Сочини что-нибудь Паланик Чак

Облокотившись на подоконник, сцепил пальцы – на случай, если поймают. Скажет, мол, я тут молюсь. Молитвы его звучали так: щелк, щелк-щелк, щелк-щелк-щелк, потом опять щелк-щелк-щелк. В руках его мерцал красный огонек, и Кевин навел лазерный луч туда, где, как он думал, засели рокхадсоны. Он сигналил им, используя короткие и длинные интервалы. Точка, тире, точка-точка, тире-тире-тире, тире-пюре-кабаре, точка, тире, точка, тире-тире.

Тут уже из постели вылез Шкодина и шепнул ему:

– Молоток.

Для невидимых пикетчиков их сообщение мерцало во тьме, словно лазерный прицел винтовки.

– Ты был ее парнем? – спросил Кевин таким тоном, будто ему это было не интересно. Будто ему не было интересно все.

Шкодина прищурился, глядя во тьму за окном. От его дыхания стекло запотело, и он протер его ладонью.

– Не совсем.

Кевин продолжал щелкать выключателем указки, посылая сообщение SOS. Его тире напоминали барабанную дробь, а точки – пулеметные очереди. Только бы батарейки не сели.

– В бойскаутах могут и полезному научить, а не просто жопу тебе развальцевать.

В некотором смысле у них получился коллективный молебен: Кевин стоял на коленях у окна, рядом – Шкодина, и вот к ним подключился Уэйл-младший; подтянулись и остальные извращенцы.

Томас опустился на колени рядом с Брейнердом и шепнул:

– Ну, Шкодина, при мне так фальшиво еще никто в обморок не падал.

– Сработало же, – шепнул в ответ Шкодина.

– А ну, заткнулись оба! – прошептал Кевин. Оставалось надеяться, что там, на гравийной подъездной дорожке кто-нибудь из рокхадсонов сумеет прочесть зашифрованное во вспышках и мерцании, проблесках и высверках красного огонька послание.

– Что ты им передаешь? – спросил Свинья-пират, и от его дыхания стекло снова запотело.

– Скажи им, что ты – баобаб, – распорядился Джаспер.

Кевин не обратил внимания:

Джаспер не сдавался.

– Скажи, что у тебя в заду свербит и хочка дикая.

Кевин сердито глянул на него.

Томас прошептал:

– Пообещай, что если они вызволят нас отсюда, мы их анальным фистингом потешим.

Ребята не знали, чего ждать, поэтому ждали хоть чего-нибудь. Наконец Кевин выключил указку. Потом послал все то же сообщение немного в другую сторону.

– Нас поймают, – проныл Брейнерд.

Все, затаив дыхание, слушали, не зазвенят ли ключи в коридоре. Не заскрипят ли подошвы теннисных туфель.

Уэйл-младший шепотом пригрозил, что врубит пожарную сигнализацию, не позволит никому испортить ему триумфальное возвращение.

* * *

На следующий день Кевин засыпал на ходу. Капитан тем временем просунул два затянутых в латекс пальца в вагину Бэтси – продемонстрировал, куда и как пристраивать пенис. По крайней мере, в теории. Вынув пальцы из утробы трупа, он вооружился ножницами. Обычными кухонными ножницами для разделки птицы. Аккуратно, чтобы не задеть клитор, разрезал швы. Крови не было. Шкодина же, скрестив руки на груди, отошел от стола. Запустил пятерню в сальную шевелюру, а стоило взглянуть на него, тут же ощетинился.

Хреново, наверное, смотреть, как мелкие зажравшиеся дрочилы разделывают труп любимого человека. Ну и что, что он – труп? Кевин не был обделен сочувствием, однако в молодости чужая боль смущает. Кевин еще не вышел из того возраста, когда настоящими кажутся лишь собственные переживания, вот ему и стало стыдно за Шкодину. Кевин поспешил отвести взгляд от этого громилы. Его достаточно задирали в жизни, и он знал: гнев и боль требуют выхода. Не хватало еще попасть под горячую руку.

Чтобы разрезать мочеполовую диафрагму, Капитану пришлось ухватиться за ножницы обеими руками. Затем он вскрыл влагалищную полость до самой шейки матки, объясняя, где и как тут скапливается сперма. Заметив лужицу мутноватой вязкой жидкости, он произнес лишь одно слово:

– Формалин.

Схватил бумажное полотенце и все подчистил. Кевин догадался, что Капитан имеет в виду формальдегид, в котором выдержали Бэтси, дабы предотвратить разложение, однако все мальчики без исключения распознали в позорной лужице сперму.

* * *

Эти детали всплывут во время суда. Еще каких-то полгода, и все каналы будут круглые сутки крутить репортажи из зала, где Кевин расскажет про лазерную указку и таинственную лужицу в шейке матки покойницы. Он сольет все: и про песчанок, и про ту самую покойницу, над телом которой измывались в подвале лечебницы. А рядом будет сидеть его девушка. Ну, как девушка… То есть, разумеется, девушка, но его ли? Зато близость их никто не оспорит – равно как и очень даже очевидную беременность.

* * *

Минула неделя, ответа на световые послания не пришло. Теперь никто, кроме Шкодины, не бдил рядом с Кевином у окна, на коленях.

Кевин так и не отказался от мысли о суде. Для него пикетчики у ворот не отличались от протестующих у дверей абортариев. Рокхадсоны пытались отговорить людей от лечения здесь, как либералы пытались отговорить беременных женщин от убийства еще не рожденных детей. По иронии судьбы, те же спасенные дети отправлялись потом на усыновление к рокхадсонам.

– Не понимаю, чего срутся эти верующие, у которых дети потом вырастают в педиков, и гомики, у которых дети вырастают натуралами? – с презрением фыркнул Кевин. – Пустое сотрясание воздуха.

Шкодина прищурился и посмотрел в сторону ворот. Стер еще немного изморозь на окне.

– Никто не называл ее Бэтси, разве что папа с мамой.

Кевин продолжал гнуть свою линию:

– Прикинь, какое у них было половое воспитание. – Удивленный собственной догадкой, он насмешливо произнес: – Абсолютно бесполезное. Никакого проку. – И словно бы ставя точку в конце предложения, стукнул Шкодину в плечо кулаком. – Для них уроки полового воспитания обернулись пустой тратой времени. Типа как месяц негритянской истории – для белых.

– На самом деле ее звали Замша.

Говорил Кевин резко, выделяя каждое слово. Жаловался, тыча пальцем в стекло, в сторону главных ворот, злорадствовал.

– Первые сто лет американской истории учить негров чтению было незаконно. Даже сегодня их высмеивают как неграмотных. – Сердитым голосом он добавил: – Теперь мы отказываем гомикам в праве на брак и при том возмущаемся их незаконным, распутным связям.

Кевин продолжил посылать в пустоту сообщение: вспышка-тире-тире-точка-точка-точка-тире-точка.

Прошло бог знает сколько времени, прежде чем ребята снова заговорили. Первым нарушил тишину Шкодина:

– Вообрази, что… все об отношениях полов… ты узнавал бы не от родителей и учителей, а от незнакомцев где-нибудь в общественном туалете или на автовокзале.

* * *

На следующий день Капитан разбирал груди. В сыром подвале, на глазах у мальчиков он снял швы и вскрыл титьки. Обнажил жировые отложения и железы. Груди выглядели как бейсбольные мячики, с которых идеальным мощным ударом сорвало кожаную обшивку. Начальник же по ходу дела показал альвеолы, миоэпителиальные клетки, млечные протоки… Эти слова снимали налет загадочности и эротичности с того, что Кевину всегда представлялось аппетитным и мягким, что хотелось потрогать и лизнуть.

Шкодина отошел от стола как можно дальше и отвернулся. Время от времени он проводил рукой по сальным волосам, и Кевин наконец заметил, что татуировка в виде топора у него на внутренней стороне запястья совпадает с татуировкой на руке у мертвой девушки.

Тем не менее ребята вели себя оживленно: прошел слушок, что на обед – пицца. От веселья Джаспер перепутал сигмовидную кишку с дном матки. Когда Капитан отвернулся, Фасс О’Лина вынул из трупа свод матки и ударил им по щеке Уэйла-младшего. Не смеялся один только Шкодина.

* * *

Ночью Кевин попытался изложить Шкодине общую теорию о родителях.

Начал с вопроса:

– Знаешь, что такое маниакально-депрессивный психоз?

Шкодина не ответил, и тогда Кевин продолжил:

– По-моему, мама и папа сами подтолкнули меня к этому. – Палец работал автоматически, нажимая и отпуская кнопку на лазерной указке, безостановочно посылая в ночь: точка-тире, дофига-тире, точка-точка.

В детстве, говорил Кевин, сходи сам на горшочек, и ты уже молодчинка. Если вдруг стукнешься головой или проснешься от кошмара, тебя моментально окружают сочувствием. Однако с возрастом добиваться внимания становится труднее. Мало принести домой пятерку по контрольной… или даже двойку. Самые лучшие и худшие моменты в жизни Кевина оставались для родителей почти не замеченными.

В этом Кевин был не одинок. Среди друзей он заметил тенденцию: чем меньше родители обращали на них внимания, тем крупнее становились успехи и провалы ребят. Простой победы было мало, поражения тоже никого не трогали. Друзья постепенно превратились в отвратительные карикатуры на самих себя. Веселые уподобились тупым клоунам. Симпатичные девочки буквально за ночь становились королевами красоты.

Слепые и глухие, родители Кевина заставляли его раздувать любую проблему до размеров кризиса, катастрофы и лишь потом замечали ее. Каждую победу приходилось увеличивать до гигантской величины. По их вине, жизнь Кевина превратилась в этакий мультик. Для предков просто не существовало промежуточного варианта. Чего-то просто хорошего – тоже. Кевин стал уродцем.

Шкодина слушал молча. В темноте было непонятно, спит он или нет. Да и ладно. Кевину важно было выговориться.

– До меня дошло, – нудил он, – что мне нужны одни пятерки. Ради дополнительных баллов я готов был смошенничать, отлизать кому надо жопу, трахнуть толпу девок…

Наконец выговорившись, Кевин произнес:

– Видел детишек на руках у тех педиков? – Он рассказал про Минди Тейлор-Джексон, про «Порше» и наконец выпалил: – Один из детей – мой ребенок.

Он ждал, что скажет Шкодина, надеялся, что тот сменит тему.

– Как минимум один, – продолжил Кевин. – Посмотри на них в бинокль или телескоп – сразу узнаешь меня в одном из младенцев.

Кевин рассказал про них с Минди: они любили друг друга, и у него разбивалось сердце всякий раз, как ее увозили в родильный дом – явить на свет очередную ляльку. Теперь он надеялся, что Минди скучает по нему. По крайней мере, на то намекали мамины письма: дескать, Минди как безумная рассекает на «Порше». Втайне же Минди с Кевином договорились, что на вырученные двадцать штук начнут новую жизнь, вместе.

– Ты стал папой? – ошарашенно переспросил Шкодина.

Кевин кивнул. Продолжая безостановочно посылать сообщение, он сказал: скоро у него должны родиться близняшки.

– Собственно, мне потому и нельзя торчать здесь до восемнадцатилетия.

Шкодина только рассмеялся и отмахнулся:

– Подачу принимаю и тбиваю.

Кевин ждал, что он скажет. Шкодина все-таки не уснул, и то хорошо.

Шкодина тихо рассмеялся – беспомощно и затравленно.

– Хочешь – верь, хочешь – не верь, но… я на самом деле квир. – Он почесал в затылке. – С одной оговоркой. – Он снова, раздельно, по словам произнес: – Я – не – парень.

* * *

Если верить Капитану, то Бэтси – как он продолжал ее величать – была лесбиянкой. Негодуя, старик сказал, дескать, она так долго и разнообразно грешила, что Господь не пожелал принять ее. Тогда родители пожертвовали тело лечебнице, дабы спасти извращенную душу. Кевин заподозрил, что старик чего-то явно недоговаривает и что родители Замши реально ей отомстили. Даже в скудном свете он заметил на ее теле дырочки – в ушах, на языке, в сосках и влагалище; правда, сами украшения отсутствовали.

Арахис посмотрел на девушку. В его желтых глазах читалась жалость к человеку, прощение которому даже не светит.

Если верить Шкодине, они с Замшей любили друг друга так горячо, как никто не любил со времен Элеанор Рузвельт и Лорены Хикок[54]. Они постоянно участвовали в пикетах у ворот Пидорятни, путешествовали по Тихоокеанскому хребту. Татуировка у него… у нее на запястье изображала лабрис, двусторонний топор минойской эпохи. Он служил символом матриархальных культур.

После смерти Замши Шкодина попросила пожилую пару представиться Капитану ее родителями, и она стала им как бы сыном. С их помощью Шкодина проникла в лечебницу, намереваясь забрать тело погибшей возлюбленной. Прямо как герой древнегреческого мифа.

У Кевина Клейтона аж дыхание перехватило. Вот это подвиг! Он вообразил, как спасает из клиники Минди, но она была как давно забытая шутка – нечто, что прежде могло запросто рассмешить, а теперь утратило над ним эту власть.

* * *

К началу пятой недели ребята практически простились с надеждой. Даже лазерная указка светила не так ярко. Кевин же не покидал вахты, на которой компанию ему составляла Шкодина. В то время как остальные спали в теплых постельках, колени у Кевина ныли от стояния на голом полу. Руки дрожали от холода, пока он высверкивал обращение к пустоте: тире, тире-тире, точка, точка-точка-точка, – кусая язык, чтобы не заснуть. Изможденный, он не бросал надежды.

В темноте делился планами со Шкодиной – о том, на что пойдут его двадцать тысяч. Они с Минди сбегут; уедут в закат и найдут какое-нибудь местечко. Первым же делом родят близняшек и оставят их себе.

Шкодина не ответила, и Кевин умолк. Ночное бдение с ней на пару, в темноте, разговоры… все это ему кое-что напомнило. Кое-что из школы, одну книгу: в ней мальчик сбежал вместе с беглым рабом, в стародавние времена. Они сплавлялись по Миссисипи на плоту. Сама книга вывела понятие тоски смертной на новый уровень. Раб всю дорогу прогонял какую-то ерунду, отчего казался Кевину просто неграмотным идиотом.

Смеха ради Кевин рассказал Шкодине про затею с песчанками. Уж кто-кто, а она должна была рассмеяться.

Шкодина, однако, тихо на него уставилась. Скривив презрительно уголок рта, покачала головой, мол, ну ты и придурок.

Собравшись с духом, и не глядя Шкодине в глаза, Кевин спросил:

– Ты не боишься попасть в ад?

Он продолжал посылать в океан ночи закодированный сигнал.

Шкодина зевнула.

– Не пойми неправильно, – она мрачно хихикнула, – но для меня попасть в ад – это угодить на небеса и остаток вечности притворяться нормальной.

* * *

После обеда они вновь забурились во внутренности Бэтси. Теперь – по крайней мере, Кевину – было трудно перебирать ее потроха, зная, что некогда это был живой человек. К тому времени Капитан снял почти все швы; труп словно сдулся, растекся по столу. Весь, кроме головы. Бэтси походила на коврик из тигровой шкуры. Глядя на облепленную мухами голову, Кевин вспомнил еще одну книгу из школьной программы: что-то там про школьников, которые в результате авиакатастрофы оказались на необитаемом острове. Такое – при наличии выбора – добровольно читать-то не станешь, и Кевин после проверочной работы из всех деталей запомнил только мух и разбитые очки. Сегодня он один из всех заключенных лечебницы знал о несчастной и пылкой любви Шкодины и Замши.

От трупа, считай, ничего не осталось: промаринованные органы, сердце и желудок, прочие внутренности – все перемешалось. Арахис собирался устроить проверку познаний в анатомии, и мальчики пометили некоторые органы. Где печень, запомнить было проще простого, зато селезенку – скользкий неприметный комок – кто-то, кто бывал тут прежде, подписал несмываемым маркером. На другом куске плоти накарябали «поджелудочная».

На внутренней стенке брюшной полости имелась подпись: «Тут был Рэймонд» и дата, за два месяца до этого.

В неприметных уголках и складках неизвестный записал комбинации из четырех чисел. На задней поверхности мочевого пузыря: 4-1-7-9. За сердцем: 2-8-2-6. Что значат эти числа, Кевин не понял, зато увидел, как Шкодина беззвучно их повторяет.

* * *

Где-то на шестой неделе батарейки в указке сели.

Не теряя времени, Шкодина растолкала Брейнерда и потребовала у него батарейки из часов. Когда тот спросил: для чего? – она прошептала:

– Чтобы нас отсюда вытащили!

Следом случилась самая тихая драка за всю историю человечества: молча и жестоко Брейнерд и Шкодина сцепились на полу, душили и били, мутузили друг друга кулаками, удары от которых глушила фланелевая пижама. Бесшумно капала кровь из разбитых носов. Дважды казалось, что Брейнерд повержен, но только Шкодина принималась снимать у него часы с руки, как он собирался с силами и давал отпор. В ход пошли локти и колени, а когда Шкодина врезала Брейнерду лбом по носу, тот упал и больше не поднялся.

Победительница сняла с руки поверженного противника часы, вскрыла заднюю панель и, глядя на остальных с вызовом, вытряхнула на ладонь батарейки – словно пули из револьверного барабана. Зарядив ими указку, она стоически отнесла ее Кевину. Еще через три ночи Шкодина разбудила Свинью-пирата и потребовала отдать батарейки от «Геймбоя». Глядя на ее фингалы, тот не стал возникать.

Все решили, что Кевин сошел с ума. Посылая во тьму сообщение: точка-дрочка-точка-кочка-несу-лису-тире-мису, – он шепотом наставлял сокамерников: мол, лучше уж делать нечто безумное, чем не делать вообще ничего. Он просветил их, дескать, лучше уж делать нечто бесполезное, чем признать собственную беспомощность.

Кевин стоял на краю ночной бездны, сложив локти на подоконник и сцепив пальцы, бормотал себе под нос и все слал и слал сообщение. Закодированный сигнал бедствия совершенно незнакомому человеку, которого, может быть, даже не существует. Кевин старался установить контакт с кем-то таинственным и невидимым.

После семи недель без сна Кевин чуть не падал замертво, однако не сдавался. Из темноты, правда, ответа так и не пришло – ни искорки. Он выглядел дурак дураком, но решимости не терял. Перед рассветом рухнул на пол, не в силах больше нести вахту. В опухших и саднящих пальцах он так и сжимал указку; в отчаянии, парализованный, зашеплакал.

Тут проснулась Шкодина и, выбравшись из кровати, обернула бедного часового одеялом, забрала указку.

– Что говорить? – шепотом спросила она.

– Точка, – ответил Кевин, будто цитируя заклинание, – тире-тире, три точки…

Шепотом он повторял и повторял текст сообщения, пока Шкодина не затвердила его.

На следующую ночь Кевин спал, а Шкодина приняла пост. Еще через день ее сменил Джаспер. Потом заступил Свинья-пират. На четвертую ночь Томас перебудил всех криком.

Не переставая сверкать-мигать-слать-точки-тире-щелкать-сигналить, он произнес:

– Всем постам!

Он прошептал:

– Общий сбор!

Он прошепорал:

– Свистать всех наверх!

Проснувшиеся растолкали остальных. Кровати опустели. Ребята босиком устремились к окну.

* * *

Не отрывая глаз от красного огонька вдали, Брейнерд что-то сказал. Никто не услышал, что именно. Никто и не слушал – по крайней мере, не вслушивался.

– Типа нам дают зеленый свет, – сказав это, Брейнерд подождал, но никто не ответил, всем было плевать. К тому времени он уже болтал с самим собой, неся какую-то ахинею из домашней работы.

Кевину принесли блокнот и карандаш, и он принялся записывать каждую точку… тире… мурине-тире-динь-дзынь-точку-точку-тире… Записывал не глядя, боясь оторвать взгляд от окна. Карандаш метался над бумагой, пальцы двигались как бы сами собой.

– Что говорят? – спросил Уэйл-младший, глядя, как листы заполняются значками.

Кевин не ответил.

– Говорят, типа у них СПИД, – шепнул Томас на ухо Свинье-пирату.

– Прикинь, – вслух подумал он, – у тебя СПИД, а ты не умираешь…

Голос его звучал приглушенно. Свинья-пират устрашился собственных мыслей.

– Остаток жизни нельзя будет трахаться.

Брейнерд подхватил его мысль:

– Я бы лучше помер.

Все тут же согласно забормотали.

– Не тупите, – буркнул Уэйл-младший и покачал головой, пораженный общим уровнем непросвещенности. Все – кроме Кевина, который следил за сигналом, – обернулись к нему в ожидании пояснений.

– Если у тебя СПИД, трахаться можно, – сказал он.

Сама рассудительность, он сказал:

– Но только с той девкой, которую ненавидишь.

Все, кроме Шкодины, мрачно закивали. Вон какой оптимист! Стакан Уэйла-младшего всегда наполовину полон.

Кевин боялся даже моргать. Глаза, постоянно открытые, слезились. Рука сама собой строчила в блокноте какую-то тарабарщину. Шуршал о бумагу грифель.

* * *

Той же ночью они тянули соломинки. Брейнерд предложил кому-нибудь, в качестве жеста доброй воли, показать в окно член. Тот, кому достанется короткая соломинка, и спустит штаны – дабы заслужить расположение рокхадсонов.

Шкодина пораженно покачала головой. Ее-то перспектива вытянуть короткую соломинку явно не радовала.

Свою соломинку Кевин спрятал в карман и подождал, пока все – кроме него и Шкодины – покажут свои. Кевину досталась длинная, и он – чтобы не дать Шкодине разоблачиться или же выставить себя трусом в глазах парней, – переломил ее, показал половинку.

Шкодина чуть не заплакала от облегчения. Одними губами она произнесла: спасибо.

Только это и утешало, когда Кевин поднялся на подоконник и спустил штаны. Он подергал бедрами из стороны в сторону; из-за холода размер предъявляемых ценностей значительно сократился.

Все молчали. Кто-то кашлянул.

В коридоре заскрипели подошвы теннисных туфель. Зазвенели ключи.

Мгновение – и все разбежались по койкам. Все, кроме Кевина.

– Кто-то идет! – прошипел Томас.

Кевин поерзал на месте, он не смог соскочить с подоконника. Попытался натянуть штаны и не смог.

– Я застрял! – шепотом взвыл он. – Писюн примерз!

Точно так же, как язык примерзает к металлическому столбу зимой, так мясистая часть Кевина примерзла к замерзшему стеклу и металлической раме. Попытки отлепиться грозили порвать кожу и разбить стекло на бритвенно острые осколки. Шаги тем временем звучали все ближе, и Кевин захныкал, прося помощи. Он взывал к чувству локтя и верности братству.

– Своих не бросаем! – напомнила Шкодина.

Когда наконец в палату вошел ответственный по этажу, все мальчики сгрудились на коленях вокруг Кевина. Никто из персонала не поверил, что они просто дышали на стекло.

* * *

Кевин прочел и перепрочел закодированное послание. Выходила полная чушь.

Фасс О’Лина высказал мысль, что где-то есть секретная подземка, по которой гомосеки вывозят из страны других гомосеков; днем прячут их на потайных чердаках и в поддельных стогах сена, как евреев – от фашистов, а по ночам, словно койоты, переправляют в Канаду. Звучало притянуто за уши, но не так уж и неправдоподобно.

Точки и тире складывались в предложение:

Садитесь на полуночный шар.

– Как у Жюля Верна или в «Волшебнике страны Оз»? – проворчал Брейнерд.

Шкодина кивнула – с пониманием дела, и до Кевина дошло, что какой-то план отступления у нее все же имеется.

Бывало, над пикетом то и дело поднимались шарики в форме радуги или розового треугольника на розовой ленточке. Бывало, что попутный ветер относил шарик к зданию, и он бился в окно шестого этажа, пока его не относило дальше. Но даже если рокхадсоны отпустят сразу все шарики, их не хватит, чтобы удержать в воздухе даже одного мальчика.

Все дружно согласились, что это будет самоубийство, и Кевин сигналами передал наружу сомнения.

В ответ рокхадсоны проточкотирекали одно слово:

Завтра.

* * *

Днем Кевин стоял рядом со Шкодиной, пока остальные возились с трупом Замши. Кто-то написал во всю брюшную полость: «Уэйл-мл. жеребец».

Шкодина вдруг выплюнула слово «песчанки», так чтобы услышал только Кевин.

– Ты не мог увековечить еще более отвратительный стереотип?

– Прости, – смущенно прошептал Кевин. Шкодина ему слишком сильно понравилась, чтобы начинать ее ненавидеть.

– Ключ к плодовитому воображению в том, чтобы набить башку всяким бредом, – сказала Шкодина.

Кевину это польстило, и все же он опасливо спросил:

– Так ты, значит, лесба? Зачем открылась мне?

Шкодина взглянула на месиво, в которое превратили труп Замши.

– Наверное, потому, что ты рассказал мне о своих детках. – Она перевела взгляд на Капитана, стоявшего в стороне. На пленку, которой после занятий накрывали тело. Пленка лежала на полу бесформенной кучей. – В каждом фильме, – прошептала Шкодина, – какой я видела, лесбиянка либо ссыкливая жертва, либо помешанная суперзлодейка. Так вот, прими к сведению: герой этой истории – лесба.

* * *

Ночью Кевин и его товарищи-извращенцы не спали. Снаружи было морозно, однако они открыли окно, чтобы лучше все видеть. Из темноты к зданию плыло нечто желтое. Шарик.

– Да вы издеваетесь, – шепнул Уэйл-младший.

Шарик тем временем ударился об окно и отлетел.

– Быстрее, – поторопила Шкодина, – пока его ветер не подхватил.

Ребята опомниться не успели, как она уже вскочила на подоконник. Ухватившись одной рукой за раму и встав на карниз, она свесилась над пустотой. Выпростала руку и… схватила воздух.

– Не достать! – пронзительно, в отчаянии, вскрикнула Шкодина.

Кевин не думал, он просто действовал. Ступив на подоконник, схватил Шкодину сзади за штаны, другой рукой взялся за самый тяжелый предмет поблизости – за Уэйла-младшего. Отпустив раму, Шкодина свободно свесилась в окно. Лететь бы ей вниз навстречу гибели, если бы не Кевин, которого держал Уэйл-младший, удерживаемый остальными.

В одном диком рывке Шкодина схватила наконец шарик, и товарищи-гомики втянули ее обратно в палату, да так резко, что все повалились в кучу. Зажатый между ними, шарик лопнул.

Свинья-пират взял в руки лоскут желтой латексной шкурки и чуть не заплакал.

– Что теперь? – сердито спросил Томас.

Кевин в отчаянии подхватил с пола желтую тряпочку.

– Может, они вложили послание? Или героин?

Брейнерд тоже хотел взять лоскут, но его опередил Джаспер. Нет, ничего рокхадсоны в шар не вложили, зато розовая ленточка была такая длинная, что ребята в ней запутались. Она тянулась наружу – сквозь пустоту, в сторону ворот.

Ребята чуть глаза не сломали, пытаясь рассмотреть, к чему ленточка привязана. Первой заговорила Шкодина:

– Только не порвите.

Медленно и аккуратно они потянули за ленту.

– Не давайте ей провисать, – сказал Брейнерд, – или касаться забора.

Правильно, забор-то под напряжением. Выяснять, проводит ли ленточка ток, никому не хотелось.

Перебирая руками, Кевин воображал, будто затягивает швы на коже Замши, скрепляет края рассеченной плоти. А лента все тянулась и тянулась, невозможно долго, бесконечно, свиваясь кучкой на полу. Наконец она сменилась тонким нейлоновым шнуром вроде бельевой веревки. Потянув за него, ребята обнаружили веревку потолще. Длинную и тяжелую, ее тащили все вместе – как лошади, тягающие телегу в рекламе пива по телеку. Шкодина отволокла конец веревки в глубь комнаты и сказала:

– Надо ее привязать к чему-нибудь, да повыше.

Она попросила Кевина дать знак, когда рокхадсоны натянут трос со своей стороны.

Кевин выглянул в окно и пробормотал себе под нос:

– Нам по ней ползти?

Джаспер протестующе замотал головой. Это было бы слишком опасно: даже если руки выдержат и пальцы не разожмутся, сама веревка может провиснуть, и парни упадут во внутренний двор на растерзанье собакам.

Шкодина тем временем присмотрела широкую сточную трубу под потолком у дальней стены. Поставила одну кровать на другую, а поверх еще и стул. Взобралась на эту гору мебели и перекинула веревку через трубу. Трос протянулся в окно под небольшим углом. Шкодина завязала конец в несколько узлов и велела Кевину:

– Сигналь.

Мальчики так и остались в пижамах. Возбужденные, они совсем не замечали холода.

Шкодина достала из шкафчика ремень и перекинула его через веревку, застегнула. Получилась упряжь. Шкодина просунулась в нее по грудь, оставив снаружи одну руку, и повисла – веревка не дала слабины, не утратила натяжения.

Никто и слова сказать не успел, как Шкодина повисла в воздухе. Подергала немного ногами, словно висельник в петле, и скользнула к подоконнику. Ребята расступились. У самого окна Шкодина ловко соскочила, тогда как ремень продолжил путь наружу, к свободе.

Поднявшись на ноги, Шкодина демонстративно отряхнулась и пошла в сторону двери.

– Вернусь через час, если не раньше. – Она отстучала на панели четырехзначный код, и дверь открылась. – Комбинация была написана на желчном пузыре.

Ага! Тело Замши служило вместилищем коллективной памяти всех мальчиков, прошедших через нее. В ее внутренностях хранились коды от всех дверей в лечебнице.

– Так ты не выйдешь, – предупредил Кевин. – Не пройдешь в переднюю дверь.

Однако Шкодина уже ушла.

* * *

Через час она не вернулась. Не вернулась и через два. За окном уже светало.

– Надо отвязать веревку, – проворчал Уэйл-младший. – Вы, парни, обломаете мне парад.

Никто даже не приготовил ремня. Рокхадсоны какое-то время подавали сигнал из темноты, а потом и они как будто пропали. Еще час – и взойдет солнце. Брейнерд призвал остальных отвязать веревку и выбросить ее в окно. За то, чтобы оставить спасательный трос, выступили только Кевин с Томасом. Остальные были против.

На лестнице послышался какой-то шум. Еще через мгновение панель замка издала четыре тоновых сигнала, и дверь со скрипом отворилась. В палату заглянула Шкодина. На плече она принесла что-то тяжелое. Сгибаясь под грузом и тяжело дыша, она проследовала в комнату. Ноша ее была завернута в грязную полиэтиленовую пленку. Никто не спрашивал, что это. Ясно было по запаху.

Из свертка что-то выскользнуло и звякнуло о пол, поблескивая в тусклом свете. Все старательно не смотрели на этот предмет, пока Шкодина не кивнула в его сторону и не сказала: