Колечко с бирюзой Мельникова Ирина
— Черт побери! — окончательно взорвался Игорь. — Прекратите ходить вокруг да около!
— Не орите, Карташов! Вы не в казарме, поберегите девочку. Она сейчас в коридоре чуть не потеряла сознание. У нее ночью бабушка скончалась от сердечного приступа…
Глава 18
Вчера похоронили бабулю… Ушли из дома тепло и счастье, оставив горе и непомерную тяжесть неожиданной утраты. Укрывшись с головой одеялом, она лежала в постели, не простив себе, что не успела, не застала бабушку живой. Не останься она на ночь с Игорем, вернись домой с последней электричкой, глядишь, помогла бы старушке справиться с сердечным приступом, поддержала бы до приезда врача. Но не приехала, не помогла, не поддержала, и только один Петр был рядом с бабушкой, но что он мог поделать?
Нина Ивановна отпросилась у Лацкарта и все эти дни не отходила от Наташи ни на шаг. Петр занимался подготовкой похорон и поминального обеда. Наташа словно примерзла к стулу у гроба и даже ночью не прилегла ни на минуту. Сидела молча у изголовья, сухими отрешенными глазами всматривалась в самое дорогое и родное лицо и не верила, что никогда больше бабуля не заговорит, не улыбнется ей, не встретит у калитки шутливыми упреками…
Несмотря на дождь, казалось, полсела пришло на бабушкины похороны. Наташа и не подозревала, сколько людей помнят и любят ее бабулю. Ей приходили выразить сочувствие знакомые и малознакомые люди, некоторых она вообще видела впервые в жизни — все бывшие ученики, их родители, друзья, коллеги, соседи, просто односельчане… Только Романовы не появились ни на похоронах, ни на поминальном обеде. Петр, почерневший от усталости и забот, метался по поселку, и Наташа не раз слышала одобрительный шепоток соседок: мол, теперь Семеновна может быть спокойна, в хорошие руки попала ее внучка.
А внучка не находила себе места от беспокойства, не зная, как подойти к Петру и начать страшный разговор. А он, со своей стороны, старался без дела не тревожить ее и лишь иногда, ласково коснувшись плеча или руки, глазами пытался показать, что любит и жалеет. У Наташи все тогда сжималось внутри: ее любят, надеются, и она не вправе промолчать, оставить все идти своим чередом…
На другое утро в Наташину комнату вошел Петр.
— Наташа, ты спишь? — спросил он и, не дождавшись ответа, присел рядом на осевшую под его весом кровать, осторожно сдвинул одеяло с ее лица. — Я сейчас Нину Ивановну везу во Владивосток, вероятно, и тебе следует съездить, вещи забрать, зарплату получить…
Наташа подняла голову. Петр ласково тронул губами побледневшую девичью щеку:
— Поспеши, чтобы нам засветло домой вернуться.
— Петя, мне нужно с тобой поговорить. — Наташа села на постели и смело посмотрела в его недоумевающие глаза.
— Что случилось? Может, стоит отложить на вечер?
— Нет, сейчас, немедленно…
В комнату постучались. На пороге стояла Нина Ивановна в плаще и с дорожной сумкой в руках.
— Собирайся, девочка! Зачем вам лишний раз машину в город гонять?
Наташа молча кивнула. Возможно, так будет лучше. Она увидится с Игорем, и после этой встречи ей станет легче вести разговор с Петром. Волнующее предвкушение предстоящей встречи с любимым на какое-то время разогнало мрачные мысли о бывших и предстоящих потерях. В мгновение ока девушка надела куртку и последовала за Ниной Ивановной в машину.
Устроившись на заднем сиденье автомобиля, Наташа всю дорогу прокручивала в голове различные варианты начала разговора с Петром, пыталась найти убедительные доводы, способные смягчить его обиду и боль. Однако так ничего путного и не придумала.
У ворот госпиталя, не дожидаясь полной остановки машины, Наташа выскочила наружу и помчалась по дорожке ко входу в здание. Нина Ивановна покачала головой и многозначительно глянула на Петра. Тот огорченно улыбнулся и развел руками, но зайти в госпиталь наотрез отказался.
Нина Ивановна с сердитым ворчанием проследовала за Наташей. Девушка, оставив сумку в палате, спускалась по лестнице ей навстречу.
— Куда это ты лыжи навострила? — Нина Ивановна с неодобрением отметила шальной блеск потемневших от нетерпения глаз.
— К Игорю. Он в парке, в беседке…
Беседка находилась за корпусом в густых зарослях акации. Наташа на цыпочках прокралась к ажурной деревянной решетке, увитой плющом. Улыбаясь от радостного ожидания, она представляла себе, как обрадуется Игорь ее неожиданному приезду. Девушка отвела в сторону колючие ветки и вдруг замерла на месте. Из беседки раздался заливистый, и бесспорно женский, смех. Наташа прислушалась. Голос этой женщины она никогда бы не спутала с другим… Похолодев от ужаса, она осторожно раздвинула плети плюща и заглянула внутрь. Да, она не ошиблась! Смеялась именно Виктория, и, мало того, соперница сидела рядом с Игорем, обнимала его. А он целовал ее!
Сильный спазм сдавил Наташе горло, а сердце ухнуло вниз и забилось резкими, тяжелыми толчками. Первым ее желанием было ворваться в беседку, взглянуть в бесстыжие глаза любовников, но уже в следующую минуту она поняла, что не сможет этого сделать.
Судьба уже второй раз за неделю наказала ее. И она знала: на этот раз справедливо! Предательство не прощается, а она предала искренне любящего ее человека, очертя голову кинулась в объятия лживого лицемера, умело использовавшего ее неопытность и доверчивость. Наташа, взглянула на тоненькое колечко с бирюзой. Дешево же он купил ее! Она сняла кольцо и хотела зашвырнуть его в кусты, но передумала и положила в карман куртки. Пускай останется напоминанием о ее глупости и легкомыслии…
Наташа собрала вещи, которые не смогла увезти во вторник, задержала взгляд на гитаре, все еще стоявшей около кровати Игоря. «Серые глаза — рассвет»… — вспомнилось ей, и, с горечью усмехнувшись, она взяла с подушки «Роман-газету». Наташа нашла в тумбочке ручку, быстро написала несколько слов на обложке журнала и бросила его обратно на подушку. В последний раз оглядела палату и покинула здание госпиталя.
Боль поначалу гнездилась в области сердца, но постепенно захватила все тело, невыносимой тяжестью сдавила виски. Утомленная до предела, с измученным и подурневшим от невыплаканных слез лицом, Наташа безучастно смотрела в лобовое стекло. В голове у нее не укладывалось, что можно так жестоко и бесчеловечно растоптать любовь! Почему она ни разу не усомнилась в искренности Игоря, в подлинности его чувств и слов? Неужели любовь настолько застила ей глаза, что она не сумела разглядеть наглого, беспринципного циника, который ради ночи с женщиной готов на любую подлость…
…Домой вернулись часов в девять вечера. Петр молча загнал машину во двор и прошел на кухню готовить ужин. Она бросила сумку с вещами в угол, не раздеваясь упала на кровать, уткнулась головой в подушку и впервые за эти горькие дни разрыдалась.
Вместе со слезами пришло некоторое облегчение, и, наплакавшись от души, Наташа подняла голову от подушки, вгляделась в темноту за окном. Далеко у горизонта над светлой полоской вечерней зари сияла крупная звезда. Каждый вечер девушка видела ее из окна палаты. Возможно, Игорь тоже сейчас смотрит на нее и вспоминает их последнюю ночь? А впрочем, вспоминает ли? Ведь у нее появилась замена — высокомерная и красивая Виктория. А у нее, у Наташи, нет на этого мужчину никаких прав, как, оказалось, у него чувств к ней. Ведь догадывалась же она, внутреннее чутье ей подсказывало, что рано или поздно их безрассудство кончится, наступит горький день разлуки. Но почему она не предвидела, насколько ей будет больно и обидно?
Наташа вновь дала волю слезам. Она оплакивала несбывшиеся мечты, свою невостребованную любовь, ее страшило будущее, терзала душу горечь разрыва… Наташа плакала, она не могла и не хотела остановиться, словно все кончилось и нет даже слабого проблеска надежды в длинном темном тоннеле под названием «жизнь»…
А ночью к ней пришел Петр, и Наташа не оттолкнула его…
Глава 19
— Тетя Белла, тетя Клара! Есть что-нибудь для меня?
Наташа разделась в прихожей и, подхватив тяжелый портфель с учебниками и конспектами лекций, заглянула на кухню. Две сухонькие черноглазые старушки торопливо накрывали на стол.
— Нет, деточка, сегодня опять ничего нет! — Клара Лазаревна виновато посмотрела на девушку, словно была причиной того, что от Петра более месяца ни слуху ни духу. Не позвонил, не написал… Обещал приехать в середине сентября, а сейчас уже начало октября…
— Куда сегодня Софочка подевалась? Мы уже все к обеду приготовили, — засуетилась Белла Лазаревна.
— Сегодня у нее старостат, а я не стала дожидаться. Что-то у меня весь день голова кружится, тошнит…
— Клара, смотри, на девочке лица нет! Корми ее живее, — заторопила сестру Белла.
— Боже, Наташенька, ты сейчас совсем зеленая, — сказала Клара неожиданно басом, покачала осуждающе головой и увлекла Наташу за собой на кухню.
После обеда Наташа прошла в комнату, которую они делили с Софьей. Переоделась в ситцевый халатик, подошла к зеркалу. Увиденное не обрадовало: глубокие тени под глазами, горькая складка у губ, совсем исчез румянец, и глаза глядят тускло, равнодушно.
Петр почему-то молчит, не отвечает на ее письма. Два раза она пыталась вызвать его на переговоры, но муж на них почему-то не явился. Послала телеграмму, пришел ответ: «Адресат выбыл».
Сонька ее успокаивала:
— Он же военный человек, приказали и отправили в командировку, куда Макар телят не гонял, или на учения какие…
— Не тот он человек, Соня, чтобы не отвечать на письма, и не позвонил ни разу, хотя сам меня уговаривал писать каждые три дня.
— Хорошо, давай подождем еще неделю, а потом сделаем запрос в его часть, ты согласна?
— Согласна!
Но неделю Наташа не выдержала и через два дня после разговора с подругой позвонила во Владивосток. Разбуженная среди ночи Нина Ивановна выслушала ее сбивчивый рассказ, потом недовольно проворчала в телефонную трубку:
— Что ж раньше-то не позвонила? Не беспокойся, завтра же вечером съезжу в Полтавское, разузнаю, что к чему! Не мог же твой Петр бесследно исчезнуть!
Наташа взглянула на часы. Сейчас в Приморье полночь. Надо ждать еще не менее семи часов, чтобы во Владивостоке наступило утро, и не опоздать, застать Нину Ивановну дома перед уходом на работу…
— Таточка, яблоко хочешь? — В дверь просунулась высохшая, как куриная лапка, рука. Тетя Клара заглянула в комнату. — Мы на ужин непременно морковный салат сделаем, скушаете его с Софочкой, и, дай Бог, щечки у наших девочек опять порозовеют.
У Соньки с румяными щечками, очевидно, проблем не будет, вздохнула про себя Наташа, а что делать ей? Сегодня она окончательно убедилась в том, что подозревала уже больше месяца. Она ждала ребенка, и если судить по срокам, то появиться на свет он должен где-то в начале мая…
Она сжала пальцами виски. Господи, как ей хотелось, чтобы он был от Петра. А если от Игоря? Наташа стиснула зубы и тихо застонала. За какие великие грехи она наказана вечным мучением постоянно во сне и наяву видеть серые глаза, испуганно шарахаться от мужчин, даже отдаленно похожих на него фигурой, цветом волос, разворотом плеч или походкой? Когда же исчезнет из памяти воспоминание об их первой и последней шальной ночи?
Наташа с досадой стукнула кулаком по подушке и уткнулась в нее головой. Ну почему же милый и ласковый Петр не вызывает у нее подобных чувств? Почему так бесчувственно и равнодушно воспринимала его ласки и сходила с ума, когда руки Игоря лишь слегка касались ее? Почему ни разу не испытала даже тысячной доли того блаженства, которое подарил ей Игорь? Неужели она все еще не перестала его любить, и мысли о нем отодвигают тревожные мысли о непонятном молчании Петра, и даже о своей собственной судьбе…
С Петром они расписались в срок. Но Наташа отказалась от свадебного платья и фаты. Надела скромный светлый костюм, туфли на низком каблуке и сразу после регистрации попросила мужа свозить ее на кладбище, где положила свадебный букет на могилу бабушки. Вечером распили бутылку шампанского под незатейливое угощение. Из гостей присутствовали лишь Нина Ивановна да молоденький лейтенант, свидетель со стороны жениха. Настроение у новобрачных было совсем не праздничным, и вскоре гости засобирались домой. Первым ушел лейтенант, следом поднялась Нина Ивановна. Она спешила, боялась опоздать на последнюю электричку. Петр вызвался проводить ее до станции, но не успели они выйти на улицу, как за окном раздался резкий автомобильный сигнал. Наташа выглянула в окно. За кустами сирени виднелся большой черный автомобиль.
— Подождите секунду, Нина Ивановна, — попросил Петр, — пойду выясню, кого это нелегкая занесла?
Он вышел из комнаты. Наташа и Нина Ивановна остались одни.
Некоторое время они молчали. Но Петр задерживался, и Нина Ивановна заговорила первой:
— Девочка моя, я при Петре не посмела тебе сказать, хотя, честно говоря, и тебе не хотела говорить. — Она непривычно робко посмотрела на Наташу. — Дай слово, что спокойно выслушаешь меня.
Наташа напряглась, но согласно кивнула:
— Хорошо, я готова, говорите!
Нина Ивановна вздохнула и вдруг взяла Наташу за руку, заглянула ей в глаза.
— Помнишь тот день, когда ты в последний раз приезжала в госпиталь?
Наташа молча кивнула: еще бы она не помнила этот день, — и сильно сжала пальцы Нины Ивановны.
Та отвела глаза и скороговоркой произнесла:
— Карташов сразу же после твоего отъезда вернулся в палату и устроил дикий скандал на все отделение. Требовал, чтобы его немедленно выписали, грозился в одной пижаме уйти. Пришлось звонить его командованию. И только тогда кое-как его успокоили…
Наташа, побледневшая, с расширенными от волнения глазами, ждала продолжения рассказа. Нина Ивановна, не поднимая глаз, собрала в кучку крошки со скатерти и принялась катать из них шарик.
— Говорите дальше, не томите душу. Вот-вот Петр вернется… — взмолилась Наташа.
Медсестра подняла голову:
— Вечером он пришел ко мне и потребовал твой адрес.
— И что же вы?
Нина Ивановна пожала плечами:
— А что я? Пыталась все объяснить, только он даже слушать не стал, прямо чуть ли не за грудки взял: выложила я ему твой адрес… — Она хмуро посмотрела на Наташу. — Вчера его выписали…
Наташа судорожно сглотнула комок, застрявший в горле. В комнату вошел Петр, пропустив вперед Семена. Кот прошествовал вглубь комнаты и шумно запрыгнул на любимое лежбище — подоконник.
— Кто приезжал? — спросила Нина Ивановна.
— Военные какие-то. Не на ту улицу свернули, пришлось объяснять дорогу…
— Наташка, вставай! — раздался над ухом голос Софьи.
Наташа подняла голову от подушки. Погрузившись в воспоминания, она даже не заметила, что Софья вернулась домой.
Запрыгнув с разбегу в огромное кресло у письменного стола, черноволосая подружка устроилась в нем с ногами, скинула на пол мягкие домашние тапочки.
— Что Иванушка не весел, что ты голову повесил? — пропела она дурашливо. — Никуда твой Петр не денется! День-два еще пройдет, и появится здесь как миленький! — Она вытащила из-под себя подушку, любимую постель всех проживающих в доме котов, и бросила ее в подругу. — Кто тебя замуж тянул? Жила бы себе сейчас припеваючи и плевала на все с верхней полки…
Наташа промолчала, предпочитая не отвечать на Софьины шутки и подковырки. Она отлично понимала, почему Сонька постоянно язвит и ехидничает. Подружка до сих пор не может простить ей скоропалительного замужества.
— Вот же дура набитая, — жаловалась она матери, — с ее головой в науку надо идти. Так нет же — бамс! Выскочила чуть ли не за колхозного бригадира! Теперь всю жизнь доярок лечить будет да детей рожать своему бугаю!
— Софа, ты не права! Доярки такие же люди и трудятся, не в пример тебе, гораздо больше, и жизнь у них тяжелее, — пыталась усовестить дочь Евгения Михайловна. — К тому же если женщина любит, то она на все способна…
— Кто любит? — Сонька в гневе забывала об интеллигентском воспитании. — Эта дура стоеросовая вбила себе в голову, что виновата перед ним, жалеет, видите ли, за его непомерные страдания! А в чем таком сверхъестественном виновата, не говорит…
— Успокойся и оставь девочку в покое! — рассердилась Евгения Михайловна и выпроводила дочь из кабинета.
Но сама Наташа не могла поступить подобным образом: Софья была хозяйкой комнаты, и с этим приходилось считаться…
В полночь она набрала номер Нины Ивановны. Издалека, через шумы и потрескивания, донесся до нее знакомый прокуренный басок. Некоторое время Наташа напряженно вслушивалась в изрядно искаженный расстоянием и микрофоном голос и вдруг, странно запрокинув голову, медленно сползла со стула на пол. Софья едва успела подхватить падавший вслед за подругой телефонный аппарат и, немного послушав сбивчивую речь с другого конца страны, бросила трубку на рычаг. Наташа, согнувшись в три погибели, отчаянно рыдала у ее ног.
— Мама! Бабушка! — истошно заорала Сонька, когда три худенькие фигурки в ночных рубашках, как приведения, возникли на пороге их комнаты. — Воды и сердечных капель, живо! — приказала дочь и внучка. И фигурки сгинули, чтобы через минуту возникнуть вновь со стаканом воды и пузырьками с лекарствами в дрожащих руках.
Наконец Наташа пришла в себя. Ее уложили на диван в гостиной, и все семейство Разумовичей уселось вокруг на стульях. Наташа не могла говорить, поэтому пришлось рассказывать Софье. Она мало что поняла из быстрого, прерываемого всхлипами говорка Нины Ивановны. Одно было ясно: Наташе больше никогда не увидеть Петра. Через неделю после ее отъезда он погиб во время пожара, неожиданно возникшего на объекте. Хоронили Петра Романова в закрытом гробу родители. Даже в горе они не захотели признать жену сына и не сообщили ей о гибели мужа. Все село гудело, осуждая Наташу, не ведая об истинных причинах ее отсутствия.
— Изверги, это что ж за изверги такие! — рыдала в трубку Нина Ивановна, когда Евгения Михайловна вновь дозвонилась до нее следующей ночью. — И до них даже не доходит, что они на самом деле натворили! Первым делом машину со двора свели, все вещи Петра забрали, только бы Наташе не досталось!
— А это они зря! Наташа — законная наследница, обязательно им передайте! Я, как адвокат, займусь этим вопросом. Пусть только Наташа придет немного в себя, и я сразу же прилечу во Владивосток. Постараюсь все дела с наследством уладить. Только вышлите мне вызов, чтобы я могла здесь пропуск оформить.
В Наташе после гибели мужа будто что-то сломалось. Поначалу она все порывалась бросить институт, уехать в Полтавское. В какое-то мгновение у нее промелькнула мысль избавиться от ребенка. Она сходила в женскую консультацию, даже сдала анализы, но буквально в последний момент не выдержала и рассказала все подруге.
Немедленно собрался семейный совет и четырьмя голосами против одного постановил: рожать и только рожать и не забивать себе голову разными глупостями, вроде того что негде жить и где взять денег на содержание ребенка.
— Мы с Беллочкой потеснимся и поживем в одной комнате, — успокаивала Наташу Клара, — а ты с малышом будешь жить в моей. И мы с удовольствием за ним присмотрим, пока ты будешь на занятиях. И никаких яслей, — потрясла она угрожающе пальцем, — если не хочешь хроника вырастить! Мы как-никак детские врачи с сорокалетним стажем и знаем что почем в нашем государстве!..
— Помимо всего, — взяла слово Евгения Михайловна, — на ребенка тебе полагается пенсия в связи с потерей кормильца. За дом, если продавать надумаешь, тоже неплохие деньги получишь. Положишь их на сберкнижку, на черный день. И насчет машины не беспокойся. Романовым не видать ее как собственных ушей, это я тебе гарантирую!
Но прошел еще не один месяц, прежде чем Наташа рассталась со своими страхами, стерпелась с горем и навсегда утраченными надеждами. Благодаря стараниям Евгении Михайловны и Нины Ивановны уже через полгода она имела весьма приличную сумму на своем счету за проданный дом. Получила и «Жигули», которые предоставила в полное распоряжение Софьи и ее матери.
Сама Наташа уже с трудом протискивалась на заднее сиденье автомобиля. Пророчество Клары и Беллы о близнецах подтвердила и ее врач. На первомайские праздники Наташа родила двух черноголовых мальчишек, крепеньких, краснолицых и горластых. В комнате выдачи младенцев суровая медсестра деловито развернула казенные пеленки и заставила молодую мать внимательно рассмотреть головки, ручки, ножки, пересчитать пальчики. Потом она перевернула малышей по очереди животиками вниз и заявила:
— Меченые они у вас! Не потеряются! — И, увидев, как у мамаши медленно сползает едва заметный после тяжелых родов румянец, улыбнулась: — Не пугайтесь! Это всего лишь родимые пятна. Смотрите — одно в одно! Со «Знаком качества» родили пацанов! Вот уж папаше радость будет!
Часть вторая
1994 год
Глава 1
«Господи! Есть же такое чудо на свете!» — подумала Наташа, переворачиваясь со спины на живот и прислушиваясь к ленивому плеску едва заметных речных волн, набегающих на пологий берег и слизывающих песок у нее из-под ног.
Она лежала почти у самой кромки воды: здесь было не так жарко.
За три дня она успела прилично загореть, хотя купалась обычно утром и вечером. Днем царила невыносимая жара, и, лишь обладая стойкостью йога, можно было вынести солнечные процедуры на белом, раскаленном, как сковорода, песке. Вода в реке тоже не давала прохлады. За долгий июльский день она прогревалась так, что лишь по чистой случайности не превращалась в источник бесплатной ухи для многочисленных отдыхающих ло ее берегам и разморенных жарой бездельников.
Наташа тоже бездельничала, осознав на тридцать пятом году жизни, что это весьма приятное занятие — не чувствовать себя кому-то обязанной, не спешить на работу, не заботиться о том, чтобы накормить, обуть, одеть, вовремя отвесить подзатыльник. Все заботы обо всем этом на время ее отпуска взвалили на себя Разумовичи, наконец-то заполучившие ее беспокойное семейство в свое полное распоряжение.
Софья, которая вышла замуж год назад, решила испробовать невостребованные до сих пор педагогические таланты на Наташиных близнецах с первых их шагов по питерскому асфальту.
После шестичасового перелета бывшим красноярцам дали отдохнуть до вечера и пригласили на семейный совет. На нем гостья и муж Софьи Борис, поджарый рыжеватый заведующий клиникой, в которой Наташе предстояло трудиться с сентября, в отличие от старожилов квартиры, обладали пока лишь правом совещательного голоса.
Впрочем, и Евгения Михайловна, и сильно постаревшие Клара и Белла добровольно передали все бразды правления Софье. Последняя, выйдя замуж, несколько поутихла и не так часто заявляла о себе в качестве домашнего диктатора, как это бывало раньше. Но сейчас она вновь воспрянула духом и с мальчишками с первых же минут встречи обращалась как с личной собственностью.
Наташа переглянулась с Борисом, с легкой усмешкой взиравшим на супругу, смахивающую в своем черно-желтом одеянии на суетливую пчелу, и подмигнула ему. Борис сделал большие глаза и исподтишка погрозил гостье пальцем. За несколько часов знакомства они уже успели подружиться. Наташа с достаточной дозой скептицизма относившаяся к слишком скорому, на ее взгляд, замужеству подруги, по достоинству оценила острый ум и терпение своего будущего начальника. Уж кто-кто, а она на себе испытала неуемный и въедливый характер подруги, непримиримого борца с чужими недостатками и пороками общества. А тут вдруг в одном письме сообщает, что у них в клинике новый заведующий — непроходимый тупица, лентяй, сквернослов и юбочник. Во втором — что он тайный алкоголик, картежник и любитель юных медсестер. А в третьем, уже без комментариев, — что выходит за него замуж.
Потом месяца два Наташа не получала от нее ни единого письма, а лишь одну замызганную, с множеством восклицательных знаков открытку из Сочи, из которой она с трудом, но поняла, что подруга счастлива!!! Безмерно!!! Безумно!!! Навсегда!!!
Теперь источник Сонькиного счастья сидел рядом с Наташей в кресле и с веселыми искорками в глазах наблюдал за жаркой дискуссией, разгоревшейся за длинным дубовым столом, пережившим семь десятилетий Советской власти и только чудом не сгинувшим в буржуйках двух революций, Гражданской войны, первых пятилеток и самой страшной в истории человечества блокады…
— Парни останутся с нами, — вещала Софья. — Наташку отправим с глаз долой подальше на юг отдыхать. А то она уже на бабу не похожа. Ходячая вешалка для одежды. Ты не смотри на меня, я быстро тебя приведу в норму! — произнесла она с угрозой в голосе. — Иначе ты мне все отделение распугаешь! Или студенты, не дай Бог, случайно тебя за наглядное пособие примут. — Сонька перевела дух и продолжала: — Маму и тетушек завтра же отвозим на дачу. Пусть готовят базу для приема гостей. Егорку и Петьку вместе с Борисом на эти два дня отправим разглядывать местные достопримечательности. Зимой на это времени не будет!
Борис склонился к Наташе и прошептал:
— До сих пор удивляюсь, как я осмелился жениться на ней? Соню в клинике прозвали Цунами, и с первых дней работы, стыдно признаться, я почти панически боялся встречаться с ней. Язык у нее, скажу я вам, поострее той гильотины.
Наташа улыбнулась ему в ответ:
— Надеюсь, теперь вы поняли, что она добрейшая из женщин, но порой бывает до безобразия принципиальной, хотя, я вижу, достаточно легко поддается перевоспитанию.
Борис кивнул соглашаясь и продолжил наблюдение за маленькой решительной женщиной, восседавшей во главе стола.
Егор и Петька, пристроившись по разным углам огромного кожаного дивана, одним глазом косили в телевизор, другим — в сторону матери, как, дескать, реагирует на тетки-Сонькины тирады. Втайне они уже успели сговориться с дядей Борисом и составили свой план летнего отдыха с купанием в Финском заливе, с хождением на яхте под парусом и с ночной рыбалкой в серьезной компании мужчин, куда доступ женщинам категорически запрещен.
— Главная наша тактическая хитрость — во всем соглашаться с дамами. — Мальчишки знали об этом из собственного опыта и поразились, что взрослый дяденька с хитрыми глазами, оказывается, думает точно так же. — Женщины решат, что мы у них на коротком поводке, успокоятся, налягут на дачные дела, тем самым обеспечат нам свободу маневра, и тогда мы займемся тем, что по-настоящему интересно и полезно…
На следующее утро, рассортировав и распределив домочадцев и гостей по видам деятельности согласно утвержденному вечером плану, Софья усадила Наташу перед огромным, почти со стену супружеской спальни, овальным зеркалом.
Она окинула Наташу придирчивым взглядом и взъерошила ей волосы на затылке.
— Да-а! — протянула она задумчиво. — Думаю, что тебе пришла пора сменить имидж. — Софья деловито потерла ладони. — Нужно основательно обновить твой гардероб: никаких темных тонов и сиротских расцветок. Ты вступаешь в новый период своей жизни, надеюсь, в более радостный и перспективный. Поэтому тебе предстоит многому научиться, чтобы вновь почувствовать себя женщиной, причем очень красивой женщиной! Забудь раз и навсегда, что свои достоинства надо скрывать, их надо демонстрировать, кричать о них на весь белый свет, подчеркивать с помощью умелого макияжа. Это дело нехитрое, я тебя этому за пару часов обучу! — Она чуть дернула подругу за короткую челку и покачала головой. — А волосы нужно было оставить длиннее, а то с этой прической «а-ля бритый ежик», ты больше напоминаешь обитателя тифозного барака, чем молодую красивую женщину.
— Соня, — улыбнулась Наташа, — ты ведь знаешь, с косой я бы не выжила! Это ведь ужас, сколько на нее времени уходило!
— Ну, и аллах с ней! Стрижка тебе, по-моему, даже больше идет! Вот глаза только как у стрекозы торчат, а так ничего!
Наташа рассмеялась:
— Что еще у меня торчит? Говори, не бойся! Вынесу самый жестокий приговор.
— Все остальное у тебя на уровне, нужной высоты и упругости. Но наша задача довести твой нежный облик до такой кондиции, чтобы торчало уже у мужиков, на тебя взирающих.
— Сонька, — охнула Наташа, — я же мать двоих взрослых детей, а ты такое болтаешь!
— Я что тебя к первому встречному в постель укладываю? — Подруга взъерошила ей волосы и, отступив на шаг, критически оглядела содеянное. — Сначала мы изменим твою масть…
— Как это? — ошеломленно спросила Наташа. — Что ты имеешь в виду?
— А то, что через час ты превратишься в знойную брюнетку с ослепительно голубыми глазами. Это сочетание сильнее атомной бомбы действует на мужиков!
— Ты считаешь, что от них даже кучки пепла не останется?
— Нет, наше оружие сработает избирательно, а на некоторые сугубо мужские детали повлияет, как катализатор…
— Софья, смотрю, ты стала великим знатоком мужской физиологии.
— Вне всякого сомнения, если учесть, что главное из множества достоинств моего супруга — его гигантский ночной потенциал. — Софья расхохоталась.
— Я, верно, чего-то не понимаю, дорогая! — Наташа язвительно улыбнулась. — У меня хранятся письма, в которых убористым почерком, на пяти страницах, причем с той и другой стороны, перечисляются недостатки Бориса Сергеевича Андреева. Неужели ты его так быстро перевоспитала?
Сонька со всего размаху приземлилась на широкую супружескую кровать и, откинувшись навзничь, расхохоталась:
— Просто-напросто я слишком быстро в него влюбилась, а он старательно делал вид, что хирург Разумович для него лишь строчка в штатном расписании, пока я не выдержала и не обозвала его холодным земноводным. Он, в свою очередь, решил доказать, что в родстве с этими тварями не состоит, и доказывает до сих пор, в том же духе и в том же темпе. Знаешь, — Софья вновь заняла сидячее положение и укоризненно посмотрела на Наташу, — а ведь Борька тоже удивляется, как ты, такая видная женщина, до сих пор одна. И вправду, Наташка, пора и о себе подумать! Хочешь, как Нина Ивановна или как мои дорогие родственницы, всю жизнь одна куковать? Ты ведь врач и знаешь, к чему приводит длительное воздержание. Сознайся, хотя бы раз с кем-нибудь переспала? Наташа пожала плечами:
— Пробовала, не получается. Не то что от поцелуев, от объятий меня тошнит, не говоря уж о чем-то более серьезном…
— Это еще раз подтверждает, что тебе необходимо сменить обстановку. Парней, как договорились, я беру на себя, а ты до конца отпуска отправляйся на юга. Курортный роман, надо сказать, способен совершить революционные сдвиги даже в самой заторможенной психике.
— Соня, но мне же, кровь из носа, статью к сентябрю нужно сдать!
— Успеется! Зарядишься там энергией на десять статей и, дай Бог, наконец-то своего драгоценного Карташова забудешь!
— Давай не будем про это, Соня! Хочешь — не хочешь, но забыть его я все равно не смогу. Мальчишки-то все в него, один в один… И потом, — Наташа виновато посмотрела на Софью, — давай я тебе его фотографию покажу, хотя даже не знаю точно, он ли это на самом деле, но очень похож…
Софья на какое-то время потеряла дар речи от удивления и вновь приобрела его лишь после возвращения Наташи, которая принесла большой почтовый конверт, а в нем цветную фотографию.
Рослый темноволосый мужчина с густой щетиной на лице курил, прислонившись к бронетранспортеру в компании таких же угрюмых, исподлобья глядевших в объектив усталых мужиков с автоматами на груди.
— Где ты ее достала? — Сонька покачала головой. — Выходит, ты знаешь, где он служит? Что ж молчала тогда? Не пыталась его отыскать?
— Ничего я не знаю, Соня, — вздохнула Наташа, — и действительно не уверена, Игорь это или нет. Вполне вероятно, что просто очень похожий мужчина. Ты ведь знаешь, он во флоте служил, а здесь, — взглянула она на фотографию, — обычная армейская форма. К тому же он не курил, а тут, смотри, дымит. Эту фотографию Нина Ивановна совершенно случайно увидела в «Огоньке». Тайком от меня написала в редакцию, и ей, к нашему удивлению, выслали этот снимок. Он, оказывается, был сделан лет десять назад и хранился в архиве с надписью «Разведчики на отдыхе». И все, больше никакой информации! Что за разведчики, где они находятся, фамилии, имена — ничего не известно! Вернее всего, это — Афганистан, но, насколько я знаю, морей в тех местах нет, и моряку, естественно, делать там нечего…
Софья вгляделась в лицо человека, который почти пятнадцать лет ежедневно напоминает Наталье о себе двумя мальчишками, похожими на него как две капли воды.
— Сильный мужик, тут уж ничего более не скажешь! Но жив ли? Я тоже думаю, что фотография афганская…
— Я, честно говоря, поначалу хотела сделать запрос. — Наташа, словно лаская, провела по лицу любимого мужчины указательным пальцем. — Но Нина Ивановна меня отговорила. Зачем, дескать, ерундой заниматься и старое ворошить? Столько лет прошло! У него, небось, семья, дети… И что я ему скажу, если даже наша встреча когда-нибудь состоится? Обмана я ему все равно никогда не прощу, а детей родила по собственной инициативе и желанию. Вон какие женихи выросли и без папочкиного участия! И делиться с ним сыновьями я не собираюсь даже под угрозой расстрела!
— Но ты ведь до сих пор любишь его, этого ведь не скроешь, Наташка!
— Я сама этого не знаю, Соня, — тихо сказала Наташа и отвернулась от подруги, чтобы скрыть увлаж-шившиеся глаза. — Скорее, уже не люблю… В душе я свыклась с тем, что не увижу его больше, а сердце почему-то подсказывает, что сон мой, помнишь, я тебе рассказывала, обязательно сбудется.
— Ну, это ты, подружка, прямо в мистику какую-то впадаешь! Ты еще в приметы начни верить, к гадалкам ходить, к экстрасенсам… Перестань дурить, наконец! — прикрикнула на нее Сонька и неожиданно спросила: — Сколько ему сейчас, Наташа?
— Думаю, сорок два, сорок три, не больше…
Софья с сочувствием посмотрела на подругу:
— Могу только констатировать: в таком солидном возрасте в холостяках остаются лишь морально неустойчивые или неизлечимо больные типы. — И, тряхнув головой, продолжала: — Претенденты же на твою руку и сердце, и заметь: нужного возраста и отменного здоровья, — я подозреваю, вот-вот выстроятся в очередь, а мы их будем тщательно исследовать, отбирать и распределять по степени пригодности к семейной жизни. У Бориски парочка приятелей на примете имеется, а если по сусекам поскрести — еще добрая дюжина соискателей найдется!
— Ну, нет! Не хватало мне еще Бориса в роли свата! — рассердилась Наташа. — Давай прекратим все матримониальные разговоры. — Она пододвинула стул к зеркалу, кивнула на многочисленные флакончики, баночки и тюбики, заполнившие туалетный столик. — Так и быть, меняй мой имидж! Посмотрим, что получится! Только не увлекайся и не делай из меня роковую женщину!..
Прошло ровно двое суток, и высокая темноволосая женщина, с неправдоподобно яркими синими глазами, вызвав легкое замешательство среди пассажиров и в стане чернобровых и усатых проводников, вошла в вагон скорого поезда, следующего из Питера в южном направлении.
Наташа устроилась на нижней полке своего купе и уже через несколько минут познакомилась с попутчиками — четой пожилых и очень доброжелательных супругов, Надеждой Васильевной и Степаном Сергеевичем Руслановыми. Они возвращались из гостей, устали от впечатлений, к тому же вечером у Степана Сергеевича прихватило сердце, и Наташе пришлось отпаивать его лекарствами. Уже на следующий день, выспавшись и отдохнув, они пили вместе чай, весело болтали, и так уж получилось, что, подъезжая к Краснодару, Наташа знала, что ни в какой Сочи не поедет. Новые знакомые уговорили ее провести отпуск не на истоптанных берегах Черного моря, а в маленьком городке Тихореченске, утонувшем в садах на берегу спокойной ленивой реки. Единственными местами развлечений в этом городке, кроме танцплощадки и ресторана «Поплавок», были пляж и огромный рынок с горластыми продавцами и упитанными милиционерами…
…Солнце припекало все сильнее, и Наташа, решив напоследок искупаться, отправилась к недалекому песчаному откосу, на котором изобретательная детвора соорудила между двух деревьев нечто вроде качелей. Вечером к ним не подступиться: пацаны, раскачавшись и визжа от восторга, плюхались в воду, буквально вскипавшую от изобилия юрких, прокаленных южным солнцем детских тел.
Пока же было еще раннее утро, на пляже пусто и тихо. Наташа взобралась на перекладину с ногами, мальчишки на такое не часто осмеливались, сильно раскачалась, оттолкнулась, вылетела почти на середину реки, перевернулась в воздухе и бесшумно вошла в воду. Вынырнула и кролем поплыла к берегу. Уже выходя из воды, она заметила, что около пакета с ее одеждой восседает, сложив ноги по-турецки, незнакомец — белобрысый, дочерна загорелый, длинный и нескладный, в силу явной молодости организма.
— Приве-е-ет! — протянул юный туземец и с явным восхищением оглядел Наташу. — Где так классно научилась в воду прыгать, да и плаваешь тоже неплохо?
— Привет! — Наташа вытряхнула из пакета полотенце, накинула на плечи, потом достала и надела шорты. Незнакомец не сводил с нее глаз, и она не выдержала: — Ты кто такой?
— Виталий, твой сосед. Я еще позавчера видел, как ты здесь купалась. Тебя ведь Наташей зовут?
— Наташей, — подтвердила она улыбнувшись, и только тут заметила рялом с парнем рыбачий салок с копошившимися в нем здоровенными усатыми чудовищами. — Неужто раки? — Присев на корточки, она с любопытством разглядывала впервые увиденных живых раков.
— Ты когда-нибудь их пробовала? — полюбопытствовал Виталий.
— Нет, не получилось как-то…
— Сегодня вечером мы с Сергеичем, твоим хозяином, непременно их под пивко разыграем. Хочешь, присоединяйся!
— Спасибо. — Наташа оглядела с ног до головы своего нового знакомого. — Выходит, ты сосед Руслановых? А сам чем занимаешься, кроме ловли раков, если не секрет?
Парень смутился, пожал плечами, но ответил:
— После школы закончил техникум горный, армию отслужил в десантных войсках, а теперь вот у брата живу, ему по дому помогаю… Он у меня, видишь ли, батюшка…
— Ничего не пойму, брат и батюшка одновременно, что это значит?
— То и значит, — удивился ее недогадливости Виталий, — он у меня настоятель в храме…
— Так ты из поповичей?
— Нет, я из Калашниковых, — поправил ее паренек, — так ты идешь? А то я тоже через вашу калитку хожу, так мне ближе!
Глава 2
Во дворе их встретила Надежда Васильевна, обычно сдержанная и спокойная, на этот раз донельзя озабоченная и встревоженная.
— Ума не приложу, что делать, Наташенька! Только что зять звонил. Татьяне через неделю срок подходит рожать, а его опять черти в командировку уносят!
— Успокойтесь, пожалуйста! — Наташа взяла женщину за руку и увлекла за собой на летнюю кухню, где они обычно завтракали. Еще в поезде она во всех подробностях узнала о том, что младшая дочь Руслановых, которую Надежда Васильевна родила поздно, в сорок лет, была на сносях. Беременность она переносила плохо, и будущая бабушка не спала вот уже несколько ночей, не находила места от беспокойства…
— Что ж вашему зятю никак нельзя свои дела отложить? — спросила ее Наташа, разливая по чашкам чай и подвигая одну из чашек хозяйке.
— То-то и оно! — махнула та рукой. — У этих коммерсантов все не как у людей: на первом месте бизнес, а также на втором и на третьем. Семья же, как Степан Сергеич говорит, даже в призовую тройку не входит! Хорошо еще, что мы под боком. А то загнулась бы наша Танька, как пить дать, в своих хоромах да за забором высотой чуть ли не с Кремлевскую стену. Отгрохали двухэтажный дворец, и сидит она в нем, как Кощеева невеста, а он все по столицам-заграницам мотается! — Надежда Васильевна всхлипнула и отставила от себя чашку с чаем. — Выдавала дочку за нищего инженера — плакала, что нищий, а теперь плачу, что богатство вроде бы и есть, только мужа как бы не стало. Наташенька, — она виновато посмотрела на гостью, — очень жаль, но нам придется уехать на пару недель, а может, и на месяц, кто его знает, когда Сашка домой вернется! Я, конечно, понимаю, вы отдыхать приехали, покупаться, позагорать, а тут я со своими заботами. — Она перевела дыхание и умоляюще посмотрела на Наташу. — Я вас очень прошу присмотреть за домом во время нашего отсутствия! — Заметив, что Наташа собирается что-то сказать, заторопилась, заговорила быстро, стараясь предупредить отказ: — По дому ничего особенного делать не надо: в огороде автоматический полив, только насос надо включить да выключить, абрикосы начинают поспевать, так что сушите, варите варенье, сколько душа пожелает! Сергеич вас потом до самого поезда проводит и в вагон посадит. О корове и курах позаботится моя золовка, она через три улицы от нас живет… Самое главное: пусть люди видят, что дом не пустует. Сами знаете, сколько сейчас любителей до чужого добра…
— Надежда Васильевна, я с удовольствием сделаю все, что вы просите. И золовку вашу не нужно беспокоить. Я ведь не всю жизнь с маникюром. До двадцати лет в селе жила, так что корову и провожу, и встречу, и подою… Вот только что с молоком делать?
— Об этом, милая моя, не беспокойтесь! — засуетилась обрадованная хозяйка. — Его почти все соседи разбирают, но и вам останется, пейте, сколько душа пожелает! С курами тоже особых хлопот не будет. Корма достаточно, а яйца будете в холодильник складывать, что не съедите…
Следующие два часа Наташа как привязанная ходила за Надеждой Васильевной, выслушивала наставления по ведению домашнего хозяйства.
Помимо подробного инструктажа хозяйка поминутно извинялась:
— Наташенька, милая, простите меня, ради Бога! Кто же знал, что так получится? Конечно, я хотела съездить к дочке, помочь в первую неделю, но не бросать же собственный дом? Да, — спохватилась она, — если кто из сыновей позвонит, скажите, что уехали, дескать, к Татьяне. Телефон я вам оставлю. Славик тот знает, что Танька должна вот-вот родить, а Егору тому до лампочки, он, по-моему, даже и не помнит, что сестра его выросла и даже замуж успела выскочить.
Женщины присели в саду под вишней с кое-где оставшимися ягодами. Надежда Васильевна вытерла фартуком раскрасневшееся от жары лицо.
— У вас ведь тоже близнецы, Наташа? — Она вздохнула. — Так и не успели ни о чем толком поговорить. Большие они у вас?
— Самые что ни есть женихи! — улыбнулась Наташа. — По четырнадцать уже. Самостоятельные мальчики. Неделю в Петербурге пожили, на море насмотрелись и категорически мне заявили, что собираются на следующий год в Нахимовское училище поступать…
— Вот и меня этим счастьем Бог наградил. — Хозяйка печально усмехнулась. — Тоже такие самостоятельные были, с первых шагов по земле только в разные стороны и бежали. Вытащу из коляски, поставлю, смотрю: Егор — вправо, Слава — влево, так и в жизни получилось. Слава — всю жизнь в спорте. Прекрасная жена, две дочки. Одна институт заканчивает, вторая — школу. А у Егора — все наперекосяк! Училище прекрасно закончил, а потом пошло, поехало! Женился, развелся, а я об этом только через два года узнала. — Надежда Васильевна вздохнула и перекрестилась. — После училища, почитай, раза три его и видела, да три похоронки успела получить. Приедет если домой, то прежде, чем рубаху снять, предупреждает, чтобы в обморок не падала от его рубцов и шрамов. А ведь и падала, и в больнице с сердечными приступами лежала. — Она посмотрела на Наташу. — Врагу такого не пожелаешь! Отговаривайте своих мальчиков от поступления в военное училище изо всех сил, пока не поздно. Егорка мой веселый да заводной раньше был, а последний раз два года назад домой приехал весь издерганный, нервный, словечка нормально не скажет. Жена его бывшая из наших, местная, пыталась с ним встретиться, так он ей даже дверь не открыл. А отчего они разбежались, так и вовсе не знаю. Да ладно о них, — Надежда Васильевна махнула рукой, — я вижу, вы с Виталькой познакомились? Хороший парень, если нужно будет, он вас и на рынок свозит, и по дому поможет. И брат у него вежливый, обходительный, по утрам на велосипеде катается, не смотри, что священник…
Хозяйка заторопилась собираться в дорогу: дочь жила в пригороде Краснодара, а до него езды не менее четырех часов.
Наташа прошла в свою комнату, переоделась в легкий ситцевый сарафан. В портативной пишущей машинке, которую она прихватила с собой, сиротливо белел лист бумаги, вставленный в нее на второй после приезда день.
Статья, заказанная германским хирургическим вестником по материалам ее кандидатской диссертации, пока не вытанцовывалась, да и особого настроения заняться ею вплотную тоже почему-то не было.
Накануне Наташа решилась позвонить в Петербург и сообщить подруге об изменении своих планов. Отставив трубку от уха на безопасное расстояние, выслушала все, что о ней думают и кем считают.
— Ты не женщина, ты — идиотка! Через пять лет ты, если и будешь нужна с такой своей жизнью, то лишь пенсионному фонду, и никому больше!
— При чем тут пенсионный фонд? — опешила Наташа.
— При том! Я объясню это позже и наедине, а сейчас у меня трубку рвет Нина Ивановна. Постараюсь перезвонить тебе на днях. Хорошо хоть телефон имеется! С тебя ведь станет устроиться где-нибудь в ауле под саксаулом в обнимку с аксакалом!
Нина Ивановна приехала в Петербург накануне Наташиного отъезда в отпуск и теперь давала ей полный отчет о том, что контейнер с вещами и машина прибыли благополучно. Борис присмотрел уже в аренду гараж, а пока «Жигули» поставили на платную стоянку. Сама она занимается квартирой, помогает ей Соня и ее муж, а мальчики — на даче. В выходные она тоже там побывала, хорошо отдохнула. Квартира ей понравилась, район, говорят, неплохой, соседи вроде бы интеллигентные, доброжелательные. Нина Ивановна перевела дух.
— О себе немного расскажи. Поправилась хотя бы немного?
— Поправилась, Нина Ивановна, — рассмеялась в трубку Наташа и тут же повинилась: — Мне очень неудобно, что взвалила на вас все хлопоты с переездом, а сама как бы дезертировала с трудового фронта.
— Насчет этого не беспокойся, на твою долю тоже работы хватит! Скажу по секрету, — прошептала она в трубку, — золотой мужик твоей Софье достался! Наш-то Петр не хуже был, да, видно, не судьба.
Читать бесплатно другие книги:
