Сочини что-нибудь Паланик Чак

На сцену вышел мой бессердечный и безмозглый близнец. Жизнь – она как скользкий горный склон.

Я решил: если заниматься постоянно и без пощады к себе, можно вечно выглядеть на двадцать четыре. На просмотре я выступил под композицию «Bodyrock» Моби, а это три минуты тридцать шесть секунд чистого отрыва. Может, мои вкусы и устарели, но если начать с любимой многими песни, то половина пути к победе, считай, пройдена. Плюс, там в конце слова без музыки, что дает идеальное окошко – можно выкинуть трюк.

Я в эту паузу сделал обратное сальто, упал на шпагат и встал разгибом. Все это, плюс загар, бритье и улыбка – и агент «Диких Рыцарей» выдала мне направление на медосмотр. У сестры я получил мочеприемник и анкету, где ждал вопрос:

«У вас случаются эпилептические припадки?»

Поставить галочку в клетке напротив «Нет» труда не составило. Для верности я принял клоназепам.

Если вы видели в Сети ролик, в котором голый качок бьется в конвульсиях, будто вытащенная на берег рыба, в окружении девок с коктейлями, из стрингов у него вывалились яйца, и вообще он плещется в луже собственной мочи, то знаете: солгать при ответе на этот вопрос было ошибкой.

Ребятишки, эти засранцы, теперь пародируют танец, который сами же окрестили «Мистер Щеголь»: падают посреди танцпола и извиваются, будто гиперактивные дэцепэшники, которых бьют током.

Люди думают, что быть стриптизером, накачанным и энергичным, – это как нефиг делать. Мужики считают, что главная проблема – это как бы у тебя на сцене писька не встала.

Еще в анкете имелись вопросы «Вы страдаете недержанием на почве стресса?» и: «У вас случаются приступы нарколепсии?».

Следовало сразу догадаться, к чему все идет. Юристы такие вопросы не с потолка берут. Всякое агентство – от Большого балета до «Чиппендейлз» – заранее составляет план действий на случай апокалипсиса. Вдруг где-нибудь посреди «Лебединого озера» у кого-нибудь из лебедей прямиком на сцене случится приступ: закатит она глаза, пустит слюнку с кончика длинного желтого клюва. Покроется потом. Описает прекрасные белые перья.

У «Диких Рыцарей» есть инструкция: надлежит приглядывать за зрительным залом: вдруг там кто пометки в блокнотике делает. Скорей всего, этот тип – из АСКПИ, Американского сообщества композиторов, писателей и еще кого там… Короче, сидит и пасет: если танцуешь под чью-то песню и не отстегиваешь автору роялти, тебя засудят, вместе с агентством. Плюс еще каждый штат засылает шпионов из Комиссии по обороту спиртного, эти следят, как бы ты не облапал кого из зрительниц неподобающим образом. Даже если просто выйдешь на сцену в белых манжетах и черной бабочке, тебе придет письмо от настоящих «Чиппендейлз» с уведомлением: типа, хорош плагиатить.

Не спрашивайте, чего мне стоит лишний волос на теле. Серьезно, самое страшное в моей работе – когда приходится роставляться, если вдруг с лобка на зрителя упадет хоть волосок. Тряхнешь своим стариной хорошенько, и, возможно, придется угостить передние два ряда банановыми дайкири.

Живи мечтой… Говорю вам: такого нарочно не придумаешь.

Заставить пьяную девочку зубами сунуть тебе в трусы купюру – задача нетривиальная. Как и вечно оставаться в возрасте двадцати четырех. Вот ты трясешь мошной перед носом у какой-нибудь холостячки, упившейся в зюзю «лонг-айлендом», и чуешь запах паленого – это волоски у тебя на лобке скручиваются от огонька сигареты. Страшенная подружка сует тебе языком купюру в зад, а мамочка снимает это дело на видео. Так ведут себя пьяные девки. Полицейские и пожарные – настоящие – жалуются на стресс на работе. Это они еще стресса не испытывали! Стриптизеры, с которыми я работал, вымачивали мошонку в соленой воде, прямо как боксеры – лицо перед большим боем, чтобы снизить чувствительность. Все свободное время ты маринуешь яйца и стрижешь волосню.

Еще мегаважная часть подготовки – умение засекать время по песням. «I’m Afraid of Americans» Дэвида Боуи дает ровно пять минут рваных пауэр-аккордов. «One on One» Кита Суэта – тягучая песня (5:01) идеально подходит для танцующих слоников, стриптизеров, перекачанных настолько, что они даже не танцуют на сцене, а тупо играют мышцой. Шаг, поза, шаг. Зацените бицухи, а теперь банки.

Не дать коню подняться можно, считая оставшиеся до конца песни секунды. Назовите любую композицию, и я скажу точно, сколько она длится. Да не то время, что указано на вкладыше из коробки с диском, а то, которое видит у себя в будке звукач. Все знают дигвидовский ремикс «Slave to Love» Брайана Ферри; на вкладыше написано: четыре минуты тридцать одна секунда, но песня-то длится четыре минуты двадцать четыре секунды. Если танцовщик ленивый и не проверил время, то песня закончится, а он еще будет барахтаться по пояс в пьяных девках.

Можно трясти хозяйством под чумовой микс «Андерворлда» «Mo Move», шесть минут пятьдесят две секунды, и это будет искусством. Но если музыка смолкла, и пусть прошел всего один момент тишины, а ты по-прежнему демонстрируешь бритые наголо драгоценности незнакомым дамам – это уже домогательство.

Вот вам еще один скользкий момент. Не спрашивайте, откуда я знаю.

Тишина. Зажглись огни, означающие конец выступления. Яркие огни. Золушка оборачивается ухмыляющимся, голым, лощеным парнем и трясет членом у тебя перед носом, над водянистым «белым русским» за десять баксов.

В инструктаже сказано: выходя на сцену, Мистер Щеголь дарит розы девушкам в передних рядах. Танцует под клубный микс Джои Негро «Fascinated» (отвязная песня длиной в три минуты сорок две секунды), затем переходит к краю сцены и танцует под более короткую и заводную песню, чтобы выманить у зрительниц деньги. Работает у края и в зале, на коленях у девок, зарабатывает чаевые; вне сцены, правда, недолго – почти перед самым выходом Полицейского.

То же повторяется на следующий вечер, в Спокане. Затем в Уэнатчи, Пендлтоне, Бойсе. Работа простая, с ней даже безмозглый и бессердечный паразит справится.

Мистеру Щеголю нравились деньги в трусах и номера телефонов. Номера, написанные на купюрах, на клочках салфеток, просунутых под резиночку черных стрингов.

Так до самого Солт-Лейк-Сити.

Не спрашивайте, откуда знаю, но есть такая болезнь – лимфедема Милроя. Это когда у человека не развиваются лимфатические узлы, и ступни вырастают размером с чемодан, а сами ноги – с древесные стволы. Есть еще циклопия, когда человек рождается без носа, и оба глаза у него в одной глазнице.

Соски у Мистера Щеголя были маленькие и бледно-розовые. Чтобы увеличить их и сделать ярче, он использовал увеличитель для губ. Средство продается в пузырьке с кисточкой, как лак для ногтей. Наносишь на соски, губы или головку члена, и они разбухают.

Плоский живот он сделал объемнее при помощи туши: нанес ее между кубиков и растушевал тряпочкой, чтобы не выглядело как сетка для игры в крестики-нолики.

Вынув синюю линзу из глаза и посмотрев в запотевшее зеркало в душевой мотеля, Мистер Щеголь сумел-таки разглядеть в отражении двадцатичетырехлетнего паренька. Но между Биллингсом, Грейт-Фолс, Ашлендом и Беллингемом, между выступлением Пожарного, одарившего всех лобковой вошью, и Солдатом с насморком, Мистер Щеголь чувствовал себя как выжатый лимон. В Солт-Лейк-Сити просоленные яйца болтались между ног мертвым грузом.

Мистер Щеголь вышел на сцену важной походкой, вынес розы. Не снимая смокинга, раздал цветы и уже потянулся к пуговицам плиссированной сорочки… Единственное, чем Солт-Лейк-Сити отличался от Карсон-Сити, Рино и Сакраменто, это тем, что когда смокинг был сорван, и Мистер Щеголь пошел танцевать под вторую песню – стараясь не ронять лобковые волосы в коктейли, глядя, как из кошельков и сумочек вылетают купюры, как девки строчат номера телефонов на старых чеках из банкоматов, – а потом упал на шпагат и вскочил в идеальном подъеме разгибом, глубоко вдохнул перед сальто, и кавер на «Stayin’ Alive» (4:02) проиграл уже две минуты тридцать шесть секунд… Тогда лица и напитки, денежные купюры – все поплыло перед глазами. Мистер Щеголь подцепил резинку стрингов большими пальцами и потянул вверх, готовясь прыгнуть, присел, оттолкнулся… Дальше не помню.

Если не поняли, то музыка типа закончилась, а я трясу пиписькой у вас перед носом. Как будто ничему не обучен.

Тормоз.

С раннего детства, сколько себя помню, у меня был синдром пустого взгляда. Это такая форма височной эпилепсии. Мама и папа говорят со мной, а я вдруг замираю. В глазах мутится, мышцы застывают. Слышу, как мама продолжает говорить со мной, требует внимания, щелкает пальцами перед носом, но не могу ответить. Целых полминуты – которые кажутся вечностью – получается только дышать.

Меня водили на МРТ и ЭКГ. На велике я мог кататься только по пустым улицам. Забирался на дерево, и тут же все начинало плыть перед глазами. Очухивался я уже на земле, и друзья спрашивали: ты как, цел? Во время школьной постановки поклонения волхвов младенцу Иисусу, Марии, Иосифу, шестерым пастухам, трем верблюдам, ангелу и другим двум волхвам пришлось ждать – как им показалось, наверное, год, – пока я, принесший ладан, не отомру. Мистер Роджерс шептал из-за кулис: «Благослови, ибо я принес тебе сей скромный дар… Я принес тебе это!»

Десять лет клоназепама, и я вроде как забыл о недуге.

Беда в том, что рецепт закончился, когда мы были в Карсон-Сити. Усталость тоже свое дело делает. Алкоголь, табачный дым, переутомление, громкие звуки – все это триггеры. В Солт-Лейк-Сити со мной случилось то, что называется тонико-клоническим припадком. То, что прежде люди называли большим эпилептическим припадком. Очнулся я в карете «скорой» под рев сирен. Санитар сунул пропитанные мочой купюры себе в бумажник и покачал головой.

– Мистер Щеголь, Мистер Щеголь…

Накрытого простыней, меня ремнями пристегнули к каталке. Пахло говном. Что случилось? Санитар сунул бумажник в задний карман брюк.

– Приятель, тебе лучше не знать…

К тому времени, как меня выписали из больницы, Одиннадцатый состав «Рыцарей» был уже в Прово, и к ним летел новый Мистер Щеголь. «Мотель-6», где мы останавливались накануне, задержал мой багаж.

Пока я лежал на койке, ко мне заглянула соцработник и сказала: человеческий мозг, мол, ничто, если бы не постоянный цикл электрической активности в нем. Она сказала: приступ – как взрыв статики, как буря в голове.

Я ответил: расскажите то, чего я не знаю, дамочка.

И она поведала о фокомелии: это когда ты рождаешься без предплечий, когда кисти рук растут прямо из плеч. Прежде этот врожденный дефект называли тюленьими ластами. Его связывают с приемом талидомида, однако болезнь существовала задолго до изобретения этого снотворного.

Поведала о сиреномелии: это когда рождаешься со сросшимися ногами – получается этакий рыбий хвост. Отсюда и название, сиреномелия, и, возможно, происхождение мифа о русалках.

Соцработница представилась: Кловис. Она якобы сама была стриптизершей, пыталась скрыть, что страдает нарколепсией. Когда-то у нее были длинные белокурые волосы, голубые глаза, стройные ноги и ровный загар. Теперь же волосы у нее каштановые и вьющиеся, глаза – карие; а штанины брючного костюма трещат по швам, когда она безуспешно пытается закинуть ногу на ногу.

Выступая, она держала свое состояние под контролем, принимала провигил, но потом лекарство стало заканчиваться, и она начала пропускать приемы, делить таблетки надвое – в общем, использовать тщетные приемы экономии. В один вечер она, гвоздь программы, выступала в байкерском клубе где-то в Руфусе, что в штате Нью-Мехико. Кловис высоко забралась по шесту и, вращаясь с бешеной скоростью, понеслась вниз. Длинные волосы ее развевались вихрем, загорелое тело летело навстречу сцене.

Взгляд ее карих глаз затуманился. Кловис даже не помнит, как упала на сцену. Очнулась за кулисами, когда в нее уже накончало тридцать два посетителя. Некоторые – по два раза.

Спрашиваю: под какую песню?

Кловис говорит:

– «Sour Times». – Взгляд ее по-прежнему затуманен.

А, знаю-знаю. Сладкий глубокий вокал Бэт Гиббонс. Четыре минуты одиннадцать секунд.

– Четыре минуты и восемь секунд, – поправляет Кловис. Выгнув бровь, она смотрит на меня и говорит: – Всегда проверяй время по таймеру. Не верь вкладышам.

Спрашиваю: какой у вас сценический псевдоним?

Кловис глянула на часы.

– Это было очень давно.

Она говорит:

– Мне почти тридцать.

Мне тоже, говорю.

Глянув на форму, прикрепленную к планшету, Кловис произносит:

– Я так и подумала, что возраст указан неправильно.

Пока она не встала и не ушла, я спросил: что случилось? Что было дальше?

Прошло девять месяцев, и у нее родился ребенок – точно как по расписанию. Мальчик. Он не был похож ни на кого и немедленно уехал на лимузине в Малибу, где стал жить затворником вместе с двумя миллионерами-геями, боссами киностудии. Кловис сказала:

– Бывает, что из тебя лезет безмозглый и бессердечный чужак.

Она уже поведала об эпигастральных паразитах.

Я спросил: со мной-то что было?

С минуту Кловис смотрела на меня и моргала. Наконец голосом настоящего профессионала-медика произнесла:

– Есть видеозапись этого… происшествия.

Какая-то холостячка пронесла тайком в ночной клуб карманную видеокамеру и снимала, как я раздаю розы, – красные, на длинных стеблях. Я начал танец, а она продолжала писать. Правда, когда яйца у меня выкатились наружу, это пришлось замазать на компьютере – зато видео выпустили в эфир по телику. Сперва в какой-то японской развлекаловке типа «Сам себе режиссер», потом – в Европе. В Интернете ролик длиной в четыре минуты двадцать одну секунду сразу стал вирусным, его просмотрели по всему миру. Мой случай сделался предметом шуток во всех ночных ток-шоу.

АСКПИ вчиняло иски ресурсам и поисковым движкам за незаконное распространение песни «Stayin’ Alive». «Чиппендейлз» тоже были не в восторге, увидев на мне белые манжеты. В больницу позвонил некто и, представившись продюсером из «Вечернего шоу», попросил соединить его со мной.

Я сказал Кловис: хочу сам посмотреть.

Кловис ответила:

– Нет.

Она ответила:

– Не хочешь.

Я спросил: неужто все так плохо?

Кловис ответила:

– Ты утратил контроль над кишечником.

Тот запах в «скорой»…

– Стринги, – сказала Кловис, – не дают права на ошибку.

Видео я так и не посмотрел.

Юта – неплохое место, чтобы скрыться, вот я и остался в Солт-Лейк-Сити, заново отрастил лобковые волосы. Выкрасил голову в свой, каштановый, цвет, отскоблил искусственный загар и принялся жрать все подряд: жареных цыплят, фруктовые пироги, картофельные чипсы – все, чего не мог позволить себе Мистер Щеголь.

Когда вам стукнет тридцаха, жизнь превратится в побег от того, кем вы стали, чтобы сбежать от того, кем вы стали, чтобы сбежать от того, кем вы были вначале. Будучи в бегах, я превращал себя в Мистера Жирного Бледного и Несчастного Свина. Устроился работать в фастфуд, где через каждые несколько миллионов чизбургеров клиент смотрел на меня из-за испачканной жиром стойки, пытаясь припомнить, где он меня видел.

Тогда я щелкаю пальцами и говорю:

– Вам картошечки?

Всякий раз, принимая у кого-то купюру в один доллар, я потом мою руки.

Наверное, стоило бы мне плюхнуться в собственное говно, и люди сложили бы два и два, вспомнили, где меня видели, но случилось так, что в Китае во время пожара в одном из супермаркетов совершенно нелепо погибло несколько человек. Это дело сняла камера видеонаблюдения, ролик попал в Сеть, и вот уже мир комедии забыл обо мне и о том, как я обосрался.

Не забыла только Кловис. И я.

Как-то Кловис зашла к нам пообедать, привела с собой юного клиента: у него были сросшиеся пальцы, из-чего кисти походили на мясистые клешни; совсем сухие и тонкие ноги у него не двигались. Эктродактилия, в народе – «синдром клешни». Еще Кловис представила меня молодой женщине, страдающей пигомелией: это когда у тебя четыре ноги. Два сросшихся таза женщина скрывала под подолом длинной юбки.

Я все еще засекаю время по песням. «Steppin’ Out» Джо Джексона – четыре минуты девятнадцать секунд, хватает выкурить сигаретку в переулке. «You Keep Me Hanging On» Ким Уайлд это четыре минуты и пятнадцать секунд – успеваю сменить баллон с углекислым газом в автомате для газировки. Нельзя забыть того, что хочешь забыть. Ни от чего не уйдешь.

Наконец Кловис приглашает меня на встречу у нее на квартире. Отвечаю: я целыми днями с кем-то да знакомлюсь. Кловис говорит: на сей раз все по-другому.

Она представляет меня девочке: две руки, две ноги, а из живота из-под майки торчит еще человек, почти целиком. Моя первая знакомая с гетероадельфией, ее зовут Минди. Дальше – паренек, у которого лицо огромное и комковатое, как подушка. Это нейрофиброматоз, болезнь человека-слона. Паренька зовут Алекс, ему двадцать три. Еще тут миленькая рыжулька без ног, у нее из живота растут только стопы. Незавершенный остеогенез. Рыжульку зовут Гвен, ей двадцать пять.

Кловис говорит:

– Ты рубишь в музыке и в постановке.

Она говорит:

– Это их идея. Ребята надеются, что ты научишь их танцевать…

Исполнять стриптиз. Представляете, труппа неравно способных стриптизеров. Молодые, они закисли в Солт-Лейк-Сити и подумали: любой может накачать мускулы, выбелить волосы и нанести на тело автозагар. Так почему бы не представить публике нечто, не построенное на лжи? Показать труппу, которая не скрывается за фальшивыми улыбками?

Кучка чокнутых ребятишек-идеалистов. Такое только в Юте возможно.

Я говорю: конечно, они молодцы, раз умеют мечтать. Да, они чудовищно безобразны… А танцевать-то смогут?

Кловис говорит:

– Я уже научила их всему, что сама умею, и вот надеялась…

Миллионеры, боссы студии спонсировали нас: дали семизначную сумму под низкие проценты. Черт, если уж я стероидных качков сумел чему-то научить, то смогу натаскать кого угодно.

Как там в рекламе? Живи мечтой!

Хотел бы сказать, что получалось легко. Люди всегда поймут вас неправильно, неверно истолкуют мотивы. Меня вот эксплуататором называют. Плюс еще никакого отдыха… Семечки, что уж там. В Боулдере Гленда, наша девочка, у которой оба глаза в одной глазнице, сбежала с брокером-миллионером. В Айова-Сити Кевин, наш танцор, у которого парастрематическая карликовость, обрюхатил одну холостячку. Хорошо хоть Кловис ездит вместе со мной и труппой в качестве этакой наставницы. Одному богу известно, что будет, когда в сентябре мы запустим наш эскорт-сервис.

Что до меня, то я потею за кулисами в начале каждого шоу. Считаю секунды каждой песни. Слежу, как люди из АСКПИ делают заметки в блокнотах, а руки и ноги непроизвольно подергиваются. Тело заново переживает движения: сальто, колесо, фляк назад и подъем разгибом. Глядя на моих сумасшедших ребяток, танцующих за чаевые на коленях у зрителей, ловлю себя на том, что шепчу:

– Благословите меня, ибо я принес вам этот скромный дар…

Я шепчу:

– Я принес вам это!

p>Туннель любви[47]

Говорят, что волосы и ногти после смерти продолжают расти. Будто выкапывали трупы, и волосы у них были как у гламурной девицы, а ногти – какие может позволить себе только обеспеченная домохозяйка. Словно после смерти нас прихорашивают как для фотосессии.

Выдумка или правда? В пятницу ко мне на массаж записалась женщина. Приходит и говорит:

– Выясним?

Позвонила неделю назад и попросила записать ее самой последней. У нее неправильно развиты мускулы. Она говорит: это из-за постоянно сидения в кресле.

Достает из сумочки свечу и просит: «Зажгите». Интересуется: нет ли другой музыки, кроме мелодий ситара?

Ноги ее, похоже, не держат. Трудно сказать наверняка, поскольку въехала она ко мне в инвалидном кресле. Инвалидное кресло в моем деле – не новость. Многие ходят на платный массаж. Это как встать под постоянную волну, тогда как хватило бы приятных ощущений от того, что вам моют голову. Не то чтобы эта женщина нуждается в уходе. Волосы у нее осветлены от корней до кончиков, не хуже, чем у голливудских звезд; ноги гладкие как кость. Она затеяла эксперимент. Раздевается догола, оставив запаянный браслетик на руке – как у новорожденного. На браслетике надпись: «НЕ реанимировать».

Волосы на теле она удалила при помощи воска, на голове – покрасила, стала блондинкой, как Джин Харлоу, как Лана Тернер. Перед тем, как лечь, она просит заняться ее ногами в последнюю очередь. Сказала, что если я уколюсь о щетину, значит, слухи про волосы у покойников – не выдумка. Говорит, мол, у терминальной стадии рака есть свои преимущества – не надо подкрашивать корни.

Когда сидишь в инвалидном кресле, ноги у тебя – как бесполезный придаток, и это не самое худшее. Хуже то, что бесполезной становится большая часть мебели. По словам женщины, дом у нее был обставлен изысканной мебелью: кресла в стиле Людовика XVI, с кружевной обивкой; канапе в стиле Людовика XV. Когда она пересела в инвалидное кресло, самое ценное ее имущество – кресла, диваны, сердце и мозг – превратились в помехи.

Сумочка, говорит она, под завязку набита наличными.

– Когда закончим, считайте, что это мешочек со сладостями на Хеллоуин, а вы – ребенок. Угощайтесь.

Полиции не обязательно знать, что при ней был налик. Или часы с бриллиантами.

Она не смеется, значит, подействовали наркотики. Такие наркотики, которые в нашем штате легальны. Настолько не-смертельные, что их включили в лекарственную страховку. К ним, правда, шла доплата в десять долларов, но все равно они обходились куда дешевле, чем тот же хоспис. Массаж, по иронии судьбы, страховка не покрывала.

По своему опыту, сказал я, могу уверить: массаж не покрывает ни одна страховка, если только вы не пострадали в крупной автоаварии. То, на что нацелилась моя клиентка, можно назвать новым определением счастливой концовки. Смешно, право слово. Некоторые просто не могут уйти по-тихому.

Тишина затянулась, и я спрашиваю: как вы там?

– Простите, – отзывается женщина, – я на фенилаланине, потому и молчу.

Сообщаю, что она – не первая, кто решил уйти из жизни на моем столе. Собственно, поэтому массажисты и стали требовать предоплату. Неловко говорить человеку в ее положении, что он не такой уж и большой оригинал. Это как оскорбить его напоследок. После первого такого неприятного случая приехавший на вызов полицейский посоветовал мне: «Голосовые сообщения-то не стирайте. Пригодиться могут». На случай, если меня сочтут замешанным.

Благодарю женщину за то, что записалась ко мне на сегодня последней. Было бы странно работать после нее с клиентом, у которого опухло растянутое запястье. Не говоря уже о том, что в приемной не обрадуются, когда предыдущий посетитель покинет меня ногами вперед.

Никто и никогда прямо о своих замыслах не расскажет. Но стоит коктейлю из достижений современной медицины, этим заменителям наркотиков, дать по шарам, как все тайны сыплются из женщины, словно горох из мешка.

Говорю ей:

– Плавное поглаживание разгоняет кровь.

То есть помогает лекарствам быстрее подействовать.

Чтобы она не молчала, спрашиваю: кому звонить? Кто у нее самый близкий родственник, кто ближе к ней, чем патологоанатом?

Она же говорит: когда первый муж задумал смотать удочки, то врачей к себе не подпустил. За профессиональной помощью обратился к станку «Жиллет» с двойным лезвием. Супруга она нашла в ванне.

Клиентка спрашивает:

– Помните худший поход к массажисту?

Я спрашиваю: читали ли вы книгу «Все, что вы хотели знать о сексе, но боялись спросить»?

Кивнув, она отвечает:

– В тысяча девятьсот шестьдесят девятом.

В главе про феромоны мужчинам давали совет: проснувшись, не спешите одеваться. Протрите мошонку чистым льняным платочком, сложите его и носите как платок-паше весь день. Книга обещала, что перед его ароматом женщины не устоят. Не знаю, работал способ или нет, но нагрудные платки внезапно сделались весьма популярными.

Я, наверное, последним решил использовать эту методу. А худший массаж мне сделали в 1985-м.

Обслуживала меня девушка. Она, наверное, простудилась, или у нее была аллергия, сенная лихорадка. В общем, что-то там с пазухами. Она постоянно чихала. Салон был не из тех, где вместе с массажем получаешь «полную разрядку», зато, наверное, массажистка подрабатывала в одном из злачных мест, где приходилось уворачиваться от каждого горячего выстрела. И вот, ища возмездия, она чихала на меня и чихала. Даже когда я пожелал: «Будьте здоровы», она не прикрылась ладошкой. Я лежал лицом вниз, и сопли окропляли мне спину.

Извиняться массажистка и не думала. Чихала так запросто, что я даже решил: может, это новый вид массажа такой? Она втирала в меня сопли и слюни. Уйму денег, наверное, на маслах сэкономила.

После я оделся и заплатил. Массажистка все еще шмыгала, и я, как джентльмен, предложил ей платочек из нагрудного кармана. Она утерла им нос и рот, и тут на лице у нее появилось странное выражение. Видимо, книга врала насчет реакции женщин. Я оставил платок массажистке и на прощание сделал контрольный выстрел: рекомендовал беречься, а то мало ли, во что инфекция выльется.

Женщина у меня на столе смеется. Я чувствую это руками. Ну наконец, прямо в яблочко.

Женщина говорит, что нашла меня через Интернет, на сайте с отзывами. Странно. Клиенты, которые приходят за подобными, специфическими, услугами, не рекомендуют меня друзьям и родственникам.

– Я не заключаю повторных сделок. – На такие услуги уж точно.

Страшный диагноз женщина узнала, когда пошла в центр «Зум кэр» с простудой, которая все никак не проходила. В тот самый центр, что рядом с Вестфилд-Аутлет-молл, между «Туфлями по уценке» и «Свечами из Коннектикута», где продают товары с незначительными недостатками: свечи, которые плюются, свечи, которые постоянно гаснут.

– Доктором Хаусом там и не пахло.

Она-то думала, у нее просто ангина, а тут – бах! Врач не сказал «четвертая стадия», но ему за это, видно, и не платили. Тогда она без промедления отправилась в соседний павильон и купила свечу цвета тыквы с ароматом муската.

К тому времени, как ей поставили диагноз, было поздно обращаться к процедуре, в результате которой лысеют.

Я спрашиваю, заботилась ли она о теле. Она говорит: умаялась искать приличного косметолога, который способен сделать качественный бразильский загар.

Говорит: она заказала открытый гроб, чтобы ее положили туда в короткой юбке. То есть в неглиже.

– Пусть все мои бывшие видят, что потеряли.

Спрашиваю:

– А почему блондинка?

Она спрашивает в ответ: газеты-то я читаю?

– Когда умирает блондинка, это куда печальнее.

Раз уж она обмолвилась о мужьях, спрашиваю:

– Сколько их у вас было?

Она говорит: первый раз вышла замуж, еще когда пошлина составляла всего десять долларов. Массаж и то стоит дороже. Даже машину помыть стоит дороже, если считать с налогом.

– Десять долларов за то, чтобы поставить на себе крест, – говорит она. – Разве я могла упустить такую выгодную сделку?

Она просит заняться ступнями в последнюю очередь.

– Я так боюсь щекотки, что надеюсь сдохнуть до того, как вы доберетесь до ступней.

Начинаю постукивать ее между лопаток, но не так сильно, как ей хотелось бы.

Она говорит:

– Как приятно, – и просит делать пожестче. Потом заверяет, что в сумочке у нее записки от руки, в которых все и рассказано, на случай, если полиция спросит: откуда у нее на теле синяки?

Делаю вид, что постукиваю сильнее. Разницы она все равно не заметит, она уже далеко зашла. Намешала кучу лекарств, обеспечив мощняцкий передоз. Могу врезать ей кулаком – все равно не почувствует.

Она говорит:

– Знаете, что это мне напоминает?

Нет, не знаю.

Говорит она так, будто едет в машине по ухабистой дороге – во как я разошелся.

– Первое предложение мне сделали на автомойке.

Она называет фирму.

Я у них мыл машину, в десятке разных городов. Самое сложное – поставить тачку на небольшие полозья. При этом какой-нибудь прыщавый подросток – мальчишка или девчонка – жестами направляет тебя, словно указывает «Боингу», куда рулить на взлетно-посадочной полосе. Просовываешь денежку через окно машины, и тебя просят не глушить движок и поставить передачу на нейтралку. Что бы ни случилось, говорят, не нажимайте на педаль тормоза. Тебя подхватывает выползающая из пола конвейерная лента и уносит вперед.

Мойка, на которую мою клиентку привез будущий первый муж, снаружи ничем не отличалась от прочих: длинное узкое здание с несколькими окошками, за которыми всегда буря.

– Он назвал ее «Туннель любви», – вздыхает женщина.

Первый жених сказал:

– Не волнуйся, детка. У меня хватит ума на нас двоих.

Он заплатил за самый дорогой вариант мойки: когда машину со всех сторон, наверное, вечность драят автоматические скраберы, а сверху опускаются вращающиеся щетки. Душно и влажно, как в джунглях; за время, пока тебя моют, можно вздремнуть. Восьмидорожечная магнитола напевала «We’ve Only Just Begun» «Карпентерс». В машине имелся электропривод стеклоподъемников и замков.

Клиентка сказала:

– Я-то решила, что он флиртует.

Она сказала:

– Не думала, что будет больно.

Только они въехали на мойку, как женишок открыл окно с ее стороны. Выпрыгивать из салона было уже поздновато. Автоматические устройства зажали машину со всех сторон. Плотно зажали. Ударила струя обжигающе горячей воды. Окно закрыть не получалось – должно быть, женишок включил защиту от детей.

– Он мне сказал: «Шейла». Перекрикивая шум, он сказал мне: «Прежде чем выйдешь за меня, ты должна узнать, на что похож брак».

К тому времени ее жгло кипящей пеной. Хлестали тяжелые замшевые ремни для полировки.

Очень медленно она говорит:

– Меня как будто переваривали, я как в кишечнике оказалась.

Она хотела отстегнуться и перебраться назад, но тут ее ослепило тугой струей моющего средства. Глаза ело. Стоило открыть рот и закричать, как средство полилось в горло. Казалось, будто дикие звери когтями сдирают с лица и шеи кожу. В открытые раны попадало мыло со щеток; Шейлу словно поливали соляной кислотой.

Юноша, за которого она думала выйти замуж, кричал:

– Ты думаешь, после свадьбы все живут долго и счастливо. Ан нет, вот он какой – брак!

Судя по голосу, он и со своей стороны окно опустил. Рассчитывал захлебнуться. Она уже представила, как туннель извергает два мокрых трупа. Откашливая воду, женишок прокричал:

– Думаешь, я такой подлый? Нет, я оказываю тебе огромную услугу.

Боль и правда была невыносимая. Некое чувство подсказывало, что женишок не первую девушку приводит на мойку – потому до сих пор и холост.

Невидимые челюсти с корнями выдирали волосы. Затем хлынул поток ледяной воды. Это было похоже на пытку, на утопление ведьмы. Только Шейла не могла ни в чем признаться, облегчить свою участь. Ослепшая, изнывая от боли, она чувствовала, что женишок страдает подле нее – и это служило единственным утешением. Щетки уступили место распылителям автокосметики, и в уши ударили струи растопленного воска «Тёртл уокс». Шейла ничего не слышала, разве что гул машин. Они хватали, царапали, рвали на ней любимую блузку.

Жених продолжал орать:

– Ты и я.

Он орал:

– У нас больше не будет первого секса!

Машина катилась вперед. Нельзя было ни ускориться, ни остановиться, ни выехать обратно.

Он прокричал:

– Когда поженимся, будем говорить друг другу слова, от которых на языке уже сладко – будто пробуешь шоколадный торт.

После того, как их обработали полировщики, налетел ураганом, растянув кожу на лицах, поток воздуха. К тому времени она ощущала себя так, словно ее выбросило штормом на берег. Оба – и она, и жених – наполовину облысели. Оставшаяся половина волос блестела белым от мыла и воска.

– Вот что мне напоминает этот массаж, – говорит клиентка. – Без обид.

Страницы: «« « ... 7891011121314 » »»