Буковый лес Будакиду Валида
Вот именно алгебры Линде и не хватало! Покойный Глеб Ефимович её преподаватель математики ещё в общеобразовательной школе натянул жидкую «троечку» на выпускном экзамене чисто из альтруистических побуждений. Она и на «троечку» не была готова, молча, языческим истуканом стояла у доски и крутила по сторонам зенками. Эх, предупреждал же Глеб Ефимович! Вот, когда оно бы пригодилось, знание этой самой математики! Как, однако, в жизни всё лихо закручено.
Оказалось Машутка немного заикается. В первый день съёмок этого никто не заметил. Или все знали, и не заметила только Линда? Она повторяет одно слово несколько раз, потом с огромным усилием переходит на следующее. Кажется, наша «школярка» и видит плохо, наклоняется низко над тетрадкой и, чтоб разрезать бумажку, несколько раз проводит ножницами мимо. Но, с какой душой всё это она делает – смотрит Линде прямо в лицо, ловит каждое её слово. Замечательно написала домашнюю работу, всё равно нервничает, мнёт листочек черновика, очень, очень хочет понравиться, ждёт похвалы и надеется, что не «опозорила» свою маму-учительницу. Машенька в сером жакете и старушечьих штанах. Линда начинает себя чувствовать крайне неудобно в своей разрисованной кофте и джинсах с дырками на коленях.
– Машенька, ты умница!
Слабое подобие улыбки недоверия: «Приезжая тётя на самом деле так думает, или для камеры сказала?»
Линда одобрительно кивает ещё раз:
– Ты действительно умница! Я даже не ожидала!
Машенькины тонкие пальчики смыкаются на талии Линды. Она целует всё – нос, щёки, шею…
Господи! Неужели это всё, что ей было надо?!
– Маш, – Линда отодвигается, – а чего это у тебя штаны такие… как сказать… как бы не твои вовсе? Ты же маленькая, тебе нужно что-то весёлое носить, чтоб у тебя самой настроение поднималось и тем более у других.
– Мама… мама… мама говорит, что …что…
Это слышать мучительно.
– Твоя мама говорит, что «дочка учительницы должна быть примером для других детей»? – Линда знает этот текст наизусть. Она его хорошо изучила когда была маленькой, – «Ты должна быть такой, чтоб никто не мог сделать тебе замечания», потому что это «замечание не тебе», а это «замечание» твоей «маме»? Тебя так учили?
– Да!
Сколько в этом «Да!» горечи и отчаяния.
Когда-то мы уже это проходили об «учителях», «весь Город» которых «знал»; о «дочерях» этих самых «учителей», которые должны быть «примером для всех остальных»; о «позоре», «поразившем семью» с той самой секунды, как в семье появилась Линда – «де-е-е-вочка». Она до сих пор ненавидит всё, что касается школы, учителей, учеников, даже от звука школьного звонка у Линды немеют пальцы.
Бедная Машка! Если б она только знала, что с ней будет дальше. Дальше будет в точности как у неё: каждодневные стрессы, неуверенность в себе, жуткое одиночество, потом – чужая жизнь, хронический самообман и несколько выдуманных параллельных миров из которых не всё труднее становится возвращаться.
– Мама… мама не разрешает… не разрешает… не разрешает подстригать волосы, и носить джинсы. Она говорит это «пошло» и «вульгарно». А, я… я хочу «вульгарно и пошло»!
И это мы проходили. У нас ещё кроме «вульгарно и пошло» было «мещанство и безвкусица». Наверное, в лексиконе Клавы просто нет этих слов.
Линда сжимает зубы. Кровь пульсирует, руки дрожат.
Мысль крамольная, наглая, но нужная:
– Машка! Хочешь штаны как у меня? – Линда засовывает пальцы в дырки на джинсовых коленях, распахивает их веером и рвёт ещё больше. Голое колено лезет совсем наружу.
– Хочу!
– Ещё пять дней я твоя мама, и пока я тут, мы тебе купим джинсы, вырежем в них дырки, протрём пемзой, обольём хлором, одним словом – сделаем чем страшнее, чем срамнее – тем лучше и разрисуем всё это ромашками с божьими коровками и ты в них пойдёшь в школу. Хочешь?
– Да-а-а!
Машка убегает.
Вторая камера бежит за ней. Слышатся звук захлопывающейся двери и приглушённые крики. Машенька плачет и не хочет, чтоб её снимали.
«Если в Салониках другая съёмочная группа так же выворачивает наизнанку мою Алечку, я вернусь в Киев и просто перегрызу им всем глотки!», – Линда знает, что она себя не обманывает.
Проверка уроков окончена. Всем спасибо.
– Всё! Я сказала всё, убрали камеры! – Линду трясёт, – Машка уже отработала, а я могу скупаться?! – у Линды волчий оскал и горящие глаза, – Я спросила – могу я побыть одна, голой, без трусов и скупаться?! Просто в душе! Без купели, без сауны, вас без всех и без вашего Вальдемара?!
– После дневников… – голос Иннесы тих и властен.
Дневники… пошли вы к чёрту со своими дневниками! Задолбали уже идиотскими вопросами! Хрен с вами: давайте, только скорее, пока я ещё могу не разбить ваши штативы.
– Что ты чувствовала в машине?
«Боже, какая тоска!»
– Я чувствовала, что седалищные бугры грезят о свободе, а булки мечтают шевелиться, блин! Что ещё чувствуют нормальные люди в «Лексусах» и других средствах автомобильного транспорта после трёхчасовых переездов?! Что хотят вылезти и пройтись!
Иннеса не видит не раздражения, ни злости и продолжает так же бесстрастно: – Как ты думаешь: почему Володимир хочет, чтоб вы завтра пошли к его шефу? Почему Клава сама иногда носит еду этому шефу домой?
– Откуда я знаю «почему»?! Нравится, вот и носит! Может, она влюблена в этого индейца?! Или в индейца влюблён сам Вальдемар? Или вообще наоборот, Клава для карьеры своего мужа бьётся. В математике это называется число перестановок из трёх по два. Я почём знаю, зачем они это делают?! Кстати, было бы гораздо лучше если б Клавдия не жрать шефам по домам носила и реже вклеивала в себя ногти из плексигласа, а сводила своего же ребёнка к окулисту. «Учительница» называется. И «папаша» тоже хорош со своими воззваниями и барахтаньем в зелёных колодцах с целью «восстановления молодецкой удали»! Тоже, кстати, мог бы дочкой больше заниматься. Пока я тут, надо сводить Машеньку к врачу и купить ей новые джинсы. В этом доме каждый на своей венценосной особе повёрнут и вы в том числе! – Линда громко хлопнула туалетной дверью и демонстративно до конца открутила кран.
«Час ночи. Самое время купаться, – злилась она, присев на закрытую крышку унитаза, – сил уже нет. Завтра снова разбудят ни свет ни заря и отправят по лесу бегать. Не пойду! Ни за что не пойду! Не буду я больше бегать и «оздоравливаться», пусть хоть удавятся. Мне и так, чумной хорошо. Лучше я нормально Машку в школу провожу, и завтрак ей приготовлю, хотя в грёбанном статуте написано завтраки в школу не давать. Да и плевать на них. Как хочу, так и делаю.
Блин, наконец то они разошлись по домам. Одна Инка на кухне пьёт чай с
купленными мне конфетами «Ферреро Ронуар» и ждёт когда я спать лягу. Жди, жди. Когда захочу, тогда и лягу. Сегодня я пока не скупаюсь, спать не буду. Сиди сколько влезет. Где тут у них банные полотенца? В шкафу прямо в ванной, что ли? Ага, вот они… возьму лиловое, оно настроение поднимает. Ой, пахнет как хорошо… ладно… может эта Клава и недостаточно умна, зато убирать умеет, чистота кругом, ванна белоснежная. А это что за хрень с проводами торчит на стене и соединяется с душем? Не хватало, чтоб меня ещё в их туалете током трахнуло. То есть получается – вода в душ поступает через эту хрень? Забавно, однако.
Линда разделась догола, сложив грязную одежду прямо на пол. Хорошо всё-таки купаться! В предвкушении удовольствия, она аж заурчала под нос не хитрую детскую песенку.
«Кайф! Ну, правда кайф! «Много ли человеку надо?! – Второй раз за вечер подумала она, – хотя этот там в Древней Элладе в бочке который жил… – не к месту вспомнила она о греческом философе, – Диоген этот некупанный. Горячился он, конечно. Тем не менее, Вальдемар тут прав – не мне судить, чем люди занимаются. Да, не мне, но я бы как матушка Алипия жить в дупле не смогла, и без душа бы не смогла. И зачем это всё? «А тебе никто и не предлагает!», – Ответила Линда сама себе и за Алипию, и за античного афинянина Диогена из бочки и засмеялась от неги.
Только вот вода в душе всё никак не регулировалась. Линда как открыла кран с кипятком так он и тёк. Обычно всегда сперва всегда течёт холодная, пока трубы прогреются, тут всё вышло наоборот. Линда уже успела намылить голову. Вода всё не остывала. Смывать шампунь этим кипятком – сознательно обречь себя на облысение. Линда с детства помнила, кур когда ощипывают, кипятком их и поливают, чтоб перья сами вылезали. И вообще что теперь делать? Орать прямо из туалетных недр: «Я привыкла мыться прохладной водой. У нас в Греции жарко и мы стараемся освежиться»? Линда всё стояла голая посреди совмещённой ванной комнаты и ждала своего счастья, а вода ни за что не остывала.
«Всё-таки придётся орать, – решила она, – но что именно орать?
– Вальдемар! Приди ко мне и открой холодный кран?! – Так, что ли? Нет, несерьёзно, и противно. Придётся выслушивать о каких нибудь «полезных свойствах» горячей воды, или стояния голой в «помещении с лампами дневного света». Остаётся звать Иннеску. Может она знает?
– Инка! Инка! – Линда отомкнула замок и приоткрыла дверь. Послышалось слабое шарканье Инкиных домашних сапожек по полу, – Ин, слушай, спроси у него – как воду похолодней сделать? Мыльная стою, в кране кипяток, я не могу смыть, замёрзла уже.
– Сейчас! Потерпи немного! – Инка проделала свой путь обратно.
– Что там с тобой? – Вальдемар пытается весь протиснуться в приоткрытую щель.
– В кране кипяток! Голову смыть не могу! – Линда голой коленкой придерживает дверь.
– Аа-а, – опять таинственно, очень интригующе произносит он, и Линда прямо коленкой ощущает, как там, за дверью Вальдемар победоносно лыбится, – это, Марго, специально так сделано! Видишь, там такие трубочки и проводочки идут от прибора, того, того, который синими лампочками моргает? Так это он вырабатывает лечебные ионы, чтоб они именно при этой температуре воды проникают через кожу в организм, и потом они циркулируют в организме, вызывая в нём положительные процессы, выводят шлаки, омолаживают, излечивая его от хворей всяких и немочей.
– Чтоб ты издох, падла! Кто бы тебе, извращенцу, этих «лечебных ионов» в голову больную напихал, чтоб твои собственные «хвори и немочи» поправилась?! Ненормальный, что ли вообще?! Я, в отличии от тебя здоровая, понимаешь?! Меня не надо постоянно лечить и «избавлять» ни от чего! – «Разве что от тебя!» – Хотела добавить Линда, но сдержалась.
Вальдемар за дверью молчал.
Может всё-таки убрать коленку, впустить этого… этого… параноика и прямо тут, прямо в их совмещённой с Клавкой ванной придушить? Или перебить сонную артерию, пусть спит вечным сном? Заставлять людей мыться кипятком – это уже утончённый садизм.
– Нервная ты, Марго, – наконец устало констатировал Вальдемар, – вот купайся и заодно лечи психозы, пока у тебя есть такая счастливая возможность.
Линда со стоном громыхнула дверью перед самым его носом.
Она услышала равнодушно уходящие шаги «супруга» на фоне тихого Инкиного хихиканья.
Линда огляделась. В углу ванной комнаты стояла небольшая зелёная лейка для цветов.
– Чтоб ты здох со своим институтом Растениеводства и Пчеловодства, – повторила она, – здох всеми своими ебелманиями, кактусами и личным вонючим пестиком! – в сердцах бросила ему в след Линда и, зачерпнув лейкой холодной воды из унитазного бачка, с грохотом швырнув тяжёлую крышку в раковину. Она стояла, выпучив глаза, и медленно намыливала совершенно окоченевшее тело.
В постель Линда залезла прямо в Клавкином банном халате, потому как промёрзла до косточек. Иннеска довольно посапывала на соседнем диване. «А чтоб и ты здохла! – Пожелала про себя „помощнику режиссёра“ Линда, – Чтоб вы тут все до единого здохли!», – Подумала она, и это была её последняя мысль в конце второго дня съёмок.
Третий день реалити
– Э-э-эй! Вста-а-а-вай! Пришло утро и тебя ищет!
«Се му! (Боже! (Греч.) Какой ласковый и уверенный в силе своего убеждения, голос. Ещё пропой: „Когда садовник садит дерево, плод наперёд известен садоводу!“ и можно опускать занавес. Пошёл к чёрту. Я про вчерашнее пока не забыла, до сих пор в лиловом халатике лежу.» Не надо полностью открывать глаза. И шевелиться не надо. Он сразу догадается, что я не сплю. А догадается, «они» за мной придут. Придут и утащат туда… туда… короче как в фильмах ужасов, когда с потолков урча и хрюкая, из преисподней по стенам сползают вниз чёрные тени. Может самой хрюкнуть для убедительности, сплю, мол, я и сплю глубоко?
– А у кого это ушки зашевелились?! А-а-а? – Мягкие пальцы Вальдемара гладят по щеке и, собирая завиток волос, аккуратно закладывают его Линде за ушко.
«Не зашевелишься тут! От твоего голоса весь ливер внутри вибрирует, не только ушки.»
Вальдемар сидит на постели и водит чем то щекотным по её щекам. Пёрышко из подушки, что ли выдернул? Или травинка?
– Вальдемар! Ну щекотно же! – Хочется стукнуть его, но Линда ныряет под одеяло.
– Так я поэтому и щекочу, чтоб было щекотно, и ты поскорее проснулась. Уже полдевятого утра.
«Как „полдевятого“?! Значит, в лесу устраивать марш-броски сегодня не будем?! Какая прелесть! Слава тебе, Господи! Ты услышал мои молитвы. А, я намеревалась с ними со всеми поругаться. Тогда всё не так уж и плохо складывается. Чего я вчера на них накинулась? Надобно теперь это загладить…»
– Ура-а-а-а! Майн гелибт! – Линда подскакивает, садится на диване и тянет руки к Вальдемару. Это называется «обнимушки». Сашка маленькая когда просыпается, делает именно так, чтоб её поцеловали, – Ты самый лучший «гелибт» в мире! Но, изволь объясниться – чем вызвана сия амнистия? Неужели купель пересох? Или «пересохло»?
– Купель не пересохнет никогда. Она была, есть и будет вечно. Просто сегодня много других очень важных дел.
– Та ты шо?! Это каких же, позвольте полюбопытствовать, которые важнее купели? – Она совсем вылезла из под одеяла. А чего? Всё равно всю ночь проспала в Клавовском лиловом халатике, – Каких «других» дел? Не скажи, нас ждут в Верховной Раде?!
– Ну-у-у… почти угадала, для меня мой шеф и есть «Верховная Рада».
«Убедительно. Весьма, весьма убедительно. Блин, она чуть не забыла, что сегодня надо приготовить „вкусное“ и они, как только Машенька вернётся со школы, пойдут знакомить Линду с этим Апачи. Интересно, сколько ему лет? Симпатичный, неверное.»
Линда вдруг вспомнила, что в детстве, как и все женщины Советского Союза до зелёных соплей была влюблена в серба Гойко Митича – секс-символа той эпохи, бессмертного индейца всех вестернов, времён и народов СССР снятых на киностудии «Дефа» в дружественной тогда ГДР. Вот сколько всего разного в ГДР водилось! И киностудия с Гойко Митичем, и погребок доктора Фауста с Мефистофелем в самом центре Лейпцига, и шикарные фильдеперсовые колготки со стеклярусом, продаваемые в СССР за десять рублей пара.
Интересно, вальдемаровский индеец похож на Гойко? Ой, помнится, когда всплывали такие кадры на экранах кинотеатров, где он там так стоял крупным планом со скрещёнными на голой груди руками и с орлиными перьями в голове, а эти белобрысые, страшные такие новые америкосы выставляли «краснолицым» индейцам предъявы, типа «освободите эту землю!», а Гойко гордо на них смотрел, а по зрительному залу кинотеатра катился женский стон… И Гойко, такой красавчик с голым торсом и вздутыми венами на руках, проклятым «бледнолицым» презрительно так отвечал: «Пошли вон отсюда, вонючки! Это – наша земля! И мы будем биться за неё до конца! Хао, – блин!». Он так и отвечал им на экране: «Хао, блин! Я всё сказал!»
Какой мужчина! Даже ещё помнится, тогда после одного из этих мощных «Чингачкуков», Линда пришла домой и не только стащила у мамы бельевую верёвку для тренировки в бросании «лассо», она ещё искромсала и папин меховой утеплитель от плаща. Прямо нарезала его на куски, чтоб сделать себе на ноги такие же «штучки», как у Митича и жилетик заодно. За этим последовало большое разочарование. И «Штучки» для ног получились не совсем такие, как у главного индейца страны, и Линда за несносное поведение была нещадно бита ремнём с большой металлической пряжкой всё от того же папиного плаща. Вот, собственно, на этом и закончилось её непреодолимое желание окунуться в быт и обычаи «настоящих индейцев».
– Сколько ему лет? – Линда уже совсем не сердилась на Вальдемара за вчерашнее.
– Семьдесят пять.
– Сколько?!
«Не-е-е… это, пожалуй не Гойко Митич», – разочарованно подумала она.
– Семьдесят пять. Но, он выглядит гораздо моложе. Он ведёт здоровый образ жизни, ухаживает за собой. Это я тебе потом расскажу… – закончил Вальдемар, заметив маячившую в проёме двери Иннеску, – тебе дали нормально выспаться? Тогда вставай, умывайся, и мы обсудим сегодняшний план. Смотри, какое утро выдалось чудесное!
Он не врал. Утро выдалось на загляденье шикарное.
В комнате, где жили Линда с Иннеской было целых пять окон. Все окна выходили на приусадебный участок, и поэтому в них сейчас заглядывали ветки фруктовых деревьев с позолоченными листьями. Яркие лучи солнца перебирали их, и игрой бликов создавалась совершенно неповторимое ощущение волшебной сказки. А Линда в ней «прынцесса». И даже не «прынцесса», она – «королевна»! Она – «королевна» Марго! Вокруг красиво, на стенах полочки с «коллекцией старины» – пузатый самовар весь в рябиновых гроздьях по бокам, бело-голубой гжелевый сервиз, деревянная, растресканная доска для стирки белья. «С такими досками спускались бабы к Днепру, и, подоткнув подолы широченных юбок, тёрли об эти доски барские платья, – вздохнула Линда, – вот каком тяжёлым был до Революции труд простых прачек». В углу красуется небольшой, инкрустированный камушками, камин. Его, как объяснил Вальдемар, они с Клавкой «разжигают, не дожидаясь праздников», в любое время когда хочется просто вкусно покушать.
«Как солнце может литься во все пять окон одновременно?! Именно поэтому безумно весело, безумно тепло и покойно. Впереди целый новый съёмочный день, по лесу голой бегать уже никто не заставляет, Вальдемар тут ещё со своими ухаживаниями, которые становятся всё смелее, всё прытче. В животе от его прыти щекотно, гораздо щекотнее чем от травинки, которой он водит по её лицу. Тут в масть всё. Уютный лиловый халатик так вкусно пахнет. А может это не он пахнет? Конечно не он. Это из кухни тянет ароматом горячих блинов с кленовым сиропом. Неужели приготовил сам?! Нет, он же только что вышел. Значит кто-то из съёмочной группы. Они явно уже приехали. Юльца, скорее всего. Ой, как прекрасно! Как свежо и хорошо! Сейчас я выпью кофе и мы распишем сегодняшний день по нотам. Тара-та-та-та-там!»
– Вальдемар! – Шоколадные «Ферреро Ронуар» созданы для кофе без сахара. Линда чмокает его в щеку и щурится, сморщив носик, – Вальдемар! Так куда мы сегодня идём?
Вальдемар кофе не пьёт, но и на Линду не смотрит с укоризной. Перед ним полный стакан холодной воды из знакомой трёхлитровой банки с оранжевой окантовкой и юбилейным советским рублём на дондышке.
– Сегодня первое и самое главное – приготовить еду и поехать на мою работу вместе. Пойдём в офис к Рону. На самом деле моего босса зовут Рональд Спинкс, это мне позволительно называть его просто сокращённо «мистер Рон». Он родом из Америки, самый, самый что ни есть коренной американец.
Далее за завтраком Вальдемар очень подробно и с таким восторгом рассказывал о «мистере Роне», что даже светлый лик ГДРовского Митича с голым торсом стал меркнуть в Линдиных глазах.
Оказывается, мистер Рональд Спинс вырос в очень бедной семье. Работал на низкооплачиваемых работах, а потом внезапно взял и разбогател. «Что говорит только о настоящем желании добиться успеха, – поучительным тоном резюмировал «супруг», – он купил себе ранчо, получал с него прибыль, скопил и купил еще одно, а через некоторое время Рональд стал уже владельцем огромной империи, в которую входило больше двадцати крупнейших канадских и американских компаний.» В связи с изменением статуса, у Рона, судя по рассказу Вальдемара, разгорелись политические амбиции, он стал требовать больше прав для коренных канадцев-индейцев, потому что они избавлены от уплаты некоторого налога и имеют привилегии на владение землями. Рон, как выяснилось, «бессменным трудом и мощными усилиями шёл к достижению намеченных целей. «Иногда ему приходилось даже идти по головам!..», – С восторгом сообщил Вальдемар. «Ага! А, иногда и по голым черепам, потому как индейцы до сих пор имеют странную привычку с побеждённых снимать скальп», – Линда сидела за кухонным столом с открытым ртом, забыв проглотить конфету.
– В связи с этим, он наживает себе множество врагов, – Вальдемар неутомим в рассказах о боссе.
«Кажется Володенька входит в раж!», – Линда с Роном пока не знакома, но он уже начинает ей надоедать.
…на него даже совершают покушение, тогда он погружается в бизнес, несколько раз подряд занимает пост предводителя племени. Но, внутренние конфликты с членами группы, а у него всегда было много врагов и завистников, сделали своё черное дело, и Рональд одновременно ходит в десятки судов. Хоть он и доказывает свою невиновность, однако рушится все. Катастрофа! Это была катастрофа! Бизнес-потоки иссякли, сотрудники увольняются один за другим, банки закрывают кредитные линии, – у Вальдемара почти срывается голос, а у Линды распахивается на груди Клавдюшкин халат, всё потому, что она от изумления забывает его придержать рукой.
– У него начинаются очередные судебные тяжбы за клевету в его адрес.
«Наверное мистеру Спинксу, если смотреть в корень, свойственны походы в судебные органы хотя бы чтоб привлечь к своему имени внимание, – Линда кое-что в рекламе понимает. Даже „антиреклама“, это реклама, – вот и Вальдемар сам сказал – у Рона было тридцать четыре крупные судебных тяжбы»
– И именно после этого краха, почти банкрот на родине, Рональд Спинкс, этнический индеец, решает покинуть Канаду и начать совершенно новый для него бизнес в качестве миллионера-инвестора, – восторг Вальдемара достиг апогея, – и вот сейчас он, как я тебе говорил уже десять лет живёт в Украине. Здесь мой шеф человек богатый и влиятельный. У него железная закалка. Двенадцать лет быть вождем объединения племён – это не каждый сможет. И вот карьера вождя подошла к концу. Он выбрал Украину, потому что ему много о ней рассказывали, и бывший вождь решил вкладывать в нашу страну деньги. Только в Луганскую область Рон вложил пятьдесят миллионов долларов в строительство мостов.
Иннеска роняет стакан, и он с грохотом разлетается на мелкие осколки. Юльца несёт веник, но, забыв зачем она его принесла, ставит в угол между холодильником и плитой.
– Этих денег естественно было очень мало, поэтому без украинских бизнес-партнеров не обошлось. Наши поверили яркому вождю индейского племени, сверкавшему золотом и драгоценностями, рассказывавшему о своём многомиллионном состоянии и канадско-американской бизнес-империи. Дороги и мосты построили и запустили. Бизнес пошел. Но, Рон почему-то захотел выйти из корпорации, а предприятие тогда уже начинает набирать обороты, давать прибыль. Тогда он решил расстаться со своими партнёрами и они от него уходят.
– Вальдемар!
Андрей со второй камерой забыл её вовремя выключить.
– Вальдемар, – Линда так и не запахнула халат, – чего-то я не пойму – а где себе уважаемый господин Рон набрал таких странных инвесторов? Чего это как только предприятие начало давать прибыль, они от него ушли?
– Так захотели! Ты же сама вчера говорила, что у нас «демократия», они захотели и ушли, – Вальдемар даже не поморщился.
– Браво, майн гелибт! Ты поразительно быстро усваиваешь уроки греческой конституции.
Вальдемар подскочил со стула, прикрыл левой рукой голову, сделал «козырёк», а правой отдал честь и отчеканил как на параде;
– Служу Советскому Союзу! Разрешите идти?
Тут опять смеялись все.
Такое вот выдалось нарядно утро.
Потом снова строили планы, искали в справочнике театры, куда Вальдемар обещал позвонить ещё вчера вечером, узнавали о спектаклях, расписывали маршруты поездок. Оказалось, что после Рональда Линду ждёт «шикарный сюрприз» и потом ещё один. Ей так и сказали «сюрприз и ещё один».
Пока Машутка пришла со школы, Линда под бдительными очами двух камер приготовила «зелёный плов». «Зелёный плов» потому, что не было на земле человека, которому бы он не понравился. На гарнир она сварила тоненький, рассыпчатый рис, положила под него лепёшку из теста, чтоб не пригорал и снова поставила на огонь томиться. Отдельно потушила свеженькую баранину с зеленью. Там были и шпинат, и щавель, и петрушка, и базилик, и тархун и разные приправы. А ещё маленькая фасолька «мавроматика», «черноглазая», как её называют в Греции. Всё это великолепие подаётся на огромном блюде, политое лимоном. Очень красивый и аппетитный вид.
Пришла Машка со школы. Ей даже не дали присесть, и они, проехав через весь город, наконец добрались до Рона. Там во дворе, чтоб было смешнее для камер, они выстроились цепочкой. Впереди гордым шагом шествовал Вальдемар. Он нёс огромную кастрюлю с рисом., за ним шла Линда с мясной вкусняшкой, замыкала ходоков Машенька, гордо держа в вытянутой руке желтобокий лимон.
Подъезд с широким коридором весь выложен мозаикой и дорогой сверкающей плиткой.
Кабина лифта открылась прямо в офис-квартиру.
Сейчас, сейчас появится человек, которому настоящая жена Вальдемара Клава вот так как они сейчас через весь город возит, обернутые рушниками чтоб не остыли, наваристые борщи в кастрюлях.
За спиной заскрипел паркет, послышались неторопливые шаги. Ооо-о! Статный Гойко Митич… он уже в дверях…
Его нельзя было назвать неприятным. Скорее даже приятным. Совершенное чёрное, как «Лексус» Вальдемара лицо и такого же цвета волосы. Они коротко подстрижены, зачёсаны назад. Круглое лицо всё в белоснежной улыбке знает, что оно из очень дорогого фарфора. Глаза умело прячутся за узкими щёлочками век. Они почти не видны. Так вроде бы лицо и открытое, а кроме огромного количества сверкающих во рту зубов ничего о нём и не вспомнишь. Белая холщовая рубашка в цвет зубного фарфора, клетчатые штаны с подтяжками. Коренастый, плотный. Ноги почему-то в туфлях и туфли очень маленького размера. Прямо не ножки, а китайские копытца. В руках изогнутая трубка почти как у покойного Иосифа Виссарионовича. Интересно, в его племени слышали кто такой Иосиф Виссарионович?
Нет, пожалуй Рональд Спинкс – вложивший больше пятидесяти миллионов зеленью только в луганские мосты и в днепропетровские элеваторы совсем не Гойко Митич, и племена его в Канаде о Иосифе Виссарионовиче точно не знали, хотя… А, что это сидит там в углу на диване? Небесное создание. Слишком молодое, чтобы быть дочерью и слишком красивое, чтобы быть «просто знакомой». Ну, понятно. Девчушке сказали, что сейчас сюда приедут «взрослые дяди и тёти с настоящего телевидения и будут снимать кино». Как же упустить такой шанс и не показать киношникам свои высокие ножки с прозрачными коленками?!
Секретарша индейца Викуля кинулась приглашать гостей, помогать с тарелками и мытьём рук в многочисленных туалетах. Пожалуй, без Викули на самом деле можно было запросто заблудиться в пентхаузе Рона, где окна открывались в небо, было очень много спален, ванных комнат и даже шкаф, как сказали съёмочной группе «с приведеньями». Рон его купил на блошином рынке и везде возил с собой во все свои квартиры.
Танюша быстро расставила камеры по нужным ракурсам, и «семья» с новой «мамкой» села за круглый стол принимать пищу.
Рон, десять лет живший в Киеве, всем своим видом показывал, что не понимает ни единого слова ни на русском, ни на «мове».
Линда на правах «жены» особы, «приближённой к императору», ухаживала за господином Спинксом на столько, на сколько ей позволял развившийся с возрастом рвотный рефлекс. Такого «обеданья», как она наблюдала у господина Рональда Спинкса, ей не доводилось видеть никогда и нигде, даже в интернате для детей с ограниченными возможностями, куда её два раза в год отправляли в качестве врача на медосмотры.
Ровно половина риса из тарелки босса была рассыпана по всему столу. Он каким то чудесным образом ухитрялся громко говорит, почему-то на немецком, шутить, смеяться, даже петь и содержимое его рта вместе со слюной перелетало на довольно большие расстояния. Он чавкал при пережёвывании пищи, похрюкивал, и зелёные кусочки шпината скатывались по его груди на пол. Вождю «краснокожих» скорее всего никто и никогда не давал уроков этикета, а может и давал, но он их не брал. Для успеха в жизни правила хорошего тона ему, ровно, как и «украиньска мова», были не нужны. При таком как у него количестве вновь процветающих концернов Рон вполне мог позволить себе абсолютно всё.
Машенька ела молча, опустив голову в тарелку. Она не реагировала ни на что, словно ничего и не происходит.
Линда сидела за столом с белой скатертью и думала, что эта экзекуция не закончится никогда. Она с утра кроме тех двух конфет так ничего не съела, но и здесь, не могла проглотить ни кусочка. Ей казалось, что слюни Рона долетают до неё и капают в тарелку.
Если верить Иннеске и вчерашним её словам во время записи «дневника», Клава по личной инициативе привозит Рону «домашнюю» еду, накрывает ему стол, сидит с ним рядом, ухаживает. Хара сто курайо тис! (Весёлого куража! (греч.). Не каждому дано.
Зачем здесь снимать? Что они здесь снимают? Линда вообще не поняла.
Наконец, прихватив с собой бутылку шампанского, которую Рональд торжественно подарил молодожёнам «на свадьбу», они уехали.
В машине Линда открыла окно, её всё ещё мутило от воспоминаний.
«Издержки твоей специальности. У многих стоматологов эта проблема», – подумала Линда, – вспомнив о работе, о том с каким трудом ей стали даваться приёмы. Она тут не кстати вспомнила о Сашеньке, расстроилась. Ей внезапно до боли, до крика захотелось прижать её к груди, зацеловать, замять, занюхать. Линда в эту секунду особенно остро почувствовала, как она по ней соскучилась. Казалось, что прошло не четыре дня, а четыре тысячи лет. Дома, в её чемодане лежит икона Богородицы, снятая со стены над Сашкиной кроватью, это хорошо, можно будет сегодня прямо с ней лечь спать, и тогда покажется, что дочечка где-то тут, совсем рядом.
– Марго! Ты чего приуныла? – «Муж» положил ей ладонь на колено. Она удивилась, но не отдёрнула ногу. Ей не было неприятно. Пусть лежит, если ему нравится. Посмотрим что дальше будет.
– Я не расстроилась, я думаю. Слушай, Вальдемар, а что это за девица там сидела? Если она даже платная проститутка, не было никакой необходимости демонстрировать эту бледную немочь съёмочной группе ну и мне заодно. Это ты с Рональдом вась-вась, а мы то ведь чужие люди. Зачем это всё?
– Ты понимаешь, – Вальдемар задумался, говорить или нет, – дело в том, что Рон спит с молодыми девочками, конечно за деньги, потому, что считает к нему от них перетекает энергия. Он как бы омолаживается. Ты заметила, как хорошо он выглядит?
– Что ж не заметить?! Выкрасил волосы в чёрный цвет, ввинтил себе зубы и «выглядит». Где он там «выглядит», я тебя умоляю?! Мой папа лучше выглядит и без вкрученных зубов. И девица это… ой я не могу… тьфу ты! Противно, ей-богу же!
– Понимаешь, это его личное дело и никто не вправе их судить. Все эти девушки совершеннолетние и никто их насильно с ним спать не заставляет.
– Безусловно!
Тошнота дошла до высшей точки.
– Тебе что-то не понравилось?
«Вот ему надо философствовать! Прямо нельзя ехать, молча.»
– Да, нет. Это не совсем так. Мне нет никакого дела до его сексуальных предпочтений. Проще говоря – мне не интересен ни твой Рон, ни его увлечения малолетками.
«Когда мы уже доедем до дома, я сейчас сойду с ума», – Линда грызёт ноготь большого пальца.
– …я думаю о другом, – она не может сдержаться, – я просто пытаюсь прикинуть – сколько лично мне должен заплатить этот твой Рональд, чтоб я с ним смогла хотя бы просто остаться наедине?
– Я тебе вчера говорил не судить поспешно о людях? Говорил? Ты опять за своё? Почему ты никого не слушаешь?!
– Вальдемар, нам до дома ещё далеко? Мне плохо! – Линда решилась спросить, дальше это терпеть было невозможно.
– А мы и не едем домой. Ты забыла? Мы едем за твоим сюрпризом. Машку уже отправили домой на такси, так что, майне гелибт, мы с тобой опять вдвоём и нам никто не мешает.
«Я сейчас подвинусь рассудком…»
– Мой «сюрприз» уже был, более эффектного времяпрепровождения быть не может. Слушай, по-братски: купи мне «Боржоми» где-нибудь, а то я, клянусь, вырву. Мне плохо на самом деле.
– Если потерпишь буквально пять минут, будет тебе всё, и «Боржоми», и «Ессентуки-17» принесу.
Они остановились возле небольшого продуктового магазина, и опять Линда ждала в машине, а Вальдемар быстренько сбегав, принёс ей минеральной воды и подсоленных орешков.
– Я заметил, ты ничего не ела. Подкрепись пока, а вечером мы с тобой поедем в театр и поужинаем ресторане.
Как не простить такому человеку всё? Какой он при всех своих недостатках добрый, сердечный и внимательный. И, в конце-концов Володя сам же не виноват, что Рон похож на козла.
– Полегчало? Ну, вот и хорошо! – он улыбался так весело и загадочно, все утренние происшествия казались гадкой шуткой, – Теперь можешь выйти из машины?
– Могу, конечно.
«Боржоми» – святая вода.
Линда оглянулась, ища глазами съёмочную группу.
Их машина стояла неподалёку. Паша курил, а Таня говорила в квадратную штуку с антенной.
«Рация у неё что ли? – Удивилась Линда, – Зачем ей рация, если у всех, кроме меня, есть мобильные телефоны?!»
– Дорогая! – «Чоловик» подошёл почти вплотную. Она почувствовала его пальцы на своих волосах. Вальдемар наклонился ещё ниже и, закопавшись в завитушки волос на её виске, сексуальным шепотом дохнул прямо в ушко, – Дорогая! Помнишь, я тебе предлагал покататься на моей машине? Что ты мне ответила? Ты сказала, что «Лексус» это «скучно»…
– Помню, конечно… – аромат его тестостерона взрывает мозг…
– Помнишь, ты мне сказала, что хочешь покататься на танке с «правосторонним рулём»?
– Да-а…
– Так вот, я тебе открою один секрет – у танков нет правостороннего руля, но может тебе понравится то, что я для тебя нашёл? Повернись и посмотри назад.
Линда рванула ворот своей куртки, и микрофон отвалился. К ней подбежал Паша-продюсер. Он попытаться поймать Линду и снова наладить связь. Она с силой оттолкнула его, провод почти весь вылез, и «вошка» осталась у Паши в руках.
– Для любимой женщины мне ничего не жалко! Марго! Я готов исполнить любое твое желание. Это тебе, майне гелибт!
Линда в предчувствии феерии как павиан, вертелась во все стороны, лихорадочно ища глазами нечто совершенно невероятное.
И вдруг…
Что это?! Уж не галлюциногенных ли грибов она на досуге объелась?!
Танк! Сверкая своей металлической бронёй и натёртыми до блеска смотровыми щелями, из-за угла вдруг вынырнул и понёсся на Линду самый настоящий танк. Вынырнул так просто, без предупреждения, так естественно прямо на проезжую часть улицы словно колесил тут каждый день на завтрак, обед и ужин. Вынырнул нагло, словно блохастый, таксующий «Москвич» или «Копейка»! Самый настоящий танкулище – с дулом, с гусеницами, весь огромный и зелёный ехал посреди улицы.
– Где ты его взял?! – Она трясла «супруга» за грудки, от чего его челюсти колотя друг об друга, – Это мне? Это танк мне? Я могу туда залезть?! Я хочу туда залезть!
– Я же сказал – для любимой женщины…! – Он, не успев договорить, отступился на шаг, отброшенный крепкой рукой Линды – Какая разница где взял? Лезь, лезь, конечно! А поцеловать? – Вальдемар подставил щеку.
– Ваще-е-е-! – Линда, клюнув его носом, с неистовым визгом скакнула к боевой машине. Ручки… ногу на гусеницу, вторую на ступеньку…
Она, совершенно обезумев от восторга, уселась на броню как залихватский танкист во время парада Победы в поверженном фашистском Берлине.
– Можно я к тебе? – Он стоял внизу под хохот и свист съёмочной группы и ждал разрешения.
– Ладно, лезь, фиг с тобой! – Она кивнула с высоты и завизжала как укушенная, – Ю-ху! Оле-оле-е-е-!!!
Всё, Линду как в первый день приезда снова понесло.
Она никак не захотела спускаться в люк, наоборот, высунувшись из него до пояса и, зацепив большим пальцем лямку лифчика, а вторую руку демонстративно выбросив вперёд, перекрикивая лязг, несущейся вперёд стали, орала что-то очень военное и торжественное. Тут же, вспомнив знаменитое выступление Ленина с броневика на Финском вокзале в 1916 году, картавя и выворачивая слова, гикнула в голос:
– Таваищи! Даагие таваищи! Геволюция, катоуу так долго ждали большевики наконец свегшилась! А теперь, таваищи, – Линда щёлкнула обеими лямками лифчика, – а теперь, таваищи, дис-ка-те-ка! Ю-ху!!!
Танк несся по улице, разгоняя мелкоту с тонированными стёклами и поднимая за собой столбы пыли
– Ю-ху!!! – Визжала Линда и скалила зубы. Волосы её, похожие на прошлогоднюю солому, давно стояли дыбом. Её вдруг обдало запахом зеленеющих лесов, а где-то вдали, почему-то очень волнуя сердце, зашумел поезд. Ой, что будет! Ой, что будет!!! А, плевать на всё, что будет! У Эндрю произойдёт выкидыш! Ха-ха! И хрен с ними! И с Эндрю и с выкидышами! Он за всю свою жизнь заработал три евро и прочёл только «Чук и Гек» до половины, а гоноруууу-у-у! Всё выпендривается! Теперь всё будет по-другому.
А в Салониках знакомые попадают в обморок от моего танка, и чёрт с ними! Ю-ху-у-у! А в далёкой заснеженной Германии родители Эндрю сядут пить чай с вареньем перед телевизором. «Она ненормальная?», – Мама Эндрю, накапает сперва двадцать капель «кардиамина» в стаканчик, а потом варенье мимо хлеба прямо на скатерть, повернёт к мужу заплаканное лицо и скажет:
– Видишь, что произошло с нашим мальчиком?! Она же не нормальная! А, Голунов-старший глянет на жену задумчивым взглядом. «Нет! – ответит он, – Только она одна на всём белом свете и нормальная… «Грандиозный скандал в лейпцигской синагоге, шум, плач, добропорядочных иудеев, «навсегда» потерявших «такого мальчика»!
– Дойчен зольдатен унд дер официрен…!
– Прекрати ты!!! – Вальдемар держат её за штанину и пытался втащить обратно в танковый люк.
– Пошёл прочь, плебей! Хочу и ору! Ты же сам говорил – для меня всё, всё что угодно. Мне сейчас орать угодно! Танк мой!
– Марго! Успокойся! – Рокот мотора и безумная скачка заглушали его слабые крики.
– Отвали! Убью! – Линда с силой отдёрнула ногу и чуть не попала ему в лицо сапогом.
Она раскланивалась, с разбегающимися как стайка мойвы, машинам, махала испуганным прохожим и посылала им обеими руками поочерёдно воздушные поцелуи.
Бли-и-ин… Что это было? О, господи…
Линда высосала бутылку воды и пришла в себя только когда её усадили в «газель» рядом с Иннеской. «Изолировали от мужа? – Устало подумала она, – Может я его покусала?»
– С возвращение-е-ем! – Инка заметила, что взгляд «солистки» медленно, но верно становился осмысленным, – Ну, как, отдохнула немножко? Видишь, какие у нас в Киеве расстояния? Пока доедем куда надо, можно и выспаться.
– И детей завести! – Это Паша-продюсер пошутил вслух.
– Я что я правда спала? – Линда не верила своим ушам, – Как я могла уснуть в машине?!
– Ой, ну ты смешная! Если ты проснулась, значит и заснула, логично? Наоралась, напрыгалась, устала и уснула. Ничего страшного. Логично?
«Логично… всё очень логично…
За окном почти смеркается. Это ж сколько я спала? Очень хочется есть. Голова странно светлая, как помытый медный таз. На самом деле она – голова – должна сейчас болеть. Я не каждый день устраиваю столь интенсивные злодеяния, но от такого мерячения, как было у меня, я должна уже в анабиозе лежать, а тут шевелюсь. Есть хочется. Володенька же давал мне орешков… А, я?…Как я себя страшно вела… Ой, как с ним неудобно получилось… Человек старался, притащил целый танк, а я его… я ему сапогом… какой ужас! Надо бы извиниться. Он сейчас в своей машине бедненький едет совсем один. Ему, бедненькому, грустно и обидно».
– Инка! Где Вальдемар? – в тёмной машине не видно Инкиных глаз, но Линда чувствует, как они горят нездоровым огнём. Что происходит? Иннеса ревнует? Она?! Такие женщины не должны уметь ревновать, такие женщины приходят и берут. Тогда почему она так смотрит?
– Ты соскучилась по мужу?
– Неудобно вышло, понимаешь…
– Понимаю! Хочешь снова пересесть к нему?
– Да.
Сотовый Вальдемара ответил почти мгновенно, получается, он ждал звонка, значит не в обиде?
– Володя, тут твоя «жена «проснулась» и хочет вернуться к тебе. Примешь?
Он что-то ответил и Инка засмеялась.
На светофоре Линда первая увидела чёрный «Лексус» и, не дожидаясь разрешения, выпрыгнула из машины. Визг тормозов только раззадоривал её, водители высовывались в окна и крутили ей пальцем у виска, дескать «чокнутая». Ну и пусть чокнутая! Зато она сейчас снова будет с Вальдемаром, со своим Мариком! Никто и никогда в жизни столько за ней не ухаживал, не нуждался в её одобрении, не старался ей понравиться. И это уже третий день съёмок. Скоро всё закончится и что тогда?!
Читать бесплатно другие книги:
