Директива Джэнсона Ладлэм Роберт

Глава двадцать первая

Солнечные лучи с трудом пробивались сквозь густую листву шелковиц и высоких сосен, укрывших своими ветвями коттедж. Как же хорошо он вписывается в окружающую природу, с удовлетворением отметил Джэнсон, возвращаясь в дом. Он только что прогулялся пешком по горной тропе до крохотной деревушки, расположенной в нескольких милях ниже по склону, и вернулся с полной сумкой продуктов и охапкой свежих газет: «Иль Пикколо», «Коррьере делл'Альпи», «Ла Репубблика». Суровость наружных каменных стен коттеджа смягчалась внутри дорогой деревянной обшивкой и плиткой теплых терракотовых тонов; фрески на потолке, казалось, относились к другой эпохе и совсем к другой жизни.

Войдя в комнату, где все еще спала женщина, Джэнсон приготовил холодный, влажный компресс. Лихорадка спадала: время и антибиотики оказали свое действие. И на него самого время также произвело благотворный целительный эффект. Дорога на машине до этого коттеджа, расположенного в горах Ломбардии, заняла всю ночь и часть утра. Большую часть пути женщина провела без сознания и очнулась только тогда, когда до цели путешествия оставалось лишь несколько миль. Вокруг простирался безукоризненно прекрасный пейзаж Северной Италии — желтые поля созревающей кукурузы, рощи каштанов и тополей, древние церквушки с современными шпилями, виноградники, замки, взобравшиеся на неприступные скалы. Вдалеке, у самого горизонта, стеной поднималась неровная голубовато-серая полоса Альп. Но когда они наконец добрались до коттеджа, стало ясно, что перенесенный ад не прошел для женщины бесследно, оставив раны, о глубине которых она и не догадывалась.

Джэнсон несколько раз заходил ее проведать, и каждый раз он видел, что она крутится и мечется в кровати, вся во власти кошмарных сновидений. Она стонала, вскрикивала, время от времени выбрасывала руку.

Джэнсон осторожно положил тряпку, смоченную в холодной воде, ей на лоб. Женщина вздрогнула; с ее уст сорвался жалобный, протестующий стон. Закашляв, она открыла глаза. Быстро наполнив стакан водой из графина у изголовья кровати, Джэнсон протянул его женщине. До этого каждый раз, напившись, она падала на подушку и тотчас же забывалась глубоким, тревожным сном. Однако на этот раз ее глаза остались открытыми. Их взгляд был осмысленным.

— Еще,— едва слышно прошептала она.

Джэнсон снова наполнил стакан, и женщина выпила воду, ровными глотками, без его помощи. Силы постепенно возвращались к ней. Она посмотрела на Джэнсона.

— Где? — спросила женщина, и это слово-вопрос потребовало от нее огромных усилий.

— Мы в коттедже, принадлежащем одному моему другу, — объяснил Джэнсон. — В Ломбардии. В округе Брианца. В десяти милях к северу отсюда Лаго-ди-Кома. Место очень уединенное, очень спокойное.

Отвечая ей, он обратил внимание на то, что состояние ссадин и синяков еще больше ухудшилось; но это свидетельствовало о начале выздоровления. Впрочем, даже эти страшные напоминания о встрече с Ратко не могли скрыть простую красоту молодой женщины.

— Давно... здесь?

— Три дня, — ответил Джэнсон.

Ее взгляд наполнился недоверием, тревогой, страхом. Но постепенно, по мере возвращения памяти, она успокоилась и расслабилась.

Через несколько часов Джэнсон, вернувшись в комнату, сел у изголовья кровати, просто глядя на женщину. «Она не знает, где находится. Не знает, как сюда попала». В который раз Джэнсон задавал себе один и тот же вопрос: зачемон взял ее с собой? Его решение было продиктовано болью и состраданием: до этого же своей живучести он был неизменно обязан холодному, трезвому рассудку. Но сейчас холодный, трезвый рассудок постоянно твердил, что эта женщина может стать его гибелью, — что он взял ее с собой, подчиняясь чувствам. Чувствам, которые могут стоить ему жизни. Какое имеет значение то, что в Амстердаме за ней самой охотились? Нельзя забывать, что она несколько раз пыталась убить Джэнсона и была очень близка к успеху. Но она сказала: "Я обязательнодолжна узнать, где правда, а где ложь". И Джэнсон поверил, что она говорит искренне.

Этой женщине пришлось пережить ужас, который, несомненно, усугубился тем, что до этого она считала себя неуязвимой. Джэнсону это было слишком хорошо известно, известно из первых рук. Насилию в первую очередь подверглось не ее тело, а представление о себе.

Джэнсон положил ей на лоб новый компресс, и через некоторое время она снова зашевелилась.

На этот раз женщина провела пальцами по лицу, нащупала вздувшиеся ссадины. В ее глазах зажегся стыд.

— Полагаю, после Амстердама ты мало что помнишь, — сказал Джэнсон. — Такое часто бывает при подобных контузиях. Тут приходится полагаться лишь на время.

Он протянул ей стакан воды.

— Чувствую я себя дерьмово, — проговорила женщина так, словно рот у нее был набит ватой.

Схватив стакан, она жадно припала к нему.

— Мне доводилось видеть последствия и похуже, — заметил Джэнсон.

Закрыв лицо руками, женщина откинулась на подушку и отвернулась от него, словно стесняясь своего вида. Через несколько минут она спросила:

— Мы приехали сюда в лимузине?

— Нет, он остался в Амстердаме. Разве ты не помнишь?

— Мы закрепили на бампере пеленгатор, — объяснила женщина.

Она перевела взгляд на потолок, расписанный пухлыми херувимами, резвящимися в облаках.

— Я так и подумал, — сказал Джэнсон.

Не хочу, чтобы нас нашли, — прошептала женщина.

Джэнсон нежно провел кончиками пальцев по ее щеке.

— Напомни, почему.

Некоторое время она молчала, затем медленно уселась в кровати. На ее распухшем лице, покрытом ссадинами, появилась ярость.

— Мне лгали, — тихо произнесла женщина. — Лгали, -повторила она, и на этот раз в ее голосе прозвучала сталь.

— Ложь будет всегда, — заметил Джэнсон.

— Эти ублюдки меня подставили, — сказала она, дрожа то ли от холода, то ли от злости.

— Нет, полагаю, подставили все-таки меня, — спокойно поправил ее Джэнсон.

Он снова наполнил стакан, и женщина, поднеся к растрескавшимся губам, осушила его залпом.

— По большому счету, это одно и то же, — отрешенно произнесла она. — Когда с тобой так поступают твои боевые товарищи, это можно назвать только одним словом. Предательство.

— Ты думаешь, тебя предали? — спросил Джэнсон. Женщина закрыла лицо руками, и слова полились неудержимым потоком.

— Меня подставили, чтобы тебя убить, но почему-то я не считаю себя виноватой. Мне только кажется, что... что о меня вытерли ноги. Я в бешенстве. — У нее дрогнул голос. — И мне чертовски стыдно. Меня обвели вокруг пальца. И я начинаю думать: все то, во что я верила, это правда? Ты представляешь себе, каково мне приходится?

— Да, — просто ответил Джэнсон. Она помолчала.

— Ты смотришь на меня как на раненое животное, — наконец сказала она.

— Быть может, мы оба раненые животные, — мягко возразил Джэнсон. — А нет ничего опаснее раненого зверя.

* * *

Пока женщина отдыхала, Джэнсон спустился вниз, в комнату, превращенную Аласдэром Свифтом, владельцем коттеджа, в рабочий кабинет. Перед ним лежали статьи, скачанные через Интернет из газет и других периодических изданий. Все статьи были посвящены Петеру Новаку — сотни рассказов о жизни и работе великого филантропа.

Джэнсон читал их как одержимый, охотясь на то, что, скорее всего, ему было не суждено найти: ключ, наводка, случайная крупица информации, имеющей огромное значение. Что-то — все равно что, — что объяснит, почему был убит великий человек. Что-то, что позволит сузить круг поисков. Джэнсон искал рифму -мелочь, ничего не значащую для других, но входящую в резонанс с тем, что укрыто где-то в глубинах его подсознания. «Нам известно больше, чем мы знаем», — как любил говорить Демарест: человеческая память хранит множество фактов, которые человек не может извлекать оттуда сознательно. Джэнсон читал, просто впитывая информацию: не пытаясь решить проблему, а лишь надеясь усвоить то, что читал, без предубеждений и ожиданий. Будет ли это беглое упоминание об обозленном конкуренте? О скрытой неприязни, тлеющей в международном финансовом сообществе? О конфликте со своими предшественниками? Или с каким-то другим, еще неизвестным врагом? Джэнсон не знал наперед, что именно он ищет, и не строил догадок на пустом месте, так как это лишь ослепило бы его, помешало увидеть то, что можно заметить только непредвзятым взглядом.

Враги Новака — не обольщает ли он себя? — теперь были и егособственными врагами. Если это так, что еще у них общего? Нам известно больше, чем мы знаем.Однако чем дольше Джэнсон вчитывался, до рези в глазах, тем крепче становилось его убеждение, что он знает все меньше и меньше. Время от времени он подчеркивал какое-то место, поражаясь, как мало отличались друг от друга эти подробности. Бесчисленные пересказы финансовых подвигов Петера Новака, бесчисленные упоминания о его детстве в разоренной войной Венгрии, бесчисленные славословия в адрес его благотворительных акций. В «Дальневосточном экономическом обозрении» Джэнсон прочитал:

В декабре 1992 года Петер Новак объявил о своей новой амбициозной программе. Он выделил 100 миллионов долларов на поддержку ученых из бывшего Советского Союза. Его программа была направлена на то, чтобы замедлить утечку мозгов из страны, избавить советских ученых от соблазна принять заманчивые предложения в таких государствах, как Ирак, Сирия и Ливия. Это лучший пример деятельности Новака. Пока Западная Европа и Соединенные Штаты, заламывая в отчаянии руки, гадали, как помешать распылению научных талантов бывшей сверхдержавы, Новак делал что-то конкретное в этом направлении.

«Сказать по правде, мне проще деньги зарабатывать, чем тратить», — широко улыбаясь, говорит Новак. В личной жизни он остается человеком простым, невзыскательным. Каждое утро начинается со спартанского завтрака из гречневой каши. Новак подчеркнуто избегает роскошных курортов и великосветской жизни, так любимой плутократами.

Даже маленькие, милые чудачества Новака — подобно неизменной гречневой каше по утрам — переходили из одной статьи в другую: постоянно присутствующий «осадок» ткани, из которой соткана человеческая личность, затертые штампы, устилающие дно газетных сообщений. Время от времени попадались упоминания о расследовании деятельности Новака после «черной среды» в Великобритании и заключении, суммированном главой МИ-6, — словами, процитированными Филдингом: «Единственным законом, который нарушил этот тип, был закон средних величин». В другой широко цитируемой фразе Петер Новак объяснял свою относительную сдержанность в общении с прессой. «Разговаривать с журналистом — все равно что танцевать с доберманом, — сострил он. — Никогда не знаешь, что он сделает в следующий момент: лизнет тебе руку или вцепится в горло». Красной нитью проходили высказывания государственных деятелей старшего поколения относительно роли Новака в восстановлении гражданского общества и содействии в разрешении конфликтов. Вскоре абзацы журналистской прозы начали сливаться друг с другом; одни и те же фразы повторялись с незначительными изменениями, словно вышедшие из одной пресс-формы. Вот, например, лондонская «Гардиан»:

"Время, когда можно было отмахнуться от Петера Новака, осталось в прошлом, — говорит Уолтер Горовиц, бывший посол Соединенных Штатов в России.— Теперь он стал игроком, притом одним из самых значительных. Он ни от кого не зависит. Новак приезжает туда, куда хочет, и делает то, что считает нужным. Он очень нетерпелив в общении с государственными учреждениями. Это единственное частное лицо, проводящее собственную внешнюю политику— и воплощающее ее в жизнь". Горовиц озвучил мысль, получающую все большее распространение во внешнеполитическом ведомстве его страны: у правительств больше нет возможностей и желания претворять определенные инициативы, и этот вакуум заполняется самопровозглашенными частными властелинами вроде Петера Новака.

Помощник Генерального секретаря ООН по делам Совета Безопасности Йаако Торвальдс говорит: «Работать с ним — все равно что иметь дело с дружелюбной, миролюбивой, независимой величиной. ООН старается согласовать свой подход к зонам конфликта с Германией, Францией, Великобританией, Россией — и с Петером Новаком».

В «Ньюсуике» повторяются те же самые хвалебные отзывы:

Что так выделяет венгерского аристократа? Начнем с его небывалой уверенности в своей правоте, абсолютной убежденности, сквозящей в его речах и поступках. «Я занимаюсь государственными делами не для того, чтобы пощекотать себе нервы», — говорит Петер Новак. Безукоризненно скроенный костюм не скрывает его физическую силу. Сейчас, после того, как он многократно вступал в единоборство с мировым рынком и почти неизменно одерживал победы, эта игра, должно быть, перестала его волновать. Однако помощь в возрождении гражданского общества в таких беспокойных регионах, как Босния и государства Средней Азии, является серьезным испытанием даже для такого человека, как Петер Новак.

* * *

Через несколько часов Джэнсон услышал негромкие шаги босых ног по терракотовым плиткам. Женщина наконец вышла из своей спальни, накинув хлопчатобумажный халат. Джэнсон встал. У него в голове слились в сплошной хоровод имена и даты, мутный поток фактов, из которого он еще не отфильтровал крупицы правды.

— Шикарное место, — сказала женщина. Джэнсон был рад возможности отвлечься.

— Триста лет назад здесь, на склоне горы, был построен монастырь. Затем почти все здания были разрушены, а то что осталось, заросло лесом. Мой друг, купив это место, вбухал в него много денег, превратив развалины в этот уютный коттедж.

Джэнсона привлекли сюда не красоты здешних мест, а положение дома, уединенное и изолированное. В окна фасада был виден зазубренный горный пик, возвышающийся над лесом. Зеленое покрывало тут и там разрывалось серыми полосами обнаженных каменных россыпей — издалека деревья казались мхом, облепившим склоны горы. Пик вырисовывался на фоне лазурного неба, в котором кружили, медленно поднимались и стремительно падали вниз черные птицы. Их движения казались координированными, но какими-то бесцельными. Вдалеке стояла увитая виноградом беседка, а рядом с ней возвышалась колокольня, одно из немногих уцелевших сооружений монастыря, насчитывающая несколько столетий.

— То, где я была, нисколько не напоминает обычный коттедж, — заметила женщина.

— Ну, мой друг в ходе восстановительных работ обнаружил много уцелевших фресок. Кроме того, он собирал настенную живопись и в других виллах. У него на этот счет маленький бзик.

— Да, кстати, а кто этот друг?

— Один бизнесмен из Монреаля. «Друг» — это преувеличение. Если бы этот коттедж действительно принадлежал моему другу, я обошел бы его стороной — риск был бы слишком велик. Аласдэр Свифт — всего лишь человек, которому я в прошлом оказал кое-какие услуги. Он всегда приглашал меня заглянуть сюда, если я буду проездом в Северной Италии. Сам он проводит здесь несколько недель в июле, все остальное время в коттедже никто не живет. Я решил, что мы сможем перевести здесь дух. Кроме того, тут имеется качественное оборудование: спутниковая тарелка, высокоскоростная выделенная линия Интернета. Все, что может понадобиться современному деловому человеку.

— Все, кроме горячего кофе.

— На кухне есть пакет кофе. Почему бы тебе не приготовить нам по чашечке?

— Поверь мне, — возразила женщина, — это не лучшее предложение.

— Да я не слишком привередливый, — заверил ее Джэнсон.

Она мрачно выдержала его взгляд.

— Я не готовлю и не варю кофе. Можно было бы сказать, что я неистовая феминистка, но на самом деле я просто не умею. Я этим вовсе не хвалюсь. Наверное, это все потому, что моя мама умерла, когда я была еще совсем маленькой.

— По-моему, это, наоборот, должно было превратить тебя в стряпуху.

— Ты не знаешь моего отца. Он не хотел, чтобы я болталась на кухне. Вроде бы это было неуважением к памяти матери или что-то в таком духе. Правда, он научил меня разогревать в микроволновке готовый обед и выскребать его из фольги на тарелку.

Джэнсон пожал плечами.

— Горячая вода. Молотый кофе. Как-нибудь сама догадаешься.

— С другой стороны, — продолжала женщина, заливаясь краской, — я чертовскихорошо обращаюсь с оружием. И меня считали мастером в оперативной работе — слежка, скрытое наблюдение и тому подобное. Так что, если бы ты захотел, то мог бы с толком использовать меня. Но ты ведешь себя так, будто у тебя в башке только сопли и ореховая скорлупа.

Джэнсон расхохотался.

Она не ожидала от него такой реакции.

— Так говорил мой отец, — смущенно объяснила она. — Но я готова повторить эти слова. Не считай меня никчемной дешевкой. Как я уже говорила, я смогу тебе пригодиться. И ты сам это знаешь.

— Я даже не знаю, кто ты.

Он задержал взгляд на сильных, правильных чертах лица, на высоких скулах и полных губах, поймав себя на мысли, что уже почти перестал замечать синяки и ссадины.

— Меня зовут Джессика Кинкейд, — сказала женщина, протягивая руку. — Свари-ка ты нам кофе. И мы посидим и поговорим по душам.

Пока содержимое кофейника переправлялось в чашки, а затем в желудки, в сопровождении яичницы и ломтей хлеба, оторванных руками от большого круглого каравая, Джэнсон успел кое-что узнать о своем несостоявшемся палаче. Джессика родилась и выросла в крохотном городке Ред-Крик, штат Кентукки, затерявшемся в Кемберлендских горах. Ее отец содержал единственную в городе заправочную станцию и тратил почти все свои деньги в местном оружейном магазине.

— Он всегда хотел, чтобы я была мальчиком, — объяснила Джессика, — и я нередко забывала, что родилась девочкой. Первый раз он взял меня с собой на охоту, когда мне было еще лет пять-шесть. Отец считал, что я должна заниматься спортом, уметь починить машину и бить утку влет пулей, а не зарядом дроби.

— Маленькая Энни Оукли[43].

— Черт, — усмехнулась она, — именно так меня звали ребята в школе. Наверное, я вселяла в них страх:

— Кажется, я начинаю понимать, что к чему. Машина ломается, твой дружок направляется пешком к ближайшему телефону-автомату, а ты тем временем перебираешь карбюратор. И через несколько минут двигатель с ревом оживает.

— Что-то вроде того, — подтвердила она, улыбаясь воспоминаниям, вызванным его словами.

* * *

— Надеюсь, ты не обидишься, если я скажу, что ты не вписываешься в стандарт обыкновенного сотрудника Кон-Оп.

— И в Ред-Крике я выделялась из толпы. Мне было шестнадцать, когда я закончила школу. На следующий день я выгребла всю выручку из кассы заправки, села на автобус и тронулась в путь. Рюкзак был набит дешевыми детективами в бумажных переплетах, про агентов ФБР и прочее дерьмо. И так я добралась до Лексингтона. Не поверишь, я еще ни разу в жизни там не была. Я вообще нигде не была — отец не хотел и слышать об этом. Таких больших городов я еще не видела. Направилась прямиком в отделение ФБР. Там за столом сидит толстая секретарша в годах. Я уговариваю ее дать мне анкету. Я тогда была еще нескладным подростком, кожа да кости, в основном кости, но тут появляется молодой федерал, и я начинаю как сумасшедшая строить ему глазки. Он говорит что-то вроде: «Ты уже прошла собеседование?» А я ему: «А почему бы вам самому не устроить мне собеседование, потому что вы непременно возьмете меня на службу, и это будет лучшее, что вы сделаете в жизни». — При воспоминании об этом Джессика густо покраснела. — Ладно, я была молодой. Даже не знала, что для того, чтобы стать агентом, требуется высшее образование. Так вот, этот парень и еще один тип в костюме начинают надо мной смеяться, поскольку работы у них в тот день все равно не было. А я им говорю, что могу попасть во все, во что прицелюсь. Они ради смеху ведут меня в тир в подвале. Дескать, «мы понимаем, что ты хвастаешь, но все же дадим тебе попробовать». И вот я в тире, они советуют мне заткнуть уши и спрашивают, умею ли я обращаться с пистолетом 22-го калибра.

— Дальше можешь не говорить. Ты выбила максимум.

— Черт! Один выстрел — одно попадание в яблочко. Четыре выстрела — четыре попадания в яблочко. Спокойно, без суеты. Тут они притихли, это точно. Стали выставлять новые мишени, а я их выбиваю одну за другой. Отвели меня на стрельбище, дали в руки винтовку, я и показала, на что способна.

— И меткого стрелка приняли на работу.

— Не совсем так. Меня зачислили в учебный отряд. Тем временем я должна была закончить колледж. Пришлось проштудировать горы книг. Оказалось, это совсем не трудно.

— Особенно для голубоглазой девушки с машинным маслом под ногтями и бездымным порохом в волосах.

— Ну а в учебном центре в Квантико вообще все было проще простого. По канату я забиралась быстрее всех в классе. Подъем на одних руках, проникновение на второй этаж, перелезание через заборы и все прочее. Наши бугаи за мной не поспевали. Я подала прошение зачислить меня в отделение национальной безопасности ФБР, и меня взяли. А через несколько лет, когда я выполняла одно задание ОНБ, меня заметил кто-то из Кон-Оп. Вот и все.