Камни вместо сердец Сэнсом К.

Глава 50

Через два часа мы уже подъезжали по узкой дорожке к Хойлендскому приорству. Миновав ворота, мы увидели дом. Цветы бедной Абигайль по большей части засохли, а на прежде опрятных лужайках выросла довольно высокая трава. Окна были закрыты ставнями, а мишени возле сестринского кладбища уже исчезли.

Еще недавно я с облегчением вернулся на сушу, но тут, подъезжая к крыльцу, ощутил, что мягкая поступь коня вдруг уподобилась качке ненадежной палубы. Вцепившись в поводья, я остановил Нечета и, тяжело дыша, зажмурился.

— Эй, с вами все в порядке? — встревожился Барак.

— Да. Подожди минуту.

— Здесь Дирик.

Я открыл глаза. На ступенях крыльца в черном одеянии стоял Винсент, хмуро взиравший в нашу сторону. Вид его вернул мне силы: я не мог позволить этому человеку увидеть мою слабость. Дирик что-то крикнул через плечо в зал, и оттуда выбежал мальчишка, чтобы принять коней.

— Ну, вернулись наконец, — произнес мой коллега своим скрипучим голосом, когда мы оказались рядом. — Прошло уже четыре дня. Мастер Хоббей просто вне себя от беспокойства. А где Эмма? Вы нашли ее?

Я невольно улыбнулся. Даже сейчас этот человек стремился казаться убедительным. Тем не менее я понимал, что он весьма встревожен и опасается, что может раскрыться все, что Хоббей проделали над Эммой.

— Я нашел ее, Дирик. Однако мисс Кертис не захотела возвращаться со мной и убежала… я не знаю куда, — рассказал я.

— Мы слышали о гибели «Мэри Роуз», о нападении французов на остров Уайт…

— Французам не удалось захватить его. Но они по-прежнему торчат в Соленте, — ответил я.

К тому времени я уже согласился со своим помощником в том, что не надо ничего рассказывать здесь о нашем с Эммой пребывании на борту «Мэри Роуз». Не было никакого смысла делать это.

— Лужайка начинает приобретать запущенный вид, — заметил я.

— Половина слуг разбежалась, — буркнул Винсент. — Ушла даже старая карга Урсула, потому что этот дом, видите ли, проклят. Все в деревне теперь принялись заискивать перед Эттисом. Кстати, его выпустили из тюрьмы. Хоббей сдержал свое слово.

— А где сейчас мастер Николас?

— В своем кабинете. Он почти все время проводит там, если только не находится возле сына.

— А как себя чувствует Дэвид?

— Выздоравливает, но говорят, что впредь он вряд ли сможет ходить. И лишь одному Богу ведомо, что творится в его голове. Боюсь, он способен выложить всю историю, — добавил Дирик обиженным тоном. — Парня следует поместить в такое место, где его можно будет держать под присмотром.

Я покосился на него. Слова коллеги напомнили мне о том, как Уэст и Рич защищали себя после изнасилования Эллен. Но с Дэвидом, подумал я, ничего подобного не случится, уж я позабочусь об этом.

Николас Хоббей сидел за своим столом. Едва войдя в кабинет, я сразу увидел, что печальное опустошение, в которое хозяин поместья погрузился после смерти Абигайль, сменило на его лице отчаянное рвение. Я заметил, что он похудел.

— Ну, что Эмма? Вы привезли известия о ней? Мы так ждали… — В его голосе появилась старческая раздражительность.

— Нас задержали в Портсмуте. Там начались бои… — начал объяснять я.

— Да, знаю. Сюда пришло известие о гибели «Мэри Роуз». Но, сэр, Эмма… Вы нашли ее?

Я глубоко вздохнул:

— Да, нашел, но она снова убежала. Мисс Кертис оставила Портсмут, и я понятия не имею, где она находится сейчас.

На лице хозяина дома появилось уныние.

— Она, как и прежде… изображает своего брата?

— Полагаю, что девушка продолжает этот маскарад. Живет так, как привыкла за последние годы.

— Эмма не продержится долго в одиночестве. Она ведь даже не взяла с собой денег, — вмешался в разговор Дирик.

— Возможно, что она попытается вступить в другую роту, — добавил я.

Хоббей застонал:

— Бедная девочка спит под забором, голодает, крадет пропитание в садах…

Винсент же сердито добавил:

— Ее в любой момент могут поймать и разоблачить.

— Эмма умна, — возразил я. — Она скоро поймет, что не способна прокормить себя, что может попасться. И не исключено, что в этом случае мисс Кертис решит найти меня.

— В Лондоне? — уточнил Николас.

— Я сказал Эмме, что беру опеку над ней на себя, и пообещал предоставить ей возможность самостоятельно решить, как жить дальше.

— Тогда будем молить Бога о том, чтобы она пришла к вам, — вздохнул Хоббей. — Я и сам намереваюсь перебраться в Лондон, продать это унылое поместье и купить небольшой домик где-нибудь в тихом уголке. Дэвиду в городе будет легче, и там мне удастся найти хорошего врача.

— Ваш сын очень серьезно болен, — многозначительно произнес Дирик.

— Думаете, я без вас этого не знаю? — огрызнулся Хоббей и повернулся ко мне. — За этот дом и леса я получу немалые деньги. Сэр Люк Корембек уже проявлял заинтересованность. — Он обратился к своему адвокату с долей прежней уверенности: — Выторгуйте хорошую цену, Винсент. Я оставляю переговоры на вас. Все, что мы получим, пойдет нам с Дэвидом на прожитие на будущие годы, как только… как только мы расплатимся с моими прошлыми долгами. Мастер Шардлейк, вы ведь сохраните долю Эммы, если она не вернется к тому времени, когда Хойленд будет продан?

— Сохраню.

— Мы получили бы больше, если бы располагали общинным лесом, — пробурчал Дирик.

— Что ж, придется довольствоваться тем, что мы имеем, — отозвался Николас. — Уезжайте завтра, Винсент, ведите переговоры из Лондона. Меня уже тошнит от вас, — добавил он.

Лицо его адвоката помрачнело, а Хоббей вновь переключил свое внимание на меня:

— Мастер Шардлейк, я хочу, чтобы вы, если не возражаете, посетили Дэвида. И уверили мальчика, что не намереваетесь рассказывать кому бы то ни было о том, что случилось с его матерью.

Мне оставалось только кивнуть в знак согласия. Я и прежде ощущал необходимость сохранить эту историю в тайне, и мне нужно было лично увидеть, как себя чувствует Дэвид.

Мы с Хоббеем поднимались по лестнице. Он ступал неторопливо, опираясь на поручень, и внезапно заговорил:

— Прежде чем мы окажемся у Дэвида, мастер Шардлейк, я хочу кое о чем спросить вас.

— Да? — повернулся я к нему.

— Я надеюсь, что вы правы и что Эмма действительно придет к вам в Лондоне. Однако, если ее разоблачат, как по-вашему, расскажет ли она… — пошатнувшись, Николас вцепился в поручень, — расскажет ли она о том, что Дэвид убил свою мать? Я думаю, она догадалась об этом.

Он внимательно смотрел на меня. Итак, этого человека, как и прежде, в первую очередь беспокоил собственный сын.

— Сомневаюсь. Судя по тому, что девушка говорила мне в Портсмуте, Эмму терзает чувство вины за то, что она выстрелила в Дэвида, — ответил я.

Хоббей сделал еще один шаг, а потом снова остановился и посмотрел мне в лицо.

— Что я наделал? — вздохнул он. — И о чем только думали все мы долгие годы?

— Я не верю в то, что кто-нибудь из вас в полной мере представлял все последствия хотя бы на миг, — заверил я его. — Вы все были слишком испуганы. За исключением Фальстоу, намеревавшегося извлечь из ситуации максимум пользы.

Мой собеседник окинул взглядом большой зал, бывший вершиной всех его амбиций:

— И я, как слепой, не замечал, что сын мой теряет рассудок. Его страшный поступок полностью на моей совести. — Он снова вздохнул. — Что ж, теперь все кончено. Дирик пытается отговорить меня от отъезда, однако я принял решение.

Хозяин дома провел меня в комнату Дэвида. В ней находились добротная кровать под балдахином на четырех столбах и кресла со множеством подушек, а на старом гобелене на одной из стен изображена была античная битва. Никаких книг, как в комнате Хью, там не было. Хоббей-младший лежал в постели на спине. Он недвижно уставился в потолок, однако, когда мы вошли, попытался сесть. Отец остановил его движением руки:

— Не надо. Сорвешь повязки.

Молодой человек посмотрел на меня полными страха глазами. Сейчас, в постели, он был похож на пойманного испуганного мальчугана, и щетина на щеках делала его лишь еще более жалким.

— Как вы себя чувствуете, Дэвид? — вежливо спросил я.

— Мне очень больно, — пожаловался он. — Доктор зашил мою рану.

— Дэвид вел себя мужественно. Он даже ни разу не вскрикнул… Так, сынок? — улыбнулся ему Николас.

Юноша глубоко вздохнул.

— Мастер Шардлейк пришел, чтобы сказать тебе, что не станет никому рассказывать об обстоятельствах кончины твоей бедной матери, — продолжил хозяин дома.

Слезы вскипели в глазах Дэвида.

— Наверное, я тогда сошел с ума, сэр. Я стрелял в вас, а потом убил свою несчастную мать. Я не мог думать о чем-то другом… я все время хотел стрелять в людей. Я должен был любой ценой сохранить в тайне наш секрет, удержать Эмму у нас. Даже если бы мне пришлось ради этого убивать…

Торопливо, почти неразборчиво выпалив эту тираду, он вдруг умолк, взглянул на меня и полным страдания голосом спросил:

— Сэр, может ли Бог простить такое страшное злодеяние, которое я совершил?

Я посмотрел в его измученные глаза:

— Я не священник, Дэвид, но утверждают, что, если человек глубоко раскаивается в содеянном, Господь может простить ему даже самый тяжкий грех.

— Я беспрестанно молюсь, сэр, — проговорил парень сквозь слезы. — О прощении грехов и за упокой души моей бедной матери.

— Это все, что ты можешь сделать, Дэвид, — мягко сказал Николас и, шагнув к сыну, взял его за руку.

Слова его невольно напомнили мне, чем завершилась наша беседа с Екатериной Парр. Я опустил взгляд.

— Что слышно об Эмме? — дрогнувшим голосом спросил Дэвид.

— Мастер Шардлейк видел ее в Портсмуте. Она искренне жалеет о том, что ранила тебя, — пояснил Николас.

— Ну что ж, я получил по заслугам, — заявил Хоббей-младший, переводя взгляд на меня, и я увидел, что он до сих пор любит девушку.

Мысль о том, что происходило в мозгу этого юноши последние шесть лет, настолько извратив его разум, заставила меня поежиться.

— А где Эмма сейчас? — осведомился он.

Старший Хоббей помедлил с ответом:

— Мы этого не знаем. Но считаем, что ей ничего не грозит.

— А я когда-нибудь еще увижусь с ней?

— Едва ли, Дэвид. Если она и придет к кому-то, так это к мастеру Шардлейку.

Молодой человек вновь посмотрел на меня:

— Я любил ее, понимаете?.. Я любил Эмму все эти годы.

Я кивнул. А Дэвид продолжил:

— Я никогда не думал о ней как о Хью. Вот почему, как мне кажется, страх перед разоблачением позволил дьяволу овладеть мной. Но я искренне любил ее. Как любил и свою бедную мать, но осознал это только когда… после того как убил ее. — Парень разрыдался.

Его отец опустил голову.

— Вот что… — начал я.

Николас перевел взгляд на меня.

Я помедлил, ибо и так уже успел наделить Гая достаточным количеством тяжелых пациентов. Тем не менее самые трудные больные являлись для него хлебом насущным, и, быть может, мой друг в данный момент как раз и нуждался в таком пациенте. К тому же это предоставит мне возможность приглядеть за обоими Хоббеями…

— Если вы приедете в Лондон, я познакомлю вас с одним врачом, хорошим человеком и толковым медиком. Возможно, он сумеет помочь Дэвиду, — сказал я наконец.

— Он сумеет вновь поставить моего сына на ноги? — с пылом спросил хозяин дома.

— Этого я обещать не могу.

— Я не заслуживаю исцеления! — еще более пылко вскричал Дэвид.

Тогда я проговорил, для того лишь, чтобы утешить несчастного:

— Предоставим решать это Богу.

Через час мы с Бараком наконец-то выехали из Хойлендского приорства, чтобы впредь уже никогда более туда не возвращаться, и свернули на лондонскую дорогу. Перед отъездом я сделал еще кое-что: вошел в комнату Эммы и взял маленький крестик, до сих пор остававшийся в шкафчике возле постели.

— Теперь домой! — провозгласил Джек. — Наконец-то домой! Тамазин уже заждалась! Как раз поспеем к родам!

Посмотрев на него, я невольно отметил, что он вновь постройнел: приобретенный в Лондоне животик исчез. Проследив направление моего взгляда, клерк бодро воскликнул:

— Ничего, скоро все нагоню! Отдых и хорошее пиво сделают свое дело! Вперед!

Однако без задержек не обошлось. Мы миновали поворот на Рольфсвуд и некоторое время скакали по зажатой с обеих сторон крутыми откосами дороге на Сассекс. Но в паре миль за развилкой путь нам преградили трое солдат. Они сообщили, что находящийся чуть дальше мост рухнул и его сейчас чинят. Дело шло к вечеру, и солдаты посоветовали нам найти себе место для ночлега.

Мой помощник рассердился:

— Неужели там совсем никак нельзя проехать? Нас всего двое, а моя жена в Лондоне вот-вот родит!

— До завершения ремонта путь закрыт, — стояли на своем военные.

За мостом скопилась целая очередь направляющихся в Портсмут солдат и возчиков. Барак уже собрался было пуститься в препирательства, но я остановил его:

— Вот что, Джек, не зря говорится, что нет худа без добра. А давай-ка воспользуемся моментом и съездим в Рольфсвуд.

Мой спутник отвернулся от смотревшего на него солдата и пробормотал:

— Ладно.

Барак все-таки не выдержал и разразился потоком ругательств, но только когда уже оказался достаточно далеко, чтобы охранявшие дорогу к мосту люди не могли его услышать.

В Рольфсвуде, как и в прошлый мой визит, царили мир и покой. Стоял прекрасный летний вечер.

Когда мы проехали мимо дома Батресса, Барак спросил у меня:

— А что вы намереваетесь сделать с этим пройдохой?

— То же самое, что и с Приддисом… то есть ничего. Если я устрою разбирательство насчет того, как они с Приддисом подделывали подпись Эллен на купчей, история с изнасилованием неизбежно всплывет на поверхность. А я не думаю, что в нынешней ситуации это кому-нибудь нужно.

— Ну, во всяком случае, крылышки вы Ричу точно подрезали.

— Слегка. И пусть уж лучше мать Уэста считает, что сын ее погиб как герой.

— Интересно, что покажет дознание в отношении смерти бедного мастера Феттиплейса?

— «Убийство, совершенное неизвестными лицами» — полагаю, таков будет вердикт. И пусть все останется именно так.

Мы подъехали к гостинице, нашли место для ночлега и поужинали, после чего я оставил помощника отдыхать, а сам отправился нанести один визит.

Возле жилища священника царил привычный беспорядок. На корявой вишне вовсю зрели плоды. Дверь на мой стук открыл сам преподобный Джон Секфорд. На сей раз он казался трезвым, хотя грудь его стихаря украшало оставленное пивом пятно. Он пригласил меня в дом, и там я рассказал ему все, что узнал об Уэсте и Эллен, Дэвиде и Эмме, а также поведал о том, как на моих глазах затонула «Мэри Роуз».

Когда я закончил говорить, снаружи уже стемнело. Хозяин зажег свечи в гостиной и настоял на том, чтобы мы выпили пива: на одну мою кружку пришлось три его. Дослушав меня до конца, Секфорд склонил голову на грудь и некоторое время молчал, шевеля пухлыми ладонями на коленях. Наконец священник посмотрел на меня:

— Этот король трижды воевал с Францией и проиграл все три войны. И каждую очередную баталию он затевал ради собственной славы. Знаете, у церковников существует такое понятие, как «bella iusta»[30]. О ней писали Фома Аквинский, а до него Блаженный Августин и Евсевий Кесарийский. Война, которая соответствует определенным критериям, морально допустима. В частности, Фома Аквинский утверждал, что «справедливую войну» может развязать законный правитель ради общего блага и только в том случае, если преследуется справедливое намерение, а объявление войны имеет справедливую причину. Однако Генрих ни разу не выполнял эти условия, хотя и называет себя наместником Бога на земле. — Отец Джон нетвердой рукой поднес кружку к губам, и голос его вспыхнул гневом. — Вся вина лежит на нем… Гибель этих людей на «Мэри Роуз», смерть солдат, женщин и детей во Франции полностью на совести нашего монарха. Равно как и гибель Филиппа Уэста, да простятся ему все его грехи!

— Я все время вижу лицо своего друга Ликона, лица всех остальных солдат… Я вижу, как они падают в воду. Эта страшная картина снова и снова предстает моему взору… — признался я и сухо улыбнулся. — Одна достойная женщина, которой я в высшей степени восхищаюсь, советует мне искать утешение в молитве.

— Она абсолютно права.

— Но как Бог вообще позволяет совершаться подобным вещам?! — взорвался я. — Как?! У меня просто в голове не укладывается! Стоит только представить себе все те жестокости, которые протестанты с католиками обрушивают друг на друга, вспомнить об Эмме и Хоббее с Дэвидом… Вы уж простите, святой отец, но иногда мне кажется, что Бог просто смеется над нами!

Мой собеседник опустил кружку:

— Я вполне понимаю, что люди в наше время имеют все основания думать подобным образом. И если бы Бог действительно был всемогущим, возможно, вы были бы правы. Однако Евангелие рассказывает нам другую историю. Лично я считаю, что Христос страдает со всеми нами.

— И что в этом хорошего, преподобный Секфорд? Кому это может помочь?

— Время чудес давно прошло. Смотрите… — Джон вновь взял свою кружку.

— Господь не может даже помешать мне пьянствовать, хотя я не отказался бы, чтобы Он это сделал.

— Но почему? — спросил я. — Почему Он не может этого сделать?

Секфорд грустно улыбнулся:

— Я не знаю… Но кто я такой? Всего лишь старый сельский священник, да еще и пьяница вдобавок. Но у меня есть вера. Только так можно жить рядом с тайной.

Я покачал головой:

— Вера теперь мне недоступна.

Отец Джон улыбнулся:

— Вы не любите тайн, так ведь? Вы из тех, кто всегда стремится разгадать загадку. Недаром вы открыли секрет Эллен.

— Но какой ценой!

Священник посмотрел на меня:

— Вы будете заботиться о ней?

— Сделаю все, что могу.

— А как насчет этой бедной девочки Эммы и обломков семьи Хоббей?

— О них я тоже позабочусь, насколько это представится возможным.

Наклонившись вперед, Секфорд прикоснулся дрожащей ладонью к моей руке.

— «Вера, надежда, любовь, — процитировал он, — но любовь из них больше»[31].

— В наше время слова эти несколько устарели.

— Тем не менее лучше все равно не скажешь, мастер Шардлейк. Напомните обо мне Эллен, когда увидите ее. А сегодня я поставлю в своей церкви поминальные свечи — за упокой души вашего друга Джорджа Ликона и его воинов. Зажгу в их память настоящий костер.

Он положил трясущуюся ладонь на мою руку. Однако прикосновение это меня не утешило.

Глава 51

Мы с Бараком вернулись в Лондон через пять дней, в знойный полдень двадцать седьмого июля, проведя в отъезде почти целый месяц. Расплатившись за лошадей в Кингстоне, последнюю часть своего пути мы проделали, как и его начало, по воде. Откровенно говоря, даже прилив на реке пробуждал во мне недоброе чувство, хотя я всячески и пытался скрывать это.

Мы прошли через сады Темпла. Скоро Дирик вернется в свои палаты… Если Эмма вдруг обнаружится, придется связаться с ним, чтобы оформить мне передачу опеки над ней, вернее, над Хью, каковым является в глазах суда эта девушка. Но если она так и не объявится, то ничего больше сделать я для нее не смогу.

На Флит-стрит и Стрэнде все осталось как было. Ватаги уличных парней в синих рубахах без смущения изучали прохожих, расклеенные по стенам плакаты предупреждали о французских шпионах. Лодочник сообщил нам, что на юг уходят все новые и новые отряды солдат: французы по-прежнему стояли в Соленте.

Барак пригласил меня к себе домой, поздороваться с Тамазин, однако я посчитал, что супругам будет приятнее встретиться с глазу на глаз, а потому отказался и направился в собственные покои. Мы расстались внизу Канцлер-лейн. Помощник пообещал мне, что придет туда завтра утром. Так что я проследовал дальше и свернул в ворота Линкольнс-Инн. Надо было проверить, как обстоят там дела, а заодно и обдумать, как поступить с Колдайроном после возвращения домой.

В летнюю жару в Гейтхаус-корт было душно и пахло пылью. Внутри квадрата красных кирпичных зданий во всех направлениях расхаживали клерки и адвокаты. Здесь не было заметно никаких следов войны. Знакомая обстановка заставила меня расслабиться и облегченно вздохнуть. Еще из Ишера я послал Скелли записку, предупредив младшего клерка о своем возвращении, и сейчас он с улыбкой поднялся мне навстречу:

— Рад видеть вас, сэр! Все ли с вами в порядке?

Судя по нерешительной нотке в его голосе, можно было понять, что мое лицо еще хранило отпечаток пережитого.

— Да, вполне. А как ваши дела? Как жена и дети? — стал я расспрашивать Скелли.

— Слава богу, все мы пребываем в добром здравии.

— А что нового в Линкольнс-Инн?

— Все хорошо, сэр. Есть несколько новых дел для рассмотрения на следующей сессии.

— Вот и ладно. — Я вздохнул. — Новая работа будет мне полезна.

— Мы слышали о том, что французы попытались захватить остров Уайт и что «Мэри Роуз» затонула на глазах короля. Из Лондона в Портсмут посылают еще пятнадцать сотен солдат…

— Да, когда мы возвращались, на Портсмутской дороге было полно солдат и повозок.

— Никто не знает, что будет дальше. В тот же самый день, когда погибла «Мэри Роуз», на Темзе взлетел на воздух другой корабль. Некоторые говорят, что его якобы взорвали французские лазутчики, а другие утверждают, что за его пороховым погребом просто не было должного надзора…

— Последнее объяснение кажется мне более вероятным. И что, много погибших?

— Много… Сэр, вы здоровы?

Мой собеседник дернулся вперед, так как я уцепился за край стола, ибо пол под моими ногами словно бы накренился.

— Устал, только и всего, — успокоил я его. — Путешествие было долгим. А эти бумаги, что касаются новых дел, находятся в моем кабинете? Мне нужно посмотреть их.

— Сэр… — неуверенно проговорил Скелли.

— Да? — посмотрел я на него с нетерпением.

— А как там Джек? Что слышно о его жене? Она, кажется, вот-вот должна родить?

Я улыбнулся:

— С Джеком все в порядке, и с Тамазин, насколько мне известно, тоже. Когда мы расстались, он сразу же отправился домой.

Войдя в свой кабинет, я закрыл дверь и привалился к ней спиной. Покрывшись испариной, я ждал, пока земля перестанет уже качаться под моими ногами.

Проглядев новые дела, я обратился мыслями к Колдайрону и Джозефине. Но не успел прийти к определенному заключению, так как услышал стук. Войдя, Скелли прикрыл за собой дверь:

— Сэр, вас спрашивает какой-то молодой человек. Он заходил два дня назад… говорит, что якобы познакомился с вами в Хойленде. Впрочем…

Я немедленно выпрямился.

— Ведите его сюда, — распорядился я, стараясь изгнать из голоса волнение и облегчение. — Скорее!

Сидя за столом, я ощущал, как колотится мое сердце. Однако Скелли привел не Эмму, как я ожидал, а Сэма Фиверйира. Он остановился передо мной, знакомым жестом смахнув со лба прядь сальных волос. Я постарался скрыть разочарование.

— Итак, Фиверйир, — произнес я без радости в голосе, — полагаю, вы принесли письмо от своего хозяина?

Помедлив, клерк покачал головой:

— Нет, сэр. Я решил, что больше не буду работать на мастера Дирика.

Я приподнял брови, а из уст Сэмюеля неожиданно хлынул поток слов:

— Я делал плохие вещи, сэр. В Хойленде мне удалось кое-что узнать, и я позволил мастеру Дирику отослать меня, хотя мне следовало сообщить об этом вам. С тех пор этот грех отягощал мою душу. На самом деле Хью — это не Хью, а…

— Я уже знаю. Это Эмма Кертис.

Фиверйир глубоко вздохнул: