Сочини что-нибудь Паланик Чак

Экспедиция[41]

Чтобы познать добродетель, надо столкнуться со злом.

Маркиз де Сад

Даже те, кто в Гамбурге первый раз, отметят любопытную особенность Германштрассе: одна часть этой улицы с обоих концов перекрыта. Да не просто одинарным заграждением, а двурядными деревянными заборами высотой в четыре метра. Причем внутренний ряд заграждения отстоит от внешнего метров на шесть. Движение транспорта здесь ограничено. В пружинные двери, которые, стоит ихотпустить, тут же захлопываются, вход разрешен только мужчинам. Более того, двери внутренние отстоят от дверей внешних так, что с улицы не заглянешь в закрытую часть, а из нее не увидишь открытую. Мужчины здесь упомянуты не случайно: женщин отговаривают, не давая пройти; лишь мужчин побуждают нарушить барьер.

В результате у стен собирается толпа разъяренных, закипающих гневом дам. Потупив очи долу, ссутулившись, стоят они порознь друг от друга, прекрасно сознавая, что к ним относятся с жалостью. По-немецки их называют «Schandwartfreierweiber», что в примерном переводе означает «женщины, с позором ожидающие своих мужчин».

Между стенами же располагается квартал порока, где ждут мужчин проститутки. Многие из них удивительно красивы и прохожих окликают словами: «Hast ein frage?» или: «Haben sie ein fragen?»[42]. Двери же и стены призваны оградить район от глаз невинных и предосудительных, точнее благочестивых, дам. Принято считать, что присутствие женщин, не торгующих телом, пристыдит занятых этим промыслом, тогда как всякий достоин равного уважения, не правда ли? А женщины, у которых ничего иного-то и не осталось в жизни, наверное, даже больше остальных.

Правила тут действуют неформальные. Ни один закон не воспрещает благочестивым дамам войти в запретные двери; однако же обычай предписывает местным детям – сыновьям проституток – наполнять презервативы мочой. Предписывает именно мальчикам – исключительно в силу физиологических особенностей. Получившиеся пузыри – теплые, пахучие, непрочные, будь они хоть из бараньей кишки или резины – дети выкладывают рядками в местах, где солнце припекает особенно жарко. Содержимое бродит, достигая выдающейся кондиции мерзости, и мальчики используют этакие бомбы-вонючки, дабы отгонять не в меру любопытных, вуайеристов или – конечно же – нетерпеливых дам, пускающихся на поиски супруга или кавалера, случись тому задержаться в квартале порока. Впрочем, куда любопытней тот факт, что честь падших матерей берутся отстаивать именно мальчики-бастарды.

Знание об этих бомбочках, таких хрупких и зловонных, а также о детях, рвущихся метать эти бомбочки на головы «Schandwartfreierweiber», удерживает дам снаружи, пока мужчины – иностранные туристы, жители пригорода и окрестных сел – настаивают, мол: «Я одним глазком гляну» или: «Зайду ненадолго, дорогая, что тут такого?» – а после пропадают на час или два.

В каждом городе есть подобный барьер – материальный или же нет, – призванный сохранить честь падших и чувства благочестивых. В Амстердаме это Де-Валлен, в Мадриде – Калле-Монтера возле Гран-Виа. Именно в такой квартал у себя в городе Феликс М*** наведывался куда чаще, чем отваживался признаться даже себе самому. Особенно себе самому. Особенно после того, как больше двух десятков лет назад в одном из таких прибежищ порока пропал отец Феликса М***. И совсем уж особенно потому, что теперь у самого Феликса М*** имелся сын десяти годов от роду.

С рождением сына Феликс М*** рассчитывал остепениться, забыть дурную привычку: оставить бесконечные походы окольными путями в глубины непотребства, невидимые и безвестные для большинства. О них не говорят, и их не существует. Ни в одной газете вы не встретите упоминаний о них, нигде не увидите записей. Их попросту нет. Возможно, в том и заключается их величайшая привлекательность: попадая туда, человек исчезает.

Отговорки Феликса М***, будто бы его срочно вызвали ночью на работу – когда он оставлял супружеское ложе, – едва ли можно назвать обманом. Супруга едва ли замечала, как он в темноте одевается и целует ее на прощание. Жена Феликса М*** – особа, в своих кругах уважаемая – была умна и обворожительна. В отличие от большинства женщин, красоту она скорее являла раздетая, нежели одетая, ибо тело ее сохранило пропорции юности, а солнце не усыпало ее кожу веснушками; долгое время – несколько лет по меньшей мере – этого было достаточно.

Сегодня – как и всегда, когда Феликс М*** отлучался из дома, – ему предстоял недолгий путь из мира обыденного в мир несуществующий. Так, легкая прогулка. Казалось, ночной город летит навстречу – как летит поезд на скорости пятьдесят миль в час. Феликс М*** будто летел вперед со сверхчеловеческой быстротой. Несся беззаботно вперед.

Довольно скоро он, попав в злачное место, уже проталкивался сквозь толпу горожан, которых не существовало при ярком свете дня в среде современного общества. Превратности судьбы и история приговорили к подобному существованию эти покалеченные умы и изувеченные тела, а Феликс М*** – подобно Крафт-Эбингу[43] до него – выискивал их, наблюдал, систематизируя обстоятельства, погрузившие столь плотно и безвозвратно этих людей на дно. Составлял этакий компендиум человеческих неудач. Рисовал изнанку мерзкого сообщества, что лишило Феликса М*** родного батюшки. Он вооружился тетрадью и ручкой, орудиями непримечательными, для записи самых пикантных моментов подслушанных историй. В иных случаях за плевую сумму удавалось разжиться внушительными порциями адски черного пива, которое развязывало языки даже самым неразговорчивым из наблюдателей.

Как инженеры исследуют ковкость металлов, так Феликс М*** пытался определить переломную точку в себе и в других. Опрашивал людей, надеясь собрать достаточно историй, в конце которых персонажи оказываются на мусорной куче.

В той же манере, что и Дарвин, и Одюбон[44], он на время переселялся в глушь, в эту непригодную для жилья среду обитания, сырые таверны, приспособленные для хмельных возлияний и курения опиума, общался с теми, кто культивировал саморазрушение. В тусклом свете стены заведений поблескивали мерцающей мозаикой гнустрых тараканов. По полу сновали невидимые глазу мохнатые паразиты диморфного сорта, наглушаясь временами на туфли Феликса М***.

Присев за столик, он раскрывал тетрадь на пустой странице, готовый пожать урожай чужих невзгод. Не находя идеального слова, Феликс М*** сам его сочинял. Слова он придумывал, будто создавая инструменты для совершенно новых задач. Звуки в местном окружении не походили на те, что можно услышать в привычном мире, и потому требовалось нечто за пределами стандартного языка, связующего всякого человека с прошлым и опускающего каждое новое приключение до уровня обычной вариации известного опыта.

Бледное и обескураживающее окружение вдохновляло Феликса как никакое прочее. Со всех сторон на него накатывали волны историй, какие не отважится опубликовать ни один журнал. Истории, насыщенные безумным насилием и преступлениями, за которые никто не понес должного наказания. Попадались истории о доме и очаге, вызывающие слезы очищения пуще любой трагедии Диккенса и Шекспира. Здесь хаос не приводил к просветлению. Уроки не шли впрок этим пойлоночным прожигателям жизни. Более того, внутренне Феликс М*** ощущал покой, слушая такие рассказы. Он жил не идеальной жизнью клерка и мужа, однако рядом с этими людьми он был король.

Он не просто вел хроники. Феликс рассчитывал, что книга привлечет внимание многих читателей, поскольку преподаст не только ценные уроки на тему терпимости и самоопределения, но послужит еще и отдушиной. Показательной порнографией чужого падения. Подобный томик в переплете из марокканской кожи, с золотистым обрезом страниц не стыдно будет изучить и в кресле с бархатной обивкой подле уютного камина у себя в кабинете за стаканчиком портвейна. Перечисленные в ней несчастья заставят прелести мещанской жизни сиять куда ярче. Чужие ошибки на ее страницах придадут больше весу скучным жизням робких банковских клерков и лавочников.

Это будет подробный и обстоятельный, страстный отчет о бедноте. Взывающие к морали истории аморальности, тем более что они формулировались в духе социальных реформ. Под соусом нравоучений можно будет опубликовать самые щекотливые отчеты об образе жизни и деятельности блудодеев: их цены и предпочтения. Поданная в качестве прогрессивного трактата, летопись выставит напоказ даже больше уродцев и отклонений, чем все цирки мира: скудоумные, увечные, вопиющий и зверский садизм, попрание человеческого достоинства – все это Феликс М*** смело выставит на читательский суд.

Истинный же мотив лежал еще глубже. Это была тайна, о которой едва ли догадывался и он сам.

Однажды герр Ницше провозгласил: Бог умер. Однако если экспедиция увенчается успехом, Феликс докажет обратное. Исследования, записи (ну разве он меньше исследователь, чем мистер Дарвин?) докажут его теорему.

Феликс не просто вел учет чужим горестям, он хотел найти доказательство. Железное подтверждение существования божественного. В той же манере, в какой математики – умнейшие люди, что, вооружившись единственно кусочком мела, умеют перегнать в сухие цифры все время и пространство, – решают загадки сущего при помощи уравнений, Феликс надеялся выпарить в одно предложение загадки вечного мрака.

Если посредством чисел можно объяснить мир физический, то слова помогут раскрыть мир невидимый. Феликс на это положил жизнь, и если история запомнит его как идиота – что ж, он лишь один среди миллиардов других. Одного человека история может и пощадить. Большинство обречено влачить существование среди мертвых.

Его экспедицию можно было бы счесть неразумной, однако сколько других путешествий полагали таковыми? Среди странников прошлого – мистер Дарвин, Васко да Гама и Фердинанд Магеллан. Быть мужем и отцом, а днем трудиться в банке клерком – ничто из этого не остановит Феликса в его собственном предприятии.

Путем эмпирическим он – как столь недавно Генри Стенли отыскал пропавшего доктора Ливингстона – отправится спасать Бога. В простейшем же, вульгарном виде своем экспедиция Феликса заведет в самые темные глубины человеческого сердца.

В этом смысле его тетрадь стала энциклопедией ошибок и просчетов. Поваренной книгой с рецептами того, как стать пропащим. Азбука несчастий, книга Феликса станет спасением для людей.

Там, где истинных ужасов не хватало, Феликс пускал в ход воображение, добавляя страшных деталей, превращая нечто шокирующее в поистине отвратительное. Не было такой глубины, в которую он бы ни погрузился. Если же в истории ужас отсутствовал, он отвращал от нее взор.

По правде, книгу свою он дописал, а сегодня решил прогуляться просто ради забавы, совершить круг почета. Всего через несколько недель создания, окружавшие его все эти ночи, его собутыльники и товарищи по трубке с наркотиком, уродцы: кто без рук, кто без ног, а кто и с излишними частями – плавником, перепонками между пальцев, – предстанут взору всякого грамотного человека, и тот сможет подивиться их виду, негромко назвать тайное имя: Черноглазый Валтрауд, Аллигатор Хольгер, Бертина Дыркоголовая.

Истории Феликс жаждал услышать такие, которые рассказывают исключительно шепотом, со слезами и после полуночи. Стремился увидеть нечто, сокрытое за пеленой видимого. Он угощал незнакомцев элем и вытягивал из них безумные россказни. В накладе не оставался, о нет. Ибо люди не могут познать сердец друг друга, будучи в здравом уме. Стандартные слова тут без пользы, поскольку бессильны. Нет пользы и от известных всем жестов. Лишь стоит интеллекту разрушиться, тогда и начнется истинное общение.

И да обретет он свое возмездие, ведь среди этих отбросов – Манфреда Ночной Вазы, Прокаженной Фриц Мари, Бруно Гермафродита-Альбиноса и прочих – обретался отец Феликса, еще, правда, не узнанный. Он оставил лоно семьи ради этого грубого мира, и в ответ Феликс М*** обрушит на все здесь разрушительную силу чистого света. Когда ему было столько же лет, как его собственному сыну сейчас, ему пришлось самостоятельно разбираться в жизни, он стал отражением бесконечных страданий и тревог матери, они же придали ему нынешнюю форму. Компендиум подарит ему положение в мире, а мир отца книга разрушит.

Таким вот размышлениям предавался Феликс М***, когда на другом конце грязной таверны раздался призыв. Всякое живое лицо, беззубый рот и пара гноящихся глаз обратились в ту сторону, и призыв прозвучал снова.

– Кто попотчует меня выпивкой? – Это был мужской голос, которому хватало силы прозвучать на весь зал.

Кто-то пренебрежительно рассмеялся в ответ.

– Прошу лишь выпивку, – произнес тот же голос, – а в благодарность я явлю истинное, самое наиотвратнейшее чудовище.

Призыв возбудил интерес в Феликсе. Эти трущобы, выгребная яма, клоака прожигательства, оказывается, могла еще предложить какой-то ужас, который он проглядел. Какое выйдет чудесное дополнение к книге! Еще не видя собеседника, Феликс крикнул в ответ:

– Что за чудовище?

Толпа притихла в ожидании – ведь даже калекам и слабоумным бывает любопытно взглянуть на истинное чудовище, а Феликс тем временем достал деньги и отсчитал нужную сумму, дабы купить угощение.

Неведомый собеседник, употребляя все тот же древний псевдобуляр, откликнулся:

– Чудовище сие – чадо, но мнится мне, не подобное ни единому из тех, кого ты лицезрел доселе.

Сказав это, человек выступил вперед из массы неуклюжих, капающих слюной, отмеченных грехом дегенератов из дегенератов.

Навстречу Феликсу вышел плут вида самого что ни на есть цветущего. Казалось, порок окружающий нисколько его не тронул: здоровое тело, возраст и сложение – примерно те же, что и у Феликса. Последний тут же заключил, что натолкнулся на хищника, бродящего промеж больных и слабых, вытягивающего из них последние капли средств. В его глазах горела не одна пламенная искра безумия. Выйти с таким детиной в ночь стало бы крупной ошибкой: экскурсия окончится тем, что Феликса ограбят, одурманят, а его труп продадут в прозекторскую местного медицинского колледжа, и утром его внутренности разложат на мраморном столе – для поучения зевающих первокурсников, будущих хирургов.

Тем не менее Феликс жестом пригласил детину за свой столик и сделал бармену знак обслужить их. Стоило незнакомцу подсесть, как Феликс отметил, что вид у него вполне приличный – слегка потрепанный, свойственный ушедшему в загул джентльмену. При виде сальных, по плечи волос вспоминались ветхозаветные пророки. Феликс внутренне приготовился к жестокому разочарованию: он-то привык считать себя знатоком гротескного, а незнакомец, похоже, намеренно преувеличивал. Скорее всего, припас для Феликса нечто сродни фиджийской русалке Барнума: чучело, составленное из торса одного бедолаги, пришитое к ногам другого, с когтями эму вместо пальцев и лисьими ушами, приделанными к голове давно почившего шимпанзе.

Однако Феликс М*** прекрасно сознавал: его гений работает не с тем, что ему показывают, а с тем как. Если ужас выглядел обыденно и надуманно, то на страницах его записок он оживал. Так и быть, Феликс угостит пройдоху элем, а после прогуляется с ним и взглянет на так называемое чудовище. Хотя ничто уже, наверное, не сравнится с образом, нарисовавшимся в голове Феликса: отверженное дитя слабоумной шлюхи и ее уродливого обидчика, плод насилия, бесформенный шар плоти, черты которого вряд ли назовешь человеческими. Феликс успел сделать несколько беглых заметок, и в них страшилище влачило свое бескостное тело по грязному полу в подвале. Оно выживало как могло, подобно бродячей дворняге, питающейся фекалиями других животных. Глотало то, что изливалось из мужчин в процессе рукоблудия, как простоквашу или яичный белок. Для поддержания сил обсасывало оно тряпки, пропитанные старой нечистотой от женских дней, но если уж случалось прорваться сточной яме, тогда для монстра Феликса начинался пир.

О, шествуя из таверны следом за незнакомцем, Феликс мысленно поклялся самому себе, что из этого чудовищного ребенка выжмет все. В энциклопедии он станет главным пунктом. Из его спасения Феликс устроит громкое дело. Сердце всякого, кто ознакомится с отчетом, дрогнет. Вот это будет подвиг! У Феликса кружилась голова. Он такое сочувствие вызовет в обществе… Раздует кампанию по спасению чада, однако монстра не найдут. По крайней мере, такого, что составит конкуренцию рожденному в воображении Феликса.

Незнакомец вел его вдоль улиц и проулков, затопленных нечистотами, и наконец сказал:

– В сторону, добрый сир.

За месяцы, что Феликс бродил окольными путями, он успел хорошо их изучить. Сделался специалистом по туннелям и лабиринтам, образующим город под городом.

Шел сильный снег. Белые вихри делали редкие уличные фонари похожими на высоких, укрытых в длинные фаты невест. Тьма стояла саркофагичная, и хитропасно сыпались с неба тяжелые хлопья. Густая склепозная тишина окутала двух пешеходов.

Феликс М*** с теплотой вспомнил женушку: та спит в кровати, и тело ее будто отлито из молока.

Когда они проходили мимо очередного газового фонаря, тени то отступали, то бросались вперед. Лампы вехами, мерцающими солнцами отмечали рассвет и закат миниатюрных дней. Если так считать, то прогулка отняла несколько недель, пока наконец путники не забрели в тупик. Дорогу преграждала стена, обезображенная граффити. Вандалы расстарались, покрыв ее надписями: их мысли, мнения и подписи, слой на слое – одно сменялось следующим, да с такой плотностью, что не видно было уже, из чего, собственно, стена сложена, из кирпича ли, из дерева, из камня ли и покрыта ли штукатуркой. Так щедро лежала краска, так лихорадочно один вандал спешил стереть творение другого, что говорить о первоначальном назначении стены не приходилось. Зачем она тут? Неведомо.

Прочесть надписи возможным не представлялось – все из-за той же плотности, с какой они лежали. Может, то были предупреждения?.. Слова терялись под красными и черными каракулями и подтеками крови и смолы.

Перед препятствием незнакомец не остановился. Лишь коснулся чего-то скрытого среди проклятий, под купюрами прочих ругательств. Раздался щелчок, а после – звук отодвигаемого засова. В стене слитных слов образовалась трещина и ширилась по мере того, как незнакомец распахивал дверь. Да, с удивлением отметил Феликс, они пришли к двери, которую никто бы не заметил, сокрытую под многослойной бранью.

Преградив собой дальнейший путь, незнакомец произнес:

– Прошу внимания. Первейшим правилом встречи с чудовищем будет условие – о встрече с ним не глаголить.

Он так и изъяснялся на языке устаревшем, как говорили до него столетие назад.

– Второе условие встречи с чудовищем – никогда и никому не глаголить о встрече.

Только лишь когда Феликс безоговорочно согласился на оба условия, незнакомец отошел в сторону и сделал широкий приглашающий жест рукой. Феликс ступил во тьму за таинственной дверью. Дальше во тьму, еще более непроглядную, уходила узкая лестница.

Вместе двое мужчин сошли в кромешный мрак по каменным ступеням. Они следовали извилистыми и ветвящимися ходами, что неуклонно тянулись под гору; пахло сыростью, сочащейся из залегающих сверху кладбищ. Медленно путники продвигались подземными коридорами, темными, как катакомбы. Под выгребными ямами они словно бы вошли в облако ядовитого газа. Феликс испугался за свои легкие. Приучился дышать сквозь рукав пальто.

В каждом возрасте мы чего-то боимся. В детстве Феликс не мог уснуть, страшась того, что сгорит дом. В юности опасался задир, позднее – зачисления в армию. Или же не освоить никакой профессии. Не найти себе пару. После школы боялся работать. Когда родился сын, он стал бояться всего. Втайне мечтал встретиться лицом к лицу с таким жутким страхом, что у него выработается иммунитет.

Туннели были невообразимо древними. Если судить по отметинам от примитивных инструментов, эти стены состарились, еще когда вавилонские жрецы заложили краеугольный камень для великого Хеопса Летского. Укрытые под землей, туннели предшествовали печальной судьбе Храма Луны в Лармосе, поглощенного джунглями.

При каждом шаге под ногами всклоппывала грязь.

Феликс заметил одну особенность: волосы незнакомца слабо светились. Точно так же, как светилась слабым оранжевым огнем голая кожа его рук и лица – бледным отблеском того самого пламенного лихорадочного сияния глаз. Вот и еще деталь, которая украсит страницы будущей книги.

Опасаясь, как бы не заблудиться, Феликс стал тайком вырывать из тетради листы и, скомкав их, бросать на землю, дабы оставить след, по которому можно будет вернуться. Сперва он пустил в ход ненужные пока что чистые страницы, однако же, когда они закончились, в употребление пошли клочки с одним-двумя словами. Нестрашно потерять словечко, думал Феликс, летописи это не повредит. Между приступами кашля он спросил:

– Далеко еще?

– До моего чудовища? Далече ли? – эхом отозвался проводник, по-прежнему опережая Феликса на несколько шагов.

– Долго ли нам идти? – снова спросил Феликс, готовый развернуться и начать обратный путь. К тому времени в голове созрел такой образ чудовища, что ни один реальный монстр с ним не сравнился бы.

Незнакомец словно прочел мысли Феликса.

– Помышляешь ли поведать миру о моем чудовище? – Эхо выдавало пустоту впереди, то есть путь еще не окончился. Ядовито и насмешливо незнакомец спросил: – Помышляешь ли написать о нем в своей книжонке?

Феликс понял, что совершеннейшим образом не ориентируется в пространстве и с каждым шагом будто уходит в никуда. В отчаянии он нашарил в кармане пальто коробок спичек. Зажег одну и тут же увидал: незнакомец сильно опередил его, а туннель имеет великое множество ответвлений. Спичка догорела, и Феликс поспешил чиркнуть следующей. Только на ее головке затеплилось пламя, как Феликс увидел: незнакомец удалился еще больше, грозя и вовсе оставить Феликса одного. Стоило поторопиться, чтобы нагнать его, и спичка погасла прежде времени. Феликс пробежал впотьмах немного и лишь затем зажег третью. Светящийся хозяин подземелья почти скрылся вдали. Дабы продлить жизнь пламени, Феликс запалил страницу из тетради. Всего одну – какая разница, от книги не убудет, он сможет все воссоздать по памяти. Феликс нисколько не сомневался, что сумеет вспомнить походы, совершенные за годы блужданий по трясине людского разложения. Подняв над головой миниатюрный факел, он позвал:

– Если я отстану и заблужусь, то как найти мне чудовище?

Пламя погасло, и навалилась кромешная тьма. Оранжевого сияния чужака нигде не было видно.

Каменные тропы успели состариться еще ко времени великого Онуса Блатойского. Они проходили тут еще до того, как друиды возвели алтарь валлийских Клеоплов. Пораженный, Феликс поджег новую страницу, дабы еще полюбоваться на древнее мезотерическое окружение.

Спереди – равно как и сзади, и отовсюду сразу – зазвучал, переливаясь эхом, хохот незнакомца.

– Не стоит тревожиться, – заверил бесплотный голос. Далее последовала затянувшая пауза, время в которой отмеряли падающие с потолка капли воды. Феликс попытался зажечь еще спичку. – Мнится мне, – нарушил длившуюся как будто вечность тишину голос незнакомца, – чудовище само найдет тебя, довольно скоро.

Когда же наконец спичка зажглась и в жертву была принесена еще страница из тетради, Феликс обнаружил, что его окончательно бросили. Огонь погас, но Феликс решил не тратить следующей страницы, пока не соберется с мыслями. Гнев тут послужит лучшим союзником, нежели паника. Феликс даже вообразил, как в недалеком будущем снова заглянет в таверну и обнаружит в зале незнакомца, что обманул его и бросил тут. Ну ничего, не впервой. Не раз уже Феликса надували, отвергали и бросали. Переживет. Понадобится, так он по собственным следам вернется. Обстоятельства вынуждали его отмечать весь проходимый путь по жизни – запоминать каждый одинокий и тяжкий день. С самого детства ему ничего не давалось просто так, никто ему не подсказывал, и это пустое наследие воспитало в нем стойкую веру в собственные силы. Надежды он не утрачивал. Что-что, а стойкость и решительность напасти в нем воспитали.

Ах, это тьмовоние.

Всесмрадность испарений и подтеков.

Отсутствие какого-либо звука начинало давить, как давят воды на больших глубинах. Тишина обволакивала и душила.

Руки сами собой сжались в кулаки. Дыхание сделалось быстрым, поверхностным. Еще чуть-чуть, и Феликса охватит приступ ярости. Чувство, родившееся в нем, было как эхо, дальний отголосок детства, когда он семенил, боясь отстать от папы. Такого гнева Феликс М*** не испытывал с детских лет.

– Ну так иди! – прокричал он призраку. – Избавь меня от своего присутствия!

И, подняв тетрадь над головой, потряс ею.

– Вот я поведаю об этом миру, и тебе ой как не поздоровится. – Феликс мысленно ругал себя за то, что не выяснил имени проводника. – Два десятка лет я сам нахожу путь, без чьей-либо подсказки, сам себе ученик и сам себе поддержка.

Так просто он не сдастся. Феликс кричал во весь голос, эхо которого металось по смежным туннелям. Бранным словом помянул Феликс пропавшего отца. Неласково – задир из детства. Битый жизнью, он не получал уроков того, как надобно себя вести и держать удар.

Влипчаянное положение не сломит его, он не станет добычей труслабостного дурмана. Во тьме за ним, на расстоянии вытянутой руки, крался страх, а следом – паника. Не имея ни малейшей точки опоры и ориентировки, Феликс принялся ощущасывать собственный язык.

Расти без отца – это как иметь пистолеты вместо рук и заряженную пушку – вместо рта. Все нападают, и у тебя нет поддержки. Ты мчишься на полном ходу в кромешную тьму, ярость пересиливает страх, а ты и не ведаешь, что на самом деле хочешь врезаться в кирпичную стену, упасть в яму, получить урок. Сломать ногу. Повредиться головой. Пусть отчим устроит тебе нагоняй, даже если отчим этот – законы физики, тебя должны ударить, сбить с ног, заставить слушаться.

С самого детства ярость стала Феликсу отцом. Старшим братом. Защитником. Ярость придавала сил и смелости, подгоняла вперед, к падениям, ошибкам, насмешкам. Никаких наставлений и объяснений. Гнев спасал от катастрофы. Гнев не давал опуститься. Гнев стал самым ценным активом и тактикой.

Жизнь Феликса питалась от батареи, в которой плюс – это одиночество, а минус – гнев, и Феликс жил, подвешенный меж ними, не в силах ничего изменить. Отец так и не узнал, в какую злую бабу превратилась мать. Она распекала Феликса-мальчика за слабости папочки, отравила ему душу собственным ядом. Когда он вырос, став отражением отсутствующего мужа, мать обрушила на него всю полноту презрения и ярости. От Феликса требовалось невыполнимое: жить в доме бурлящего гнева, где каждый ломоть хлеба подается под толстым слоем небрежения.

Феликс ненавидел отца за то, что тот оставил его на попеченье мегеры. Он их обоих ненавидел, любил и презирал с той страстью, которая принижала и расцвечивала всю жизнь.

Дабы спастись, он женился на той, которая уже мерила свои чувства в пфеннигах, выдаваемых скупой рукой, как мизерная плата за чувства, взращиваемые в супруге и сыне. Даже в веселейшие моменты жизни она легко отдавалась мрачному настроению. Как поздно Феликс распознал в ней собственную мать! Вполне возможно, он сменял шило на мыло, приютившись в знакомой неприветливой гавани.

Если он отсюда не выберется, то сын его примет основной удар материнской злобы.

Феликс обречет сына на ту же участь, на какую обрек его собственный отец. Жена проснется и увидит, что Феликса нет на супружеском ложе, потом выяснит, что на работу никто его не вызывал. Забеспокоится, испугается, и наконец страх перейдет в отчаяние. Жену себе он выбрал – помимо прочих качеств – еще и за потаенный потенциал к возмездию.

Где-то наверху промчался поезд. Силясь описать то, как содрогнулась в тот момент земля, Феликс не смог определиться со словом: не то неопистражуткий, не то невыразижуткотрясающий. Туннели наполнились дичайшим скрежетом.

Волна ярости схлынула, и Феликс сделал вдох. Услышал, как издали приближаются к нему шаги. Нет, не проводник. Этот неизвестный едва волочил ноги, спотыкался, бухал ступнями. Чудовище, слепленное из прочих ужасов в голове Феликса, наконец обрело форму и шло к нему.

Прелесть гнева в том, что места страху он не оставляет. Кто бы там ни крался во мраке – будь то сам пройдоха-проводник или его чудовищное дитя, – Феликс изготовился придушить его. Сунул тетрадь в карман и поспешил унять неровное дыхание. Подтянулся, готовый сойтись с противником вслепую. Стрелой помчался вперед, наугад молотя кулаками воздух, раздавая пустые удары направо и налево.

Кулаки его обратились в снаряды, готовые взорваться от соприкосновенья с целью. Почувствовав наконец близость существа, Феликс бросился на него. Пустил в ход локти, колени, кулаки и пятки.

Повалив противника и оказавшись сверху, Феликс обрушил на него ураган ударов. Неизвестный не защищался. Довольно крупный – крупней ребенка, – он тем не менее был хрупок. Используя гнев как топливо, Феликс молотил его, прицельно и наугад.

Чудовище наконец шумно выдохнуло. Голосом ломким и сухим, словно заржавленным от неупотребления, сказало – да, не просто издало звук, а сказало:

– Sohnemann[45]. – С великой тяжестью оно обреченно вздохнуло. – Ты пришел.

Оно взмолилось:

– Только бы ты не оказался моим сыном.

Ах, этот голос… Чиркая спичкой, Феликс зарылся в глубины памяти, в самые темные. Наконец он поджег страницу из тетради.

И замер пораженно. Нет, не может быть. Что за жестокие шутки? Проводник, обманщик и негодяй, как-то узнал о детстве Феликса и подстроил это ложное воссоединение. Вот он, обещанный ужас.

Прижатый к полу, призрак молвил:

– Я ждал, надеясь, что ты все же не явишься.

Нанятый попрошайка! Мерзкий притворщик! Какой тонкий садизм, какой трюк. Феликс даже захихикал. Оторвав тело от земли и готовый отшвырнуть его в сторону, он прорычал:

– Как смеешь? – От боли в сердце он нанес старику удар тыльной стороной ладони, и тот снова рухнул. Феликса парализовало любовью и одновременно отвращением. – Ты не мой отец!

Старик присмотрелся к нему.

– Он и тебя одурачил.

– Меня еще никто не обманывал!

– Тайлер обманул тебя, – напомнило чудище.

В приступе отчаянного безумия Феликс М*** заорал, прося проводника вернуться. Хотя как можно называть его проводником? Ведь этот человек не приводит людей в нужное место, он их уводит прочь с пути, в пучину смятения. Феликс, давя в себе гнев и отчаяние, проорал:

– Твоя шалость удалась!

Он проорал:

– Ты ранил меня сильней любого лезвия и кулака! – Глянув на распростертое внизу тело, он крикнул: – Заканчивай, не то я – поверь на слово – раздавлю твоего гнусного сообщника!

Ответом ему было эхо собственных угроз, а дабы те не казались пустыми, Феликс поднял хрупкое тело и сдавил ему тощее горло. Жилка на шее билась, как у зайца, которому вот-вот сломают хребет.

Притворщик сипло, булькая, поинтересовался:

– Мальчик мой, тебе все еще нравится выдумывать новые слова? Помню, ты изобретал собственный, тайный, язык.

Об этом Феликс никогда и никому не рассказывал. Только отцу.

Он присмотрелся к мучителю: брови такие же, как на дагерротипе, который семья хранит, но брезгует показывать. Глаза – как состарившееся отражение тех, которые Феликс ежеутренне видит в зеркале. Ослабив хватку, он только и смог выдавить:

– Как?

Взглянув на него грустными глазами, старик шепотом ответил:

– Как и ты, сынок. – Он смиренно улыбнулся. – Тайлер больше не придет. Сколько ни жди.

– Тайлер? – переспросил Феликс.

Отец, этот старик, сказал:

– Твой проводник.

Без него отсюда не выбраться. Очевидно, старик – если он и впрямь отец Феликса – за долгие годы облазил туннели, нашел выход. И все же такая возможность казалась просто невозможной.

Феликс подумал о собственном сыне: ребенок еще дома, спит в кроватке. Всего за час жизнь паренька изменит направление, он станет сам себе капитаном. Еще одним мальчиком, которому придется создавать себя чуть не с нуля. Юношей, который вырастет бессильным перед любой угрюмой злобной женщиной.

– Ты его увидишь снова, – пообещал отец. – В том и беда. – Старик печально улыбнулся. – Лет этак через двадцать. Твой сын побьет тебя и уложит на лопатки, из гнева и любви, как я когда-то поколотил своего батюшку.

Здесь, в мрачных переходах отец отыскал деда. Здесь дед воссоединился с прадедом. Помимо предков Феликса, томились тут отцы бесчисленных сыновей.

– Что за помыслы у этого Тайлера? – спросил Феликс. – Чему он служит?

Старик, словно чувствуя растущую в сыне панику, тепло улыбнулся. На лице его уже выступили фиолетовые синяки.

– Прощаешь своего папочку?

– Прощаю, – робко ответил Феликс.

– Прощаешь Бога?

Феликс мотнул головой.

Отец с размаху ударил сына кулаком.

Из глаз посыпались искры. Потирая ушибленное место, Феликс заныл:

– Ты меня в ухо ударил!

– Простив лишь друг друга, спасения мы не обретем, – нараспев произнес отец, – нам надо простить еще и Бога.

Отец, не извинившись, сказал:

– Я буду искать вместе с тобой.

Он сказал:

– Мы вместе будем искать.

Феликс развернулся и пошел по следам из придуманных им же словечек: саркофагический… хитропасный… склепозный… мезотерический… тьмовоние… всесмрадный… влипчаянный… ощущасывать… неопистражуткий или же невыразижуткотрясающий. Он запалил еще страницу, надеясь, пока не остался совсем без огня и света, добрести до первого из них.

– Не будем торопиться с поисками обратного пути, – просил старик. – Давай углубимся в переходы. – Слова эхом отразились от каменных стен. – Отправимся на поиски стоящего приключения, прежде чем возвратиться к свету и воздуху, которыми и так успели насладиться.

Старик развернулся и побрел в темный лабиринт, слепо ныряя в непознанное. После недолгих колебаний Феликс последовал за ним.

Мистер Щеголь[46]

Не спрашивайте, откуда знаю, просто слушайте: когда в следующий раз решите, будто вы жирный, то знайте – есть те, кто выглядит хуже. Всякий раз, выполняя в спортзале кранчи или подъемы колен в висе, вообразите такую картину: есть те, у кого в этом месте растет другой человек. Там, где у вас студенистый выступ, в народе именуемый трудовой мозолью, у других – руки, ноги… почти целый человек.

Эпигастральный паразит.

Такое забавное обозначение «второго близнеца». Того, кто должен был стать вашим близнецом – сестрой или братом, – но застрял головой у вас в брюхе. У него нет мозга, нет сердца. Он паразит, а вы – носитель.

Такое захочешь – не придумаешь.

Прошу, послушайте. Если у вас где-то под мышкой растет еще человек, то поймите меня правильно, не обижайтесь. Я ведь почему это рассказываю? У меня тоже когда-то был такой паразит.

Хуже студенистого мешка подкожного жира может быть бессердечный и безмозглый чужак, который вдруг возьми да и вырасти у вас сбоку. Представляете, живете себе, живете, а тут – бац! – и такое.

Не спрашивайте, откуда знаю, но вот вы сделали сотню миллионов кранчей, пошли устраиваться в стриптизеры – ну, как в «Чиппендейлз», то есть просто накачанным танцовщиком, а вас спрашивают: «Эпилептические припадки случаются?»

Сразу после просмотра вас отправляют к врачу. Сестра дает планшет, к планшету прикреплена куча форм и ручка. Еще дают чашечку, в которую просят пописать. Мое агентство – даже не «Чиппендейлз», но спроси любого бывалого, никому не нужного стриптизера, в какой команде он выступал, и он, долго не рассусоливая, ответит: «Чиппендейлз».

Все с первого взгляда узнают фирменные белые манжеты и черные галстуки-бабочки.

Я вот пошел в «Дикие Рыцари». Ага, «Рыцари» с большой Р. «Дикие Рыцари» – это одни парни, чистый драйв, энергетика, настроение на пике, – выездная труппа стриптизеров а-ля «Чиппендейлз», рассчитанная на женскую аудиторию. Их главный офис помещает рекламу сбоку на разных там сайтах, в категории «досуг», с подзаголовком: «Живи мечтой».

Воскресенье. В банкетном зале «Холидей инн» я надел искусственную улыбку. Загар на мне тоже был искусственный, как и цвет волос (светлый). В анкете я солгал о весе, написав: 185 фунтов. В графе «цвет глаз» указал цвет контактных линз. Соврал, что хочу в «Дикие Рыцари», потому что мне нравится путешествовать в разные интересные места и заводить новые знакомства.

На самом же деле хотелось работать там, где каждую ночь сотни молоденьких и пьяненьких целок зубами суют тебе в трусы деньги.

В графе «возраст» написал: 24, отняв три года. Каждый мой зуб с коронкой – это маленький белый обман.

Машинкой я сбрил с лобка каштановые волосы.

Агент «Диких Рыцарей» сказала, что открылась вакансия – нужен новый Мистер Щеголь. Каждую секунду, говорила она, разные составы «Диких Рыцарей» колесят по всему миру, удовлетворяя запросы жаждущих мужского стриптиза миллиардов. В каждой труппе есть пожарный, полицейский, солдат, строитель в желтой каске. Прямо как на выездной ярмарке вакансий для старшеклассников. Ну и плюс Мистер Щеголь: этот выходит на сцену в смокинге (снимается рывком) и дарит розы дамам за передними столиками. Весь такой прилизанный и космополитский. Реально крутой. Как Джеймс Бонд.

В Одиннадцатом составе Мистер Щеголь оказался из робкого десятка и смылся после того, как на одной вечеринке в честь дня рождения в Фэрбенксе именинница устроила ему перекрут яичка.

Вот тут из меня и полез паразит.

В банкетном зале я сам на себя не был похож: загорелый, лощеный, белокурый и с улыбкой на губах.

Агент пожала мне лоснящуюся руку, поздравила:

– Отлично.

Она сказала:

– Отныне ты Мистер Щеголь…