид, что хочет получше выглянуть в окно, – Прямо разчудесные окна! Прямо всем окнам окна и в потолке и везде! Прямо не окна, а окнища какие то! – Линда скачет по квартире, подбегает к окнам, дёргает занавески, барабанит в салоне по клавишам рояля, мнёт на диване подушки, – Потрясающе! Такое даже во сне не приснится! Гратуляцон! Толь гемахт! (Прекрасно сделано! Нем.)

«Кажется, я с ним даже на немецком лучше заговорила, только кто мне объяснит: что тут сейчас происходит?! Как он себя ведёт? Вернулась безумная страсть к жене? Но, он вроде высказался по этому поводу. Ждёт клиента? Не похоже. Если человек на самом деле продаёт квартиру и имеет с этого проценты, он делает много ненужных, суетливых движений, нервно марширует в ожидании, сметает с этажерок пыль, которой нет. Поправляет целлофан на креслах. Вальдемар же смотрит то на меня, то на „звёзды“, то мельком на часы. Он когда шёл сюда, ничего не собирался делать и теперь тянет время, но для чего? А, может боится забеременеть?»

Линда пальцем тычет позолоченную раму на стене и оборачивается к «супругу»:

– Какая чудесная картина на стенке! Это…

– Это Тропинин. Подлинник, – Вальдемар мрачен и резок.

– Мама! – Линда присела на враз подкосившиеся коленки и, прикрыв рот рукой, подавила восторженный вопль.

– Тропинин одно время жил и писал в Киеве, но на Украине осталось очень мало его работ, и те в основном осели в частных коллекциях. Его полотна есть в Киевском музее Искусств. Несколько полотен. Остальные вывезены в Россию или вот так вот продаются частниками. Видишь, Рональд предлагает такого рода готовые меблированные пентхаусы, всё готово, въезжай и живи.

– И сколько тут квадратов?

– Это небольшая квартирка. Здесь приблизительно на нижнем ярусе и на верхнем вместе восемьсот квадратных метров. Но, я же говорю, это квартирка одна из маленьких и уютных, как бы дополнительное жильё, а есть у него и целые дворцы.

– Да! Квартирка премиленькая. Особенно эта картинка с ёлочками Тропинкина. Я тоже люблю ёлочки.

Голова Линды шла кругом. Снова, уже в который раз стало страшно. Даже страшнее, чем вчера на той странной горе с древними покойниками

– Маа-рик! Где же покупательница в самделе? Она смотреть квартирку не идёт? Мы долго ещё будем её ждать? Ты ей позвони, зая. Что мы тут полдня сидеть будем? Я ж с тобой по-человечески прогуляться хочу. Если она не придёт, давай лучше по городу походим. Ходить пешком, знаешь как полезно?!.

– Знаю, знаю…, постой, сейчас перезвоню, – он, отворив белые двери с большими стёклами, вышел на балкон. Это не был балкон в общепринятом понятии, а целая балюстрада с арками, с колоннам, с гибкими, сильными лианами. Вальдемар остановился под каменным сводом, засунув одну руку в карман брюк, второй прижимая к уху трубку, внимательно прислушиваясь, медленно раскачивался всем телом с пятки на носок и с носка на пятку, а внизу перед ним открытый, как на паперти лежал город Киев, с расколовшимся на миллионы стёкол, гаснущим солнцем.

– Пошли? – Он вернулся в комнату в приподнятом настроении.

– Передумали покупать? – Боже, как она обрадовалась слову «пошли». Ей уже точно не хотелось ни Вальдемара, ни Тропинина, ни белого рояля.

– Ну… я точно не знаю, – он смотрел куда-то влево от Линды, – одни словом, Рон сказал, что мы свободны, так сказать, отбой, можно ехать в баню, – добавил весело он, потирая руки, – вперёд, моя хорошая! Сейчас мы с тобой напаримся! Напьёмся чаю! – Он снова взял Линду за руку и как бы в шутку потащил к лифту. Линда делала вид, что сомлела, упиралась, сучила ножками, повизгивала. Слава Богу, всё обошлось, лифт уже ехал вниз.

– Мы с тобой только на пять минут заскочим в Голосеевский лес и поедем на другую сторону Днепра.

– А в лес то нам зачем? Ладно, лес так лес, – согласно кивнула она, главное, что они ушли из этой ужасной квартиры невнятного предназначения.

Они направились к выходу, катая пустые банки из под краски и разглядывая себя в зеркала. Да, всё обошлось, но когда они спустились вниз и страх рассеялся, Линда уже плохо скрывала своё раздражение. Два дня подряд «стрелять холостыми» согласилась бы далеко не каждая.

– А вот увидишь зачем!

«Да пошёл ты уже точно, блин, на самом деле! Достал своими тайнами, недомолвками, своими отмазками, своими тупыми шуточками, своими „восточными иносказаниями“ своим всем! Весь уже достал, с головы до ног достал! Наконец-то завтра всё закончится и мы с Эндрю как нормальные люди вернёмся домой в свою маленькую квартиру, в которой… в которую невозможно даже протолкнуть шкаф, потому, что он не помещается, в свою кухню с трубой центрального отопления где от соседей жёлтыми кругами протекает потолок, и муж не гидравлика не вызывает, ни соседей не приглашает и ждёт её – Линду. В её отсутствие пятно, явно, выросло до необъёмных размеров, вся побелка шелушится, и дом воняет сыростью. И всё равно, мы с Эндрю вернёмся с свой собственный дом, где нет подслушивающих устройств ни в спальне, ни на шее, ни в туалете.»

– Вальдемар! – Теперь, после такого жуткого разочарования, стало всё равно что Вальдемар подумает, как отреагирует на тот или иной её поступок. Она в очередной раз всё решила – нафиг, значит нафиг! Как говорится – «шило на мыло»? Ну, уж нет, увольте! Зато с этой минуты можно и высказываться ему, и обзываться, вообще делать всё что угодно, не боясь «подмочить свою репутацию», и не «упасть в его глазах». Она решила выяснить для себя, чисто поржать:

– Вот скажи мне, Вальдемар: откуда у тебя эта совершенно плебейская манера напускать пару? Всё тебе секретность нужна. Ты что, в детстве в «войнушку» не наигрался?! Ты считаешь свою особу «бойцом невидимого фронта» на стажировке от «Моссада»?! Какое великое заблуждение! Навряд ли Израиль польстился бы на ваши способности. Или другой прикол, Володимир вы наш Клавович или как тебя: если вам, видите ли, не нравится вопрос, ваша светлость «изволяет» или «изваливает» делать вид, дескать «мы глухие-с и вас не слышим-с», типа «вы», который «ты» выше всех в этом бренном мире живущих, и с тобой какая-то клейкая инфузория разговаривает, которую «вы», в смысле «ты» в упор не видишь-те.

Только, братуха, ты не понял, я не инфузория, а уж тем более не «Моссад», и мне твои таланты разведчика жизнь портят и поперёк горла, во где сидят! – Линда провела ладонью по линии чуть ниже подбородка, чтоб яснее дать понять «супругу», где именно у неё сидят его «таланты», – У нас всего неделя съёмок, неужели нельзя себя вести прилично, не впадая в крайности, и не строя из себя то великосветского денди, то колхозника Нельзя ли быть попроще? Придерживаться золотой середины? Я прямо вас ещё раз убедительно прошу: если не затруднит, держите себя в руках! – Дважды отвергнутая самка лезла наружу.

Странно, но Вальдемар совсем не обиделся, напротив, очень приветливо улыбался.

– Опять молчишь?! – Линда была взбешена.

– А что тебе отвечать? Такими пустыми разговорами, которые ничего не значат люди просто засоряют эфир, и нормальные правильные слова до неба не доходят.

«Тьфу ты, ёханый бабай! Убила бы! То нормальный, нормальный, то вдруг его перемыкает и начинает нести околесицу, как кастрированный какаду: „Та-та-та-та-та“ ей-Богу же!»

– Хорошо, Вальдемар, – она всё ещё надеялась услышать внятную человеческую речь. Пусть уже не «жених», но хотелось бы остаться друзьями, – тогда объясни мне, кто сортирует и выбирает разговоры «пустые» и «полные»? Уж не ты ли?! А, кто тебе дал это право? Что за тихое помешательство на собственной персоне?! Ты вообще в своём уме?

Как ни странно, но и это Вальдемара не разозлило. «Супруг» внезапно превратился в безропотного агнца, продолжал таинственно улыбаться то и дело высовывая окно автомобиля свой светлый лик. Он спокойно вёл машину, совершенно не обращая внимания на «плохое» поведение своей «необтёсанной, хотя и не глупой» половинки.

«Может он сидит на седативных, или своей химической каши объелся и нихрена не соображает?», – Линда никак не могла по-другому объяснить реакцию, точнее полнейшее её отсутствие на довольно обидные для любого мужчины слова.

– Ну-у? Что, молча, лыбимся? – Она ткнула его пальцем, – «Мы выше всех» и опять, с вашего позволения, «ненужный разговор»?!

– Вот и нет! Этот как раз и нужный, – Вальдемар улыбнулся ещё шире, и, засунув голову обратно в салон, прикрыл окно, – и ты очень правильно сделала, что об этом меня спросила. Хорошо, я тебе скажу: ты обо всём очень скоро узнаешь, и про засоренный мировой эфир, и про «секреты». На самом деле это никакие не «секреты», только не все это видят. Для начала ответь: чего в Киеве на улицах больше всего?

«Господи! Дай мне силы не применить силу!»

– Людей! Чего ещё? Машин… – Линда уже жалела о своём опрометчивом поступке.

– Я не про людей, да, согласен, людей много и машин много. Только я не их имел в виду. У нас, если ты обратила внимание, на каждом перекрёстке по четыре аптеки. А перекрёстки у нас через каждые двадцать метров. О чём это говорит?

– И о чём же это говорит?! – в Линде зародилась и как на дрожжах начала расти уверенность, что он просто издевается.

– Это говорит о фармацевтической промышленности, как о новом развивающемся бизнесе на Украине, о крупных зарубежных инвестициях, вкладываемых в развитие этой отрасли…

«Ой, кажется, ему необходимо высказаться. Тема не очень жуткая, можно и потерпеть. Господина на дискуссии потянуло? Да, пожалуйста! Небось, не впервой. Ехать, как выяснилось, предостаточно, морды набить друг другу вполне успеем».

Вальдемар от избытка чувств к фармакологической отрасли всем корпусом качнулся в сторону руля.

– И о чём же процветающий новый бизнес Украины говорит? – Она решила расслабиться и узнать: о чём же на самом деле он говорит? Может о чём то очень даже интересном!

– Это говорит о том, что нация насквозь прогнила и больна! – у «супруга» было лицо римского прокуратора, только что вынесшего смертельный приговор мессии.

«Мама дорогая! А ты типа кто?! Ты типа – врач?! Пришёл в этот мир, чтоб лечить?! О! Уж не фашистские ли лозунги ты мне сейчас начнёшь выкрикивать о „гигиене нации“?! Так вы почитатель, маэстро? Это многое объясняет. Вот почему у тебя проблемы в собственной семье, тебе не нравится Машенька, ты не знаешь её истинного происхождения. Она не твоя дочь и ты, как истинный ариец, не прослеживаешь её генеалогического древа до шестнадцатого века, как того требовал Третий рейх?! В-о-о-от оно что!»

Тут Линда не на шутку забеспокоилась.

«Вдруг он не неофашист, а просто псих? Может попробовать остановить машину? Ох, добраться бы скорей до телевизионщиков, хотя если он настоящий псих, то его съёмочная группа не остановит, тут санитары с носилками нужны.»

– Володечка… – она решила не нарываться. Надо очень, очень постараться заживо доехать до группы. Тьфу, чёрт! Он по дороге собрался заезжать в Голосеевский лес за каким то… за каким то своим очередным «секретом» национального масштаба. Вон с каким знанием дела «квартирный риелтор» жонглирует «болезнями нации»., – Володенька… птаха моя, – она, склонив голову на бочок, заговорила кротким, безропотным тоном, – Володенька… а ты часом не глобальные катаклизмы предотвращаешь, а?

– Ну… не совсем… – Он гордо вздёрнул голову и, казалось, очень обрадовался случаю развить свои идеи – вот скажи, – Вальдемар немного помолчал, но вскоре оживился, как обычно, принимая важное решение: стоит Линду «посвящать», или она пока недостойна? Но, видно, взвесив все «за» и «против», решил – «достойна»:

– Что ты знаешь о «Великих магнитах»?

«О чём?! О чём он спрашивает? Великие магниты»… «Великие магниты»… село такое есть, вроде бы? Есть, есть»«Великие…» ах, да, то не «Магниты», то «Луки», то ли город то ли деревня так и называются «Великие Луки». «Луки» – это другое, а «магниты» это…

– Немногое знаю… – уклончиво тянет Линда, – но я бы с удовольствием о них послушала! – Тут же с готовностью сообщает она, выдув из жевательной резинки большой розовый пузырь на пол лица.

– Ты знаешь, что сейчас существует «Проект вознесения на востоке и на западе» и начался уже второй этап? И даже есть отклик на открытое обращение галактических федераций свободных миров к руководителям стран планеты Земля!

– Да ты что?! – Линда подпрыгнула в машине как ужаленная, – Какая радость! А я то думала – получили, не получили отклик?! Ну, наконец-то получили! – Она свободно вздохнула и откинулась на спинку удобного сиденья, – Слава Всевышнему! А то ведь знаешь как бывает иной раз: застрянет где-нибудь само это обращение, а ты ждёшь, ждёшь… Не хорошо прямо!

– Ну так вот… – с видимым удовольствием продолжал Вальдемар, – всё получили и теперь работаем во многих направлениях. Одно из них – как спасти планету. Но, чтоб спасти планету надо быть сильным самому.

– Гениально!!! – Линда выпучила такие глаза, что казалось её изнутри давят гидравлическим прессом.

– Поэтому надо, прежде всего, заниматься оздоравливанием своего организма. Многие люди начинают мечтать об омоложении, когда замечают явные признаки старости. К этому времени процесс увядания зашел уже очень далеко. Он настолько определил дальнейшее старение, что от него зачастую уже трудно освободиться. Это бывает не от количества прожитых лет, а от качества жизни.

«Мама дорогая!. – Линда лихорадочно шарит в кармане в поисках носового платка, чтоб хрюкать в него незаметно.

Какаду, по всей видимости таки сожравший магнитофон, медленно, но верно входил в раж: – Вот если б ты видела нашу соседку Светку, которая спаивала Клавку, ну сейчас что там было с Клавкой уже не важно… ты же не забыла? – Он взглянул в Линдины счастливые глаза проницательным тяжёлыми зрачками, – Так она – моя ровесница, а как она выглядит?! Она выглядит старше моей покойной мамы. И даже если захочет уже ничего не сможет с собой поделать. Так она всю жизнь и курила, и кофе пила, и водку, и жрала чёрт знает что делала. И вот результат налицо.

Я и говорю – под качеством организма имеется ввиду степень изношенности внутренних органов. Пьяницы и наркоманы очень быстро растрачивают свои жизненные силы, и им бывает очень трудно помочь. Они и не мечтают об омоложении, это просто как пример. Большинство людей стареет к шестидесяти годам, и это считается нормальным, хотя человеческий ресурс или запас жизненных сил рассчитан на более длительный срок. Этот срок не одинаковый у разных людей и зависит от той цели, с которой человек воплотился, но в целом он не менее ста лет.

Человек должен жить сто лет и более, не старея и не болея, и это зависит только от его желания. Но желание должно быть очень сильным и тогда процесс омоложения не заставит себя долго ждать. Он может начаться сразу, как такое желание возникнет, но продлится все равно не менее семи-восьми лет. Я вот веду этот образ жизни десять лет ровно. Это зависит от работы клеток, у которых свои циклы жизни и омоложения. Быстрее всего омолаживаются клетки мышц, которые отвечают за движение. Потом идут клетки головного мозга, затем мышцы внутренних органов.

Первые признаки внешнего омоложения появляются через пять лет, а еще через два года человек начинает выглядеть как тридцатилетний, если ему даже за семьдесят. Есть разные методики омоложения. Я лично пользуюсь «Великими магнитами» и веду здоровый образ жизни.

«Мда… тело Вальдемара омоложение не тронуло, а вот мозги, видать, сильно задело», – Линда слушала очень внимательно, не пропуская ни единого слова своего «учителя».

– На этих магнитах записаны биоритмы всех растений на Земле…

«Не… пожалуй, до съёмочной группы нам дотянуть не удастся…».

– …и их, то есть Великие магниты, надо ставить себе на определённые участки тела. Вот эти, например, – Вальдемар откуда-то, с ловкостью профессионального фокусника извлёк на свет пестрядевый мешочек и вытащил из него две небольшие железяки, похожие на ту, что плавала в банке для питьевой воды на кухонном окне, – теперь смотри внимательно: одну ставишь себе на лоб, – он стукнул себя по лбу плоской штукой, – а вторую, – «супруг» опустил руку ниже руля, – а вторую – на… на гениталии. Какой магнит куда, не принципиально, потом можно менять местами.

«Чего там до съёмочной группы, мы, пожалуй, и до Голосеевского леса не дотянем. Он сейчас разозлится на меня из-за пустяка и убьёт.»

… – и вот смотри… – свежевымытый «Лексус» притормозил на перекрёстке,

– я в любом месте, как только выкраиваю свободное время, достаю их из мешочка и клею на себя. Тут недолго надо держать, – Вальдемар со звуком «пляць», напоминающим удар мокрой лягушкой о стекло, прилепил ко лбу одну из железяк и стал елозить на водительском кресле, старательно пристраивая другую глубоко в промежность, а вторую пристроил глубоко в пах.

«А-а-ах! Как я была права, когда подумала, что он болен! Бедненький! – Линде стало ужасно стыдно! Как это не прискорбно, но её подозрения начали сбываться, – Это ж он этими штуками старается вылечить свои самые больные места, именно поэтому одну пристраивает себе на мозги, а вторую засовывает в трусы. Такой молодой… жалко его! Это очень грустно, когда такие молодые и симпатичные страдают от страшных болезней, да ещё и комплексуют по этому поводу и очень хотят быть здоровыми…

Так вот почему второй день подряд он очень странно ведёт себя с женщиной, которая ему нравится. Поэтому, и только поэтому буквально час тому назад он не «заметил» как у Линды припухли губки, и стеснённое дыхание высоко вздымало грудь. А она на него почти наорала! На больного, на немощного! Эгоистка несчастная! Может у него всё так запущено, что эти магниты его последняя надежда.», – Она чуть не разрыдалась в голос.

– Так вот, – машина со светофора снова тронулась, – перед завершением Второй Планетарной Гармонической Конвергенции, – как ни в чём не бывало, со страстью продолжил Вальдемар, – шли особенно активные работы по настройке и сопряжению наших физических тел с тонкоматериальными телами. Некоторые из нас осознанно подключались к этой работе, что очень важно. Мы помогли провести сопряжение и сложение многих составляющих, необходимых для сведения воедино световых и электромагнитных оболочек человека. Все эти оболочки встраиваются в людей как часть общей единой Матриц Вознесения – Программы нашего Перехода из четвёртого измерения в пятое. Новые Энергии Вознесения стали поступать на Землю с начала марта две тысячи тринадцатого года, а до этого происходило выстраивание матрицы Вознесения, различных структур, которые могут принять и реализовать Программу Перехода!

– Всенепременно! Да! Да! Я так и думала! И тогда Земля налетит на Небесную ось!

– Ты чего? – Он смотрел подозрительно и серьёзно.

– Я что-то не так сказала? Ну, извини… Ну, Марчик, извини… Я не хотела! «Пропадаю… Его то жалко, но себя жальче… Может попроситься в туалет? В какую – нибудь кафетерию по дороге? Оттуда можно удрать через запасной выход, потом искать посольство Греции на Украине, и уж они помогут мне поскорее убраться восвояси. Мне, естественно, не заплатят за работу, но жизнь ведь дороже».

– Володечка, а Володечка, а можно мне до ветру сходить? Ну, вот хотя бы в то кафе?

– Не стоит тут останавливаться и уж тем более заходить в общественные туалеты, там плохая энергетика, и она может, пробив биополе организма, нанести ему непоправимый удар. Организму в смысле. Я в общественных туалетах даже руки не мою. Вон уже Голосеевский лес. Потерпи две минуты.

«Лес действительно совсем рядом, но в лесу Греческого посольства нет вообще. И даже если встретить там человека и спросить:

– Вы не подскажете – как пройти к Греческому посольству? – «Скорую» с психиатрической бригадой не вызовут, тропинки в лесу узкие, не проедет она тут, а осиновым колом ткнуть могут запросто. Надо ещё немного продержаться, уж всего ничего осталось до бани, а там все свои – Инка, Танюша, Юльца-маленькая, они помогут.

Линда ни за что бы не подумала, что так любит Юльцу-маленькую! Можно сказать обожает! Прямо при воспоминании о Юльце слёзы умиления наворачивают на глаза. Да, когда уже эта дорога закончится, чтоб прижать Юльцу груди и не отпускать пока Вальдемар не уедет?! А соседка Светка-алкоголичка предупреждала – не езди с ним, не езди, беда будет. Так нет, Линда не поверила. Она же думала, что соседка ревнует и заботится о семейном счастье своей собутыльницы Клавдии. Кто же мог предположить, что Светка-алкоголичка предупреждала о начавшемся весенне-осеннем обострении у Вальдемара?!

– Смотри какой у меня банный веник, прямо букет! Хочешь понести?

«Нет! Вальдемар не на столько не в себе, на сколько хочет казаться. Это перебор даже для сезонного обострения с бредовыми расстройствами и навязчивыми идеями. Что он мне тычет в нос?! Это же крапива! Нафига он её припёр и кого собирается ею в бане стегать?!», – Такие безумные подозрения, как сейчас, Линде в голову не приходили никогда в жизни.

– Ой! Боюсь! Боюсь! Как страшно! Это крапива! Мы будем варить из неё су-у-уп? Я знаю замечательный рецептик зелёного борща из крапивы!

– И-и-и борщ тоже сварим! – Довольный Вальдемар, покрякивая от удовольствия, бережно кладёт крапивный букет в багажник машины.

«Чтоб ты уже провалился со своими выходками!»

– А вот скажи мне, Марго, – Вальдемар спокоен и уверен. Он улыбается сам себе и продолжает беседу так размеренно и спокойно, как будто не он в багажном отсеке «Лексуса» везёт в баню веник из отборной крапивы, – вот моя супруга Клава привязана к вещам. Она шмоточница. Ей надо, надо, надо. Её педикюры, маникюры, парикмахерские всякие. Зачем это всё? Человек должен довольствоваться малым. Должен жить в гармонии с природой. Всё это – выброшенные деньги. Эти её всякие занавесочки на окнах, покрывала, подушки и прочая дрянь. Вот никак человек не поймёт, все эти тряпки душу развращают.

«Безусловно, развращают, но не только твоей жены. Если ещё принять во внимание, что ты катаешься по городу на „Лексусе“, а не на с шарикоподшипниковом самокате, то пожалуй, да, развращают…»

– А вот смотри, – он стал тыкать пальцем в окно, вон они эти здания, где были институты Пчеловодства и Растениеводства. Так ведь нет! Загубили ж всё! Понастроили баров, ресторанов, ночных клубов. Всё для уничтожения нации делается. Я же говорю – болеют все. И вот вопрос – древние греки ведь не дураки были, они не тратили деньги на занавески и маникюр. Они вообще ходили голыми, и все их усилия были положены на совершенствование своего тела и мыслей. Вот в чём состояла жизненная задача и сила древних греков.

«Уже и до жизненных задач древних греков добрались. Слава тебе, Господи! Помоги мне, Господи… Где эта проклятая „баня“ с телевизионщиками „на берегу Днепра“?! У меня сейчас от него и нервов судороги начнутся!»

– И от них все переняли культуру. Ведь весь мир взял у них культуру…

– Послушай, Вальдемар, – Линда не может больше молчать, – давай не будем высокопарно разглагольствовать о «перенятой всем миром культуре» и хорошо бы при этом заодно не путать Древнюю языческую Элладу и современную Христианскую Грецию.

– Вот именно! Ты всё сама поняла! Именно об этом я и хочу сказать…

– Инка-а-а-а-! Красавица! Принцесса! Королевна! Брыджит Бардо! Неужели это ты?! – Линда от радости вместо того, чтоб опустить немного окно, на ходу открыла дверь машины. У перехода, напротив кондитерской стоит Иннеска в шикарном прикиде и ждёт зелёный свет, чтоб, перейти на другую сторону.

– Ты куда? – Линда хватает Иннесу за ремешок от сумки, – Садись, садись, я так соскучилась! Давай вместе поедем, – Линда прыгает на «помощника режиссёра», обнимает её, ловит за руки и почти насильно заволакивала в машину.

– Так мы уже почти на месте, две минуты пешком. Как прошёл день? – Инка вертит головой, поворачиваясь то к Линде, то к Вальдемару. Она тоже очень обрадовалась и теперь старается открыть новую коробку конфет, чтоб угостить.

– День прошёл отлично! – Линда отстегнула ремень безопасности и аж вывернулась, чтоб любоваться на свою спасительницу, – Всё замечательно, квартиру не продали, клиент не пришёл, факир был пьян, фокус не удался. Поругались, помирились, поругались, помирились, ну, как на такого бзябзика можно сердиться, правда, Ин? – Линда двумя пальцами шутливо оттягивает щеку Вальдемара вправо.

– Правда, правда! А по какому поводу ссора, если не секрет? – Инка с любопытством подпирает рукой подбородок и готовится слушать.