Крестовый перевал Зверев Сергей

Глава шестая

Россия, Саратов

Наше время

Сигнал мобилы с долгой настойчивостью прорывается сквозь крепкие объятия небытия. Звонит, вибрирует, надрывается.

Ни малейшего желания открывать глаза, искать его, узнавать чей-то голос, отвечать на дурацкие вопросы.

Слава богу — замолк. Блаженно проваливаюсь в сонную бесконечность…

Не знаю, сколько проходит времени, но он оживает опять. И кому я понадобился в такую рань?

Впрочем, мне не известно, сколько сейчас времени: восемь, десять или полдень. Чувствую лишь, что после стакана водки трещит голова, а из-за позднего отбоя жутко хочется спать.

Третья попытка окончательно выдернуть меня из царства Морфея.

Как же он мне надоел! Сволочь. Надо сменить мелодию и убавить звук…

Мозг хоть и вяло, но постепенно включается в работу. Начинаю соображать, перебирая основных абонентов…

Мама, стараясь не шуметь, возится на кухне.

Юрки больше нет.

Дарья Семеновна лежит в реанимации и вообще боится мобильников.

Серафима в больнице, ее сотовый у меня…

«Стоп. Серафима! — вскакиваю с постели. — Возможно, она пришла в сознание и попросила кого-нибудь из персонала набрать мой номер!»

Резкое движение вызывает дикую боль в плече, по которому вскользь шибанула пуля. Но мне сейчас не до нее. На ходу поправляя бинтовую повязку, нахожу аппарат.

Точно! На экране незнакомый номер.

— Да!

— Паш, ты? — настороженно вопрошает голос. Причем мужской.

Я ошарашен. Если это незнакомый медик, то чересчур фамильярный.

А вдруг это не медик! Тогда кто?…

Сдержанно отвечаю:

— Ну, я.

— Не узнал?

Голос кажется знакомым. Однако меня всегда раздражала дурацкая манера затевать на расстоянии игру в угадайку.

Сквозь позевоту включаю сарказм:

— Как же, как же! Узнал! Вы опять хотите попросить в долг до субботы?

— Паш, ты ж вроде травку не куришь, «моментом» водяру не занюхиваешь…

И тут молнией прошибает догадка: уж не голос ли это младшего Ткача?

Судорожно глотнув минералки из стоявшей рядом с диваном бутылки и плеснув ею же на вспотевший загривок, выдыхаю вместе с газом:

— Юрка, ты?

— Наконец-то признал.

Какая прелесть. Сюрприз за сюрпризом. Правда, на этот раз сюрприз приятный.

— Интересно девки пляшут… — Чешу волосатую грудь и невольно перебираю аналогии чудесного воскрешения. Да, на войне такое происходит. Правда, очень редко.

На всякий случай уточняю:

— Ты, случаем, не с того света звонишь?

Юрка напряженно молчит — видно, тоже по какой-то причине плохо соображает. Приходится объяснять.

— Мы тебя, между прочим, схоронили.

— Как это?!

— Очень просто. Без воинских почестей и салюта, но с соблюдением христианских традиций. Поминать вот намедни собирались.

— Паш, у вас там у всех глюки или через одного? — с обидой спрашивает молодой балбес. — Ирку щас набрал — у нее истерика. Тоже не верит, что это я, и сбрасывает звонки. Дура!.. Ты про какие-то похороны мозг сношаешь…

Вкратце передаю суть новостных сюжетов, увиденных по телеку и дословно переданных мне Ириной.

— Да, — соглашается Ткач, — сгоревший «Форд» я тоже лицезрел на экране. И трупы друзей видел. А вот до конца сюжет не досмотрел — нервы не выдержали.

— Деньги на балансе твоего телефона есть? Говорить можешь?

— И деньги есть. И говорить могу.

— Тогда рассказывай по порядку о своих похождениях.

Он нехотя и сбивчиво повествует о разработанной им операции по ограблению крутой московской нефтяной компании. О тщательной подготовке в Саратове, о гладком исполнении в головном офисе. И о полном провале на улицах Москвы. При этом впервые снисходит до извинений за свои проделки и просит побеспокоиться о тете Даше.

Ну, надо же — что я слышу!

Охренев от избытка негативной информации, выдаю ядреную матерную фразу и спрашиваю о дальнейших планах. Тот мнется, мямлит какую-то чухню. Похоже, прилично расстроен и хочет свернуть разговор.

— Послушай. Послушай, черт тебя подери! — кричу в трубку. — У каждого в жизни есть черные полосы, но только от тебя, идиот, зависит их ширина! Понимаешь? От тебя одного!

— Ладно, Паш, не кричи. И без тебя блевать охота… Кстати, я встретил Волкова.

— Что? — не разобрал я последней фразы.

— Я познакомился здесь с Волковым. С тем… С вашим сослуживцем, который один уцелел под лавиной…

Еще одна некислая новость из разряда сенсаций. Я уж, грешным делом, считал его покойником. Думал: либо спился, либо со своим вспыльчивым характером загнулся в тюряге. Значит, остепенился, поумнел.

Новость на самом деле радует, и я невольно смягчаю тон:

— Как же вас угораздило познакомиться?

— Он был в числе омоновцев, присланных искать меня в театре. В общем, узнал по фейсу и спас.

— Хм. Вот хомяк узкоглазый! Значит, он служит в московском ОМОНе?

— Давно уже служит. А почему ты его называешь узкоглазым? Вполне себе русская морда…

— Ну да, русская. Только по документам он не совсем русский.

— Слушай, Паш… Может, это к лучшему, что меня посчитали погибшим?

— Ни хрена себе! А ты о тетке подумал? Ее, между прочим, после известия о твоей кончине увезла «Скорая помощь».

— Куда увезла?

— В реанимацию. Стало плохо с сердцем. Сегодня вот собираюсь проведать.

— Черт… — виновато вздыхает молодой повеса. И все-таки настаивает: — Паша, не говори, пожалуйста, никому о моем звонке. Ладно?

— Постараюсь. Как же ты планируешь поступить дальше? Вообще, как жить собираешься?

Юрка берет паузу, несколько секунд сопит в трубку. Потом выпаливает:

— Поеду на Кавказ.

— Зачем?

— Хочу побывать на том месте, где Андрюха пропал. Да и деваться мне пока некуда. Пусть все уляжется, устаканится. А там посмотрим…

— Подожди-подожди. Что-то я не пойму, — нащупываю ладонью пачку сигарет. — Во-первых, это опасно — относительный порядок на Северном Кавказе навели только в городах. А во-вторых, как ты найдешь то место, где пропал Андрей?

— Со мной согласился поехать Толя Волков. У него как раз выпадает отпуск. Он и покажет.

Это меняет дело. Толик — бывалый спец, в горах его голыми руками не возьмешь. К тому же он — единственный человек, точно знающий, где находился Андрюха во время схода той проклятой лавины.

Открываю настежь окно, щелкаю зажигалкой, выпускаю облако дыма. Что-то я стал много курить. Ладно, не будем отвлекаться.

В пользу Юркиной затеи говорят несколько фактов: поездка на Кавказ не сулит ему легкой жизни, и она вряд ли связана с криминалом. Более того, побывать на месте гибели старшего брата будет крайне полезной терапией для молодого взбалмошного эгоиста. Морально-психологической терапией. Быть может, хоть это заставит его взглянуть на жизнь по-другому.

— Поезжай, — говорю ему спокойным уравновешенным тоном. — Я никому не скажу о твоем звонке. Но при одном условии: ты должен держать меня в курсе событий. Сам понимаешь — все-таки не экскурсия. И не турпоход.

— Хорошо, Паша. Договорились. И… у меня к тебе просьба.

— Валяй.

— Не звони мне на этот номер, ладно? Я при случае сам тебе позвоню…

* * *

Мама в курсе пропажи младшего Ткача. Она, безусловно, переживает и каждый раз расспрашивает о новостях на данную тему. За завтраком я рассказываю о несчастье с Дарьей Семеновной, благоразумно умалчивая обо всем остальном: о ночной стрельбе, о ранении Серафимы, о Юркином звонке. Затем поспешно собираюсь, прихватывая вещи двух лежащих по разным больницам женщин. Мама кладет свежие фрукты и аккуратно свернутый белый халат.

Выхожу на улицу. Под утро тучи растаяли, ветер стих, выглянуло бледное солнце. От лившего целые сутки дождя остались огромные лужи и пропитанный влагой воздух…

Завернув за угол, достаю телефон и набираю номер диспетчера «Скорой помощи». Прикинувшись взволнованным женихом, расспрашиваю о молодой женщине, пострадавшей прошлой ночью на пересечении Шелковичной и Астраханской.

— Доставлена в 1-ю Советскую больницу, — сочувственно отвечает девушка. — Зайдите в приемное отделение — там вам все про нее расскажут. Если состояние позволяет — разрешат навестить…

Спасибо, милая. Дай бог тебе непьющего мужа и детей-отличников.

Решаю начать с кардиологии 2-й Советской больницы — это всего в двух шагах от нашего дома на Белоглинской. Иду по тропинке через двор, дабы срезать путь и побыстрее увидеть Дарью Семеновну. Однако вскоре ловлю себя на странной мысли: чаще думаю не о Дарье Семеновне и даже не о Серафиме, а о Юркиной поездке на Кавказ. Хоть у меня и не возникло возражений против рисковой затеи, но почему-то сейчас она мне нравится все меньше и меньше…

М-да. Посещение сих заведений никогда не добавляло мне оптимизма и любви к отечественной медицине. Конвейер — он и есть конвейер: одних занесли, других вынесли.

Дарья Семеновна все еще в реанимации. Я отловил в светлом коридоре симпатичную практикантку в зеленой пижаме и таком же зеленом колпаке, прислонил ее к стенке, навис над хрупким тельцем и, зловеще улыбнувшись, стал расспрашивать о здоровье любимой тети. Через минуту допроса с пристрастием она подводит меня к стеклянной стене, за которой в ровную линию выстроились специальные кровати и дружно мигают лампочки с мониторами.

Пожилая женщина сразу меня узнает, улыбается, машет рукой. И… промокает салфеткой слезы.

«Черт! — ругаюсь про себя. — Наверное, не стоило появляться и напоминать ей о трагедии с Юркой».

— Передай ей фрукты, — сую девчонке пакет.

— Здесь хорошо кормят, — возражает она.

— Тогда сама съешь. Они свежие…

* * *

До 1-й Советской больницы иду пешком.

Настроение фиговое, несмотря на утренний звонок «покойника». Почему-то его намерение рвануть на Кавказ все сильнее и сильнее давит на мою психику. Причин этого давления я пока понять не в силах. Видимо, немного волнуюсь перед встречей с Серафимой…

Отыскав на территории больничного городка квадратный домишко с квадратной же вывеской «Приемное отделение», захожу в подобие холла. Справа за столом сидит бабка с повадками сторожа-администратора. С этой номер, рассчитанный на сопереживание, не прокатит. И допрашивать ее бесполезно — бой-баба с голосом римского гладиатора сама кого хочешь допросит.

Называю фамилию Серафимы, представляюсь родственником. Бабка деловито копается в журнале и с недовольным видом информирует:

— Лежит в послеоперационной палате хирургического отделения.

Ага, значит, уже сделали операцию. Интересуюсь состоянием и получаю ответ из социализма:

— А я почем знаю?!

Так и огрел бы грымзу журналом по крашеной башке.

— К ней пропустят?

— Пропустят. Если купишь у дежурной бахилы и наденешь халат…

«Бесценная» работница… Такие должны дежурить в подвале морга и общаться исключительно с тамошним лежачим контингентом.

Ищу хирургическое отделение, покупаю бахилы и, вырядившись идиотом, топаю на второй этаж. Тихо постучав, толкаю дверь. В небольшой палате по обе стороны от окна стоят две кровати. Одна аккуратно заправлена, на другой лежит Серафима. Рядом возвышается штатив с пузырьком, от которого к ее руке прозрачной змейкой вьется трубка.

Проскальзываю в палату.

Увидев меня, девушка растягивает губы в подобие улыбки и шепчет:

— Привет.

Лицо бледное, шикарные волосы разбросаны в красивом беспорядке по тощей подушке.

Приблизившись, целую ее в щеку.

— Как ты?

— Нормально. Медсестра сказала, что ночью меня прооперировали, вытащили пулю. А я все проспала под наркозом — ничего не помню.

Присев рядом на стул, нахожу ее прохладную ладонь.

— Прости меня, Серафима.

— За что?

— За все это… — Обвожу взглядом больничные хоромы.

— Перестань. В чем ты виноват? — Легонько сжимает она мои пальцы. — У тети Даши был?

— Да. Около часа назад.

— Как она?

— Уже лучше. Виделись через стеклянную стенку реанимации. Выглядит хорошо. Даже ручкой помахала.

— Ну, и слава богу. А ко мне следователь с утра приходил. Представляешь?

Ого! Похвальная оперативность! Чего не скажешь о случае с Юркиной компанией. Вслух оценивать сие событие не решаюсь. Серафиму считаю не только красивой, но и сообразительной женщиной, поэтому жду продолжения.

— Врач долго меня терзать не разрешил, и следователь — угрюмый такой мужчинка с въедливым взглядом — задавал вопросы минут десять, — шепчет она и крепче сжимает мою руку. — Я не сказала о тебе ни слова.

— Что же ты ответила ему?

— Шла домой, внезапно услышала сзади рев двигателя и хлопки. Почувствовала удар в спину — в область правой лопатки и… И больше ничего не помню.

До чего же она мне нравится! Красива, умна и с неповторимой искоркой в больших выразительных глазах.

— Да. Для того чтобы расплести узлы этой истории, лучше держаться подальше от милиции и следователей. Спасибо, Серафима.

— Не за что. Просто мне показалось, что следователи окончательно испортят твой отпуск. Павел, а что произошло после выстрелов? Я ведь на самом деле ничего не помню.

Пододвинув стул ближе, в двух словах пересказываю финал вчерашних гонок со стрельбой.

— Ты опознал их? — вновь поражает она своей прозорливостью.

— Того, что управлял мотоциклом, я раньше не видел. Второй оказался тем кавказцем, на которого я наткнулся в твоем дворе. Но это не главное.

— А что главное? — доверчиво смотрит она.

Я машинально ощупываю карманы — мне опять чертовски хочется курить. Дымить в палате я, разумеется, не собираюсь. Просто тяну время и гадаю: посвящать Серафиму в тонкости непростой и длинной истории или поберечь ее нервы?

И все же решив быть до конца честным, рассказал о первой встрече с кавказцем в окрестностях Грозного, о второй в Кантышево. И, наконец, о нескольких странных фразах, произнесенных им вчера за минуту до смерти.

— «Не ищи Ткача — младшего брата пропавшего капитана. Он мертв. Не ходи в ущелье. Мой отец рассказал о великой тайне. Теперь мы вас всех уничтожим…» — словно автоответчик повторила Серафима. — И вправду загадочно. Кто будет искать погибшего Юрия? Зачем?…

— Это еще не все новости.

Она опять глядит на меня доверчивым взором, ждет.

— Юрка жив. Он звонил мне утром. А в Москве у здания театра, видимо, произошла какая-то ошибка при опознании тел.

Ее глаза округляются. Сначала от величайшего изумления, потом от радости. Мне приходится поднести указательный палец к губам.

Серафима улыбается и часто кивает.

— Говорить об этом пока не стоит. Даже тете Даше, — предупреждаю я ее.

— Да-да, понимаю — там все очень непросто. А что же он будет делать? Если он появится — его сразу арестуют.

Закономерный вопрос. И я, помнится, топал этой же тропинкой.

— Он встретил в Москве Волкова.

— Волкова? Того, который…

— Да-да. Уцелевшего под лавиной. Юрка собрался вместе с ним ехать на Кавказ.

— Зачем?!

— Хочет побывать в тех местах, где пропал Андрей.

От обилия свалившейся разом информации Серафима теряется. Однако растерянность быстро проходит. Слегка нахмурив лобик, она хватает мою руку и шепчет:

— Павел, мне все это ужасно не нравится!

— Мне тоже. — Вынимаю из пакета и передаю ее вещи: телефон, ключи от квартиры, кошелек…

— Что ты задумал?

— Я бросил на твой счет пятьсот рублей. Неизвестно, сколько тебе предстоит тут лежать. Кроме того, попрошу маму приходить сюда через день…

— Павел! Ты собрался ехать с ними?

Черта с два от нее что-нибудь скроешь.

— Не совсем. Не совсем… Просто хочу проследить за Юркой. Как бы его опять не угораздило во что-нибудь вляпаться.

Она притягивает меня за руку, обнимает и нежно целует. Сначала в щеку, потом в губы. Спешу обрадоваться этому поцелую, ибо наше сближение идет настолько медленно, что процесс грозит затянуться на пару столетий. Но за радостью приходит грусть: мы снова расстаемся.

Она молчит. Лишь крохотная слезинка стекает к подушке по левому виску.

Она молчит. Потому что не только безумно красива, но и чертовски умна.

* * *

Покинув территорию больницы, поворачиваю в сторону частного СТО, где мастера Серега и Антон колдуют над моим «Опелем». Необходимо поторопить их и доплатить за срочность. Надеюсь, завтра машина будет отремонтирована, а я за этот срок успею подготовиться к дальней поездке.

— Надо рвать, — подбадриваю я себя. — Да, маму огорчит мой ранний отъезд, однако ей хорошо знакома практика отзыва офицеров из отпусков — подобное случалось и раньше.

Пока иду пешочком, заново прокручиваю разговор с Серафимой. Возможно, я сказал многовато. Но, во-первых, я доверяю ей не меньше, чем своим боевым товарищам. Во-вторых, в разговоре я оперировал фактами, нарочно умолчав о своем подозрении. А ведь именно оно — подозрение — подвигло меня принять решение немедленно рвануть на Кавказ.

Это чертово подозрение родилось утром в разговоре с Юркой. Точило меня всю дорогу в кардиологию и в 1-ю Советскую больницу, не давало покоя в палате Серафимы. И, в конце концов, оно же побудило быстрее действовать.

Подозрение касалось личности мужика, спасшего Юрку в театре. Это определенно не Волков. Во всяком случае, если судить по Юркиной фразе, «вполне себе русская морда». Настоящий Волков был чистокровным казахом, со всеми вытекающими внешними признаками: кряжистый и кривоногий, с круглой башкой и сильно выступающими скулами. Ну и, естественно, со щелками узких глаз на плоском лице. Настоящая его фамилия была — Каскыров, что в переводе с казахского и означало «Волков». Звали — Тогжан. Вот в бригаде и прицепилась русская транскрипция «Толян». Толян Волков. Он не возражал. Да и вообще, он был отличным и своим в доску парнем — бесхитростным, работящим, надежным. Только взрывался иногда не по делу, когда много выпивал. А помногу выпивал он частенько.

Усилилось мое подозрение еще одной фразой младшего Ткача: «Он был в числе омоновцев, присланных искать меня в театре. В общем, узнал по фейсу и спас…»

Это заблуждение присуще многим парням, у которых есть старшие братья. И не просто братья, а идолы — уважаемые, любимые, боготворимые. Младшие считают, будто похожи на своих кумиров, а на самом деле внешнего сходства у них бывает не больше, чем у зебры с тигром. Вот и Юрка тешит себя мыслью, что похож на Андрюху. А в реале ничего общего — ни в росте, ни в телосложении, ни в лице. Просто два разных человека, если поставить рядом. Я абсолютно уверен: ни казах Волков, никто другой из ветеранов нашей бригады сроду не признали бы в Юрке младшего брата пропавшего без вести капитана Ткача. Поэтому, подходя к раскрытым воротам частного СТО, я уже окончательно решил ехать на Кавказ.

Сказано — сделано. Остается собирать вещички и — в дорогу. Как говорят в спецназе ВДВ: «Шахиду собраться — только подпоясаться…»