Сочини что-нибудь Паланик Чак

Умонастроения[48]

Жила-была девушка Минди. Минди Эвелин Тейлор-Джексон. В конце концов это имя назовут в суде. Да, все, что будет происходить дальше, окончится судом. Не хочу портить интригу, но справедливость восторжествует.

Хотя рассказать можно многое, первым делом узнать вам следует вот что: Минди залетела. В тринадцать лет, представляете? Она-то хотела место в команде чирлидерш, карьеру помощника адвоката и кабриолет лимитированной серии «Порше-911-каррера-4S» цвета «обсидиан № 2», с кожаным салоном. Ребенка она не хотела точно, а вот родители с таким подходом соглашаться не хотели. Новообращенные пролайферы, сперва они убеждали дочь: жизнь начинается с зачатия и всякое такое, потом сдались и пообещали: если Минди выносит, родит и отдаст дитя на усыновление, ей купят «Порше».

Гонять разрешали только после уроков, на большой парковке местной церкви. Минди нарезала круги и восьмерки, оставляя на асфальте черные дымящиеся следы, словно некий зверь, что мечется в клетке. А ведь в ту пору достать «Порше» было ой как нелегко. Примерно как получить соцобеспечение или попасть на небеса. Если верить взрослым, усердный труд и примерное поведение подарят и то, и другое.

Мама с папой пытались научить Минди, как прекрасна и священна жизнь, однако Минди усвоила нечто иное. К шестнадцати годам у нее уже было три «Порше». Три «Порше», самые большие в классе титьки и никаких растяжек. У молодых свои преимущества. Ходили слухи, будто Минди получила откат от местного представительства «Порше». А еще – что ее недавно снова возили к акушеру, и если кошелек у родителей выдержит – как и ее матка, – то она родит близняшек «Порше». К концу школы у нее будет пять машин.

* * *

Дальше было вот что: Кевин Клейтон увидел Минди за рулем роскошного авто мощностью четыреста лошадиных сил, с хромированными дисками. На шестнадцатый день рождения Кевин Клейтон попросил подписку на журнал «Элль декор». В сентябре попросил купить ему песчанку. Через несколько дней, когда она пропала, попросил купить другую. Ко дню встречи выпускников он уже обзавелся четвертой песчанкой, к Хеллоуину – шестой. В приклеенный к дверце холодильника мамин список покупок вписал: «Надо больше вазелина», бумажными салфетками вычистил баночку и смыл содержимое в унитаз.

Мама купила еще вазелина и сделала черным фломастером пометку на баночке. Точно так же родители помечали бутылки водки и джина в баре. Кевин сразу зачерпнул немного смазки и смыл ее. Отправился к себе в спальню и вытащил песчанку из клетки за хвостик.

В дверь постучались.

– Нам надо поговорить, юноша, – позвал из коридора отец.

Кевин отнес песчанку к окну, открыл его и осторожно высунул мелкого грызуна наружу. Когда до земли оставалось несколько дюймов, отпустил.

– Я вхожу, – предупредил мистер Клейтон и вставил ключ в замочную скважину. Песчанка тем временем убежала. На дворе была осень, и все давало семена. Кругом было полно пищи. Кевин закрыл окно, плюхнулся на кровать и открыл номер «Элль декор» как раз в тот момент, когда вошел отец. Первым делом мистер Клейтон посмотрел на пустую клетку.

– Где хомяк?

Кевин пожал плечами. Старательно имитируя деланую невинность, он спросил у отца:

– Скажи честно, – показал на фото в журнале, – обои из фольги с ярким рисунком еще вернутся?

Зевнув, он притворно улыбнулся, словно удав, только что проглотивший козу.

Отец посмотрел на клетку, потом снова на развалившегося на кровати сына. Попытался улыбнуться, но уголки губ предательски дрогнули.

– Еще один сбежал? – спросил мистер Клейтон натянутым высоким голосом. Вздрогнул и провел по лицу ладонью.

Кевин поклялся себе, что однажды, когда вырастет, женится и обзаведется собственными детьми, он придет к родителям – ошарашит их до потери сознания и расскажет правду: признается, как выпускал на свободу песчанок. (К тому времени случится настоящий взрыв популяции.) Отец и сын сядут на веранде и, потягивая пивко, посмеются над ужасами, какие воображал себе Клейтон-старший.

Лежа на кровати, Кевин перевернул страницу и, поморщившись, мрачно пробормотал:

– Надоели уже эти стеклоблоки.

Он старательно избегал смотреть на отца. Пернул. Слишком быстро отец пришел к страшному умозаключению, даже скучно.

Перед тем, как согласиться купить очередную песчанку, родители Кевина спросили, не хочет ли он провериться у семейного доктора? Причину не назвали, но Кевин заподозрил, что предки желают выяснить, нет ли у него на булках следов от крохотных коготков.

Когда на пороге дома стали появляться номера «Плейгерл», родители совсем утратили покой.

Кевин не хотел «Порше». Будем откровенны, какой на фиг «Порше»? Год-то был не 1985-й, но чего же просить? Тут следовало поднапрячь воображение, крепко подумать. Минди Тейлор-Джексон, конечно, установила стандарт по измерению подростковых способностей к манипуляции и силы родительской любви. Один «Порше», два «Порше»… Предстояло побить рекорд.

В следующий раз, когда закончился вазелин и сбежала очередная песчанка, в спальню к Кевину заявились оба родителя. Мать с отцом смотрели на пустую клетку, тогда как Кевин лениво валялся на кровати.

Кевин уже знал, на что давить.

– Чего бы я хотел за то, чтобы стать как вы? – Он скорчил подлую мину. – За то, чтобы стать ничтожеством? – Он театрально ударил себя кулаком в грудь. – Чтобы я потом вырастил никчемного извращенца, который разобьет мне сердце?

Он швырнул последний выпуск «Элль» в стену, сбив плакат с Леди Гагой. Вскочил и смел с тумбочки пустую клетку; по плетеному лоскутному коврику разлетелись кедровые орешки. Кевин переигрывал. Заплакать ему ничего не стоило – едва только по щекам миссис Клейтон побежали настоящие слезы.

Чудесное было чувство.

Кевин умел рассказывать анекдоты, но заставить человека смеяться может любой клоун, а вот заставить родную мать плакать… Это же новая, чудовищная сила. Не то чтобы суперспособность, однако начало неплохое.

– Ты не извращенец, – взвыл мистер Клейтон.

– Нет, извращенец! – ответил Кевин с яростью, которой даже сам удивился. – Извращенец! Надо было тебе сделать аборт! – накинулся он на мать. Ощутил блаженный трепет. Да, он изображал ненависть к себе, однако оставался центром внимания. Ведь главная беда подростка – родительское безразличие. Кевин вдруг понял, кем хочет стать – актером. Кинозвездой.

Словно в доказательство его природного таланта, отец схватил мать за плечи, не дав ей кинуться и обнять сына. У самого же отца лицо сделалось каменным. Ох и обзавидуются друзья в школе! Уж Кевин распишет страдания матери. Расскажет, как распустил нюни отец. Кевин сыграл на любви. Да, его очень любили.

Она сам себя взял в заложники, и предкам придется выполнить его требования.

Минди Тейлор-Джексон родители отправили за город, в одно место за высоким забором: крупное здание вроде интерната или реабилитационной клиники. Недалеко от него располагалось точно такое же, только для мальчиков. Шестиэтажная постройка из красного кирпича, посреди акров посыпанной гравием земли. На первый взгляд, она напоминала завод, но, если верить сплетням, обитатели его лишь тем и занимались, что тягали железки да кололись тестостероном, резались в карты и смотрели порнуху. Как в тюрьме, только без постоянного страха, что тебе засадят в туза. Плюс, «заключенным» регулярно подгоняли стриптизерш и шлюх.

Интересно, сильно ли игра Кевина тронула предков? Он шел на риск, мог угодить в ловушку. Правду-то не скажешь, иначе поплатишься доверием. Родителей трясло, они чуть не обезумели, и Кевин, глядя на них, будто очутился на собственных похоронах. Еще ничто в жизни не доставляло ему такого удовлетворения. Отец на глазах состарился, ссутулился. Увядшие и рыдающие родители – это зрелище как минимум потрясающее. Все, нет больше у них власти над Кевином.

Видя их боль, Кевин подбросил косточку. Уткнувшись лицом в подушку, чтобы не заржать, промычал:

– Ах, если бы это можно было вылечить…

Он нисколечко не щадил предков. Просто понял: нужно, чтобы они сами догадались, как быть. Возвели на пустом месте краснокирпичный завод.

* * *

Неофициально лечебку называли Пидорятней. Она задумывалась как больница или тюрьма, но тут объявился Капитан с собственным видением процесса реориентации. Первым делом он обнес здание забором. Шестиэтажное, построенное из красного кирпича, оно некогда возвышалось над кукурузными полями, а между забором и стенами зеленел опрятный газон. При Капитане газон засыпали гравием и пустили сторожевых псов, как в шталаге каком-нибудь.

Подъезд к воротам, естественно, преграждала толпа протестующих. На дороге плотным ковром – в надежде, наверное, что их переедут, – лежали с табличками рокхадсоны[49]. Тут же были женщины, одетые как для игры в софтбол: облегающие футболки с розовыми треугольниками, без лифчиков (хотя на дворе был декабрь). Пикетчики принесли радужные шарики с отпечатанными на них знаками «=» и маленьких детей. Дети, у педиков… странное дело.

Отцу пришлось безостановочно сигналить, пока им не дали проехать. Двери он не открыл – обогреватель работал на полную. Со всех сторон набежали рокхадсоны и принялись размахивать руками, чтобы привлечь внимание Кевина. Кричали, что ему нечего стыдиться. Тут же были бородатые монахини с густо накрашенными глазами.

Кевин старался не смотреть на рокхадсонов, прижимавшихся мордами к окнам машины – да так плотно, что можно было заглянуть им в раскрытые рты, в самые глотки. Кевин смотрел на детей, приглядывался к ним. Как будто в зеркало смотрел.

– Все изменится к лучшему![50] – проорал один из рокхадсонов. Кевин хотел закричать: отвали!

На стойках ворот были установлены видеокамеры. На крыше самого здания стоял человек с винтовкой.

– Хорошие меры безопасности, – заметил мистер Клейтон. – Страшно подумать, что будет, если эти извращенцы захватят больницу.

Он кивнул в сторону ворот и снова посигналил.

Даже сейчас Кевина так и подмывало рассказать о песчанках и Минди, но на кону стояло слишком многое.

Поверх забора тянулась витая колючая проволока. За первой полосой ограды шла вторая, обозначенная «Опасно! Высокое напряжение!». Проехав в первые ворота, отец подождал, пока они закроются. Во дворе машину буквально облепили немецкие овчарки: они лаяли, щелкали зубами, принюхивались… Наконец из здания на крыльцо вышел старик с тростью. На тощей шее у него висел хромированный свисток. Старик дул в него, пока на украшенном печеночными бляшками лбу не выступили вены. Кевин не услышал ни звука, зато собаки бросились врассыпную.

Старика звали Капитан, хотя за глаза он удостоился прозвища мистер Арахис. Из-за кожи. Желтая, она была покрыта квадратными морщинками, точно как скорлупа настоящего арахиса. Старик был лыс. Как арахис. Борода у него тоже была желтая, и белки его глаз имели желтоватый оттенок.

Начальник жестом велел быстрей бежать в здание. Наконец, в безопасности кабинета, он усадил гостей за стол и подвинул стопку бумаг. Времени читать документы не было, и старик просто показал, где ставить подпись. Кевин уловил запах духов, ароматы из столовки. Мать шмыгала носом в платочек, отец выписывал чек. Миссис Клейтон чмокнула Кевина в щеку, а мистер Клейтон пожал руку.

* * *

На одном этаже с Кевином поселились: Джаспер, Брейнерд, Свинья-пират, Томас, Уэйл-младший, Шкодина и Фасс О’Лина. Имена были написаны фломастером на бейджиках типа «Привет, меня зовут…». Кевин, Джаспер, Брейнерд, Свинья-пират, Томас, Уэйл-младший, Шкодина и Фасс О’Лина. Кому-то имя досталось при рождении, кто-то сам его себе выбрал.

На шестом, самом верхнем, этаже Кевин ощущал себя как на вершине торнадо посреди кукурузного поля. Впрочем, если постараться и заглянуть за изгиб горизонта, то можно было разглядеть лагерь для девочек. Тот, куда поместили Минди Тейлор-Джексон для искусственных родов и покаяния. Рокхадсоны стояли так далеко, что Кевин уже не видел их лиц, зато по-прежнему мог различить розовые треугольники и радужные шарики. Вдоль забора сновали немецкие овчарки. Кевин ощущал себя этаким ветхозаветным ангелом, укрывшимся в доме Лота от толпы содомитов.

В первый день разбирали чемоданы. Как новобранцы. Комната напоминала армейские казармы, каждому досталась койка и отдельный металлический шкафчик, как в школе. Никто знакомиться не спешил, даже не поздоровался с остальными и не поинтересовался: «Что скажете о содомитах снаружи?» Никто не представился. Ответственный по этажу приписал Кевина к койке между Брейнердом и Уэйлом-младшим. Фасс О’Лине досталась койка в углу. Устроиться дали время до ужина.

Стоило ответственному выйти, как Шкодина метнулся в угол. Схватил разложенные на койке вещи Фас О’Лины и швырнул их через всю комнату. Сказал: угол теперь его. Вскинув руки, захлопал в ладоши и громко произнес:

– Внимание, братья мои пидорасы!

На внутренней стороне запястья у него красовалась летучая мышь-вампир. Или секира на длинной рукояти?

Щелкнув пальцами, Шкодина свистнул. Наконец, добившись внимания, произнес:

– Чтоб вы знали…

Накачанные бицепсы натянули короткие рукава черной рубашки, так что открылись густо заросшие волосами подмышки. Вдоль шеи Шкодины тянулась темно-синяя татуха, надпись шипастыми буквами: «Замша».

Шкодина посмотрел на Кевина, перевел взгляд на его койку, потом на свою. Подождал, пока Кевин снова обратит на него внимание, и медленно, по словам произнес:

– Я – не – гомик.

Подождал, пока до всех дойдет смысл сказанного.

Стало тихо. Все замерли, будто на фото.

Шкодина сложил пальцы одной руки в пистолет и ткнул себя в грудь «дулом». Произнес на тарзанский манер:

– Моя – натурал.

Обращаясь ко всем сразу, он произнес:

– Я здесь, чтобы предки задарили мне «Ямаха-роадлайнер-S». Я их шантажирую.

Он сказал:

– Capisce?[51]

Кевин так и вытаращился на него.

Стоило одному расколоться, как пошла лавина признаний. Уэйл-младший, например, наколол свою церковь. Где-то в Монтане есть небольшой городок: там женщины устраивают сбор средств на благотворительность, продавая выпечку. Подростки с той же целью моют машины. Даже мелкая детвора несет денежку от Зубной Феи. Уэйн-младший похвастал, что домой вернется героем. Клубы «Ротари»[52] и «Киванис»[53] устроят ему парад, провезут по Мейн-стрит в открытом кадиллаке, и он будет махать своим ручкой.

Взгляд Уэйла-младшего мечтательно затуманился. Он станет живым доказательством, что его община способна излечить этот больной мир. Выпекая пироги и торты, разыгрывая в лотерею индеек, они спасают души. Что бы там ни говорили безбожники либералы-прогрессисты, добрые люди могут изменить мир к лучшему. Каждый заработанный церковью цент пойдет на то, чтобы сделать из него неистового бабника.

Это, конечно, аргумент. Уэйл-младший никогда не был звездой футбола, не приносил из школы пятерок, зато скоро им будут восхищаться только за то, что ему нравятся девки. Все жители его маленького городка костьми лягут, чтобы сделать из него рьяного охотника за юбками. Упиваясь собственной хитростью, Уэйл-младший самодовольно ухмылялся и полировал ногти о накрахмаленную белую рубашку. Потом чуть потупил глазки из ложной скромности.

Джаспер в ответ сказал, что парад – это мелочи. Как и звание героя церкви. Когда сам он, Джаспер, покинет Пидорятню, бабка с дедом оплатят ему учебу в колледже.

Свинья-пират, широко улыбнувшись, признался, что в награду за «излечение» пойдет на летные курсы. Томас выторговал себе сезонный билет на игры «Бостон Бруинс».

Слушая соседей по комнате, Кевин в душе надеялся, что Бог оценивает людей в сравнении. Что однажды не попадет в ад не потому, что сам был хорошим, а потому, что другие совершили грехи пострашнее. Кевин развел родителей, заставив показать всю любовь к нему, но другие-то обманули целые города. За них там целая община молится, они домой вернутся ложными святыми, как доказательство чуда Божьего на земле.

Сделку с предками Кевин заключил такую: когда он выйдет из Пидорятни, перестав быть извращенцем, то получит ни много ни мало двадцать тысяч долларов. Не «Порше», конечно, но на эту сумму мама с папой раскололись.

* * *

На ужин давали бефстроганов. Пока на зеленой фасоли таяло масло, мальчики с шестого этажа выяснили: все они задумали примерно одну и ту же аферу. Среди них не было ни одного педика, и потому они решили следовать всем до единого правилам. Даже поклоны отбивать, если придется. Здорово было оказаться среди других сообразительных ребят. Кевин ощущал себя членом банды щипачей из какого-нибудь диккенсовского романа. Правда, занятие предстояло куда благороднее организованной преступности, ведь они хотели осчастливить других.

Мальчики все еще перешучивались и хлопали друг дружку по спинам, поздравляя с блестящей идеей, когда в столовую через заднюю дверь вошел Капитан. Он, словно гроб, проплыл вдоль центра зала к кафедре в дальнем конце. Воздух здесь был густой от пара и запаха кислого молока. К тому времени, как Капитан занял место за кафедрой, все притихли. Старик пошелестел бумажками и, не отрывая глаз от них, произнес:

– Господа. – Он откашлялся. – Господа, я рад приветствовать вас в стенах нашего лечебного центра. Прошу, не сомневайтесь, прежде еще ни одна живая душа не выходила от нас во внешний мир с искаженными умонастроениями…

Далее он расписал, как будут обращаться с гостями до тех пор, пока кураторы не вынесут вердикт, мол, мальчики полностью переориентированы. Дабы избежать искушения плоти, мыться они будут раздельно. Одеваться тоже. Без одежды мальчики друг друга не увидят ни разу. Когда их сочтут готовыми, то позволят приобщиться к остальным, живущим на нижних этажах. Бумаги, которые они вместе с родителями подписали, означают полное и добровольное согласие с местным режимом и программой лечения.

– Прошу, – читал Капитан с листа, – ради вашей же безопасности, не пытайтесь покинуть пределов здания. – Он напомнил о собаках и заборе под напряжением, а так же о том, что контакт с семьями будет строго регламентирован. – Можете писать родным, но имейте в виду: письма будут вскрыты и прочитаны нашими работниками, уполномоченными вымарывать все, что они сочтут неправдой или попытками манипуляции.

Мистер Арахис как будто устал от этой речи – так часто он ее зачитывал новоприбывшим, что уже не вкладывал в слова душу. Кевин объелся да и просто утомился, день выдался долгий, и пока Капитан нудил себе дальше, он обменялся взглядом со Свиньей-пиратом. Джаспер зевнул. Томас вздыхал, мысленно сидя на трибунах стадиона. Брейнерд самодовольно глянул на часы – у них изъяли телефоны, никто не мог послать сообщение, никто не знал, который час. Кроме Брейнерда – он единственный догадался надеть олдскульные часы.

Слушая Капитана, Кевин постарался прогнать ощущение ледяного ужаса. Напугали его даже не слова старика, а тон, каким он их произносил: словно читал с каменной скрижали, ниспосланной на вершине горы Синай. Отрешенный и грозный, Капитан напоминал судью, что зачитывает осужденному смертный приговор.

Джаспер зевал, прикрыв рот ладонями. Шкодина отодвинул поднос в сторону и положил голову на сложенные поверх стола руки. Он уже начал похрапывать, когда Капитан закончил и, оторвавшись от текста, оглядел семерых новичков.

– Вопросы есть? – спросил он.

Никто не ответил. Кевин не хотел испытывать удачу и сел прямо, чопорно сложив перед собой руки. Он решил получить свои двадцать штук поскорее.

– Господа, – уже настойчиво произнес Капитан, – неужели вам не о чем меня спросить?

Брейнерд поднял руку, словно ученик в классе. Коли разрешают, то надо поинтересоваться: как насчет общеобразовательных предметов? Капитан ответил, что им будут преподавать историю, литературу, латынь, математику и геометрию. Также в их распоряжении библиотека с религиозными текстами. Брейнерда пнули под столом – за то, какой он подхалим.

– Уж я бы книгами распорядился как следует, – шепнул Шкодина.

– А как насчет физкультуры? – поинтересовался Фасс О’Лина.

Капитан глянул на него желтушными глазами, прочел имя на табличке.

– Мистер О’Лина, – произнес он. – Если время позволит, вы сможете воспользоваться баскетбольной площадкой на заднем дворе, равно как и плавательным бассейном в подвале.

Он подождал, переводя взгляд с мальчика на мальчика.

– А что со стероидами? – спросил Свинья-пират.

– А с железками? – добавил Джаспер. Про шлюх и стриптизерш спросить никто не решился.

Старик смущенно наклонил голову. Похоже, обманули слухи: анаболики и качалка ребятам не светят. Судя по выражению на лице Уэйла-младшего, вернуться домой при накачанных мускулах было частью его плана – прокатиться сквозь восхищенную толпу знакомых реально крутым перцем. Вот облом-то.

Кевин уловил четыре отчетливых тоновых сигнала. Кто-то набрал номер на числовой панели в коридоре. Через заднюю дверь вошел ответственный по этажу и, дождавшись, когда Капитан взглянет на него, ткнул большим пальцем себе за спину. Старик кивнул и сказал:

– Если вопросов больше нет, пришло время возвращаться…

– Последний вопрос, – решился Шкодина. Выпрямившись, он спросил: – Когда покажут Бэтси?

Все посмотрели на него уважительно, с восхищением. Вопрос повис в воздухе. Судя по выражению лица Арахиса, имя Бэтси задело его за живое. У Шкодины здесь, похоже, имелся осведомитель.

Старик улыбнулся. Не весело, правда, а так, с намеком.

– Завтра, господа, начнется лечение. – Он вскинул бесцветные руки. – Завтра вы познакомитесь с милой сударыней. – Он блаженно прикрыл глаза. – Она всецело…

Дабы продемонстрировать то, чего не в силах передать слова, Арахис очертил в воздухе контуры песочных часов. Соединив ладони, положил их на грудь, прижал к сердцу.

Прикрыл глаза, словно забылся восторженными мыслями. Вздохнул.

– Она откроет вам эротические тайны женского тела.

* * *

На завтрак были яйца и тосты, а после охранник повел ребят вниз по лестнице и дальше – через пару защитных дверей. Чем ниже, тем труднее становилось дышать: воздух сгущался, делался более влажным и горячим. Кевин мельком уловил запах хлорки из бассейна, значит, они уже достигли уровня подвала, однако охранник продолжал вести их вниз. Где-то после трех пролетов он наконец встал, словно регулировщик – подняв раскрытую ладонь. Пропустил мальчиков еще через несколько дверей. Переходы больше напоминали туннели, нежели коридоры: под потолком трубы, пол – голый бетон. С труб капал конденсат, и приходилось смотреть под ноги, чтобы не угодить в большую лужу.

Ребята почти всю ночь не спали, перешептывались, вспоминая имя Бэтси.

Сперва они чувствовали, будто им приготовили большое приключение, однако теперь казалось, что с каждым шагом они углубляются в собственный склеп.

– Надеюсь, – прошептал Джаспер, – презики дадут? А то у меня сперма сталь проесть может.

– Было бы хреново, – согласился Томас, – сделать тут ребенка.

Парни разворчались: мол, да, не хватало еще стать несовершеннолетним папашей. Дружно согласились, что дети порой – такие чудовища, а Брейнерд высказал догадку: Бэтси – это дорогущая, невероятно правдоподобная, анатомически аутентичная Резиновая Женщина. Один только Шкодина молчал.

У каждой новой двери охранник останавливался и набирал на числовой панели код. Всякий раз тоновые сигналы звучали по-разному, а значит, у каждого замка шифр свой.

Бэтси… Это имя так и звенело в голове у каждого мальчика. Все утро они повторяли его, пока умывались под горячей водой в душе и пока причесывались, зализывая волосы назад. Капитан предупредил: следует нарядиться строго, как на танцы, и, повязывая галстуки и полируя туфли, ребята постоянно повторяли имя Бэтси.

Они спотыкались о собственные ноги, старались не тереться о стены из шлакоблоков. Шепотки и смешки эхом отражались от стен и пола. Сразу было видно: ребята нервничают. Ведут себя как умники, однако на самом деле перепуганы до усрачки. Семеро подростков пришли на свидание вслепую. Кевин же ощущал себя как перед экзаменом в школе: не важно, каковы будут условия задачи, он постарается заняться сексом с незнакомкой и, если получится, – позвонит родителям и попросит забрать его. Завтра же.

Снова его охватил ужас. Предстоит групповуха в подвале, с девчонкой, которую он, может, никогда больше не встретит. В жизни и так полно людей, с которыми пересекаешься только раз. Кевин нисколько не сомневался, что и Брейнерд, и Фасс О’Лина чувствуют себя точно так же, однако не хотел ни в чем признаваться. Не хватало общее веселье испортить.

В оправдание будущему греху Свинья-пират все твердил, мол, Бэтси – шлюха, а Уэйл-младший, дабы не отставать, добавил: она нимфоманка.

Кевин внутренне трепетал. Вот сейчас он просто-напросто перепихнется, и ему сразу перепадет двадцать косых. Да он сам – та еще шлюха, самая дорогая в истории. Мысленно Кевин уже отмывал нелегальный доход: превратил его в телевизор с большой диагональю, в ноутбук, в памперсы.

Они остановились у двери без ручки. Охранник нажал кнопку на вмурованной в стену панели и произнес в микрофон:

– Ребята с шестого.

Из динамика раздался треск статики, и голос Капитана ответил:

– Отойдите.

Охранник жестом велел парням отойти; дверь открылась наружу. За ней располагалась комната, где было темнее, чем в коридоре. В лица мальчикам ударила волна холодного воздуха; они прошаркали внутрь. Дверь закрылась; ребята постояли немного, пока глаза не привыкли к царящему здесь мраку. Журчала вода. Пахло духами и едкой химией. Капитан, окруженный тьмой, стоял в лужице света от единственной лампочки, рядом с длинным столом, на котором лежало нечто, накрытое жирной пленкой из белого полиэтилена.

– Господа, – произнес старик и взялся за краешек пленки. – Разрешите представить – Бэтси!

* * *

Капитан сдернул пленку, под которой обнаружилось нечто.

Кожа белая как мыло. Платьишко в цветочек, без рукавов, до колен. Ноги стройные; руки лежат по бокам. Кевин взмолился про себя, чтобы это оказался просто манекен в натуральную величину. Кукла из мыла или воска. А если и человек, то пусть будет просто спящим.

Уже в коридоре, за множество дверей ребята уловили запах – сладковатый, едкий – и вот увидели его источник.

Над Бэтси кружил рой черных мух. Они садились на нее, ползали туда-сюда по худым конечностям. Тонкими хоботками они словно бы целовали ей ручки, как Ромео из старых фильмов. Запястье и шея у девушки были перевязаны.

На другом запястье у Бэтси был золотой браслет с брелоками: золотая Библия; две маски – Трагедия и Комедия, как в драмкружке; золотой бейсбольный мячик; пылающий факел Общества отличников. Под кружевным воротничком, в ямочке между ключицами Кевин заметил золотой крестик на тонких золотых четках.

Кевин не смог заставить себя заглянуть ей в лицо. А вдруг глаза еще открыты? От жуткого зрелища волосы на голове зашевелились. Встали дыбом, будто за них с дикой силой дернули невидимки.

Пепельного цвета лицо в форме сердца обрамляли длинные темно-рыжие витые локоны. Они ниспадали на плечи, а некоторые, выбившись, свисали через кромку стола вялой бахромой. Сразу было видно, что Кевин и компания – не первые, кому предстоит иметь дело с бэтсиноидом. Постепенно, по мере того, как глаза окончательно осваивались в темноте, Кевин замечал все больше деталей: разрезы и швы черными нитками, как на бейсбольном мячике. Некоторые были еще свежие, некоторые – совсем нет. Бэтсиноида резали так часто и упоенно, что сосчитать, сколько раз именно, уже было нельзя. Слишком много мальчиков над ней поработало.

Капитан окинул ребят сострадательным взглядом.

– Мои юные господа, – уверенно проговорил он, – вам не стоит бояться женщин.

Томас шепотом признался, что стежки напоминают ему рельсы. Уэйл-младший сказал, что похожи они скорее на «молнии». Типа и резать-то ничего не надо – потяни за ниточку, плоть и раскроется.

Старик взглянул на Бэтси, наклонил голову, словно прислушиваясь.

– Что такое, дорогуша? – спросил он. Приложил палец к сморщенным губам, будто призывая мальчиков к тишине. Наклонился, чуть не прижимаясь желтым ухом к накрашенным розовым блеском губам. Прикрыв глаза, кивнул и сказал: – Да, разумеется, милая.

Выпрямился и поманил мальчиков пальцем.

Никто и с места не стронулся.

Капитан подбоченился и разгневанно топнул ногой.

– Смею напомнить, – негодующе произнес он, – что родители оплачивают ваше пребывание здесь. По тысяче долларов в неделю. Многие заложили дома и фермы. – Старик с упреком взглянул на ребят. – Чем скорее вольетесь в струю, тем менее тяжкое бремя возложите вы…

Тысяча долларов в неделю! Да этого ни одна страховка в мире не покрывает. Сумасшедшие деньжищи… Грабеж в чистом виде. Кевин украдкой отступил к двери, но ручку не нащупал. Ее просто не было.

В свете потолочной лампы он разглядел еще больше брелоков на браслетике Бэтси: миниатюрные золотые пуанты, музыкальная нота, значок «Будущих фермеров Америки». Ни один брелок даже не звякнул в неподвижном воздухе.

Восковые глаза бэтсиноида были открыты. Синие, тусклые, как выцветшая краска, они немигающим взглядом смотрели прямо на голую потолочную лампу.

– Родаки отправили ее сюда в знак отмщения, – шепнул Шкодина.

Он имел в виду накладные ресницы и наращенные ногти, накрашенные розовым лаком с блестками.

Мистер Арахис вытянул в сторону мальчиков похожий на узловатый сучок палец. Он принялся считать жутким голосом, указывая по очереди на каждого ломким ногтем:

– Любит – не любит – любит – не любит…

* * *

Ночью никто не спал. После ужина ребята выпили по шоколадному молочному коктейлю с сиропом ипекакуаны. Того, что в питье добавили отраву, Капитан и не скрывал. Парни давились пойлом и смотрели в комнате отдыха «Стальные магнолии». Это был еще этап терапии; не успели Джулию Робертс окольцевать, а Свинья-пират уже выворачивал кишки на линолеум. К концу свадебной гулянки тугую пенную струю шоколадного цвета пустил Шкодина. Ребята даже не слышали, как Олимпия Дукакис кроет матом Ширли Маклейн, – так громко журчали ипекакуановые фонтаны. К тому времени, как Салли Филд встала над могилой дочери, комната отдыха утопала в блевотине.

Наконец вернулись в спальню и рухнули на койки. Комната погрузилась в чернильную тьму. Кевин не мог заснуть, его трясло. В носу так и стоял ядовитый запах из подвала, его не вытравила даже кислая вонища рвоты. В двух койках от Кевина хныкал в подушку Фасс О’Лина.

Голова раскалывалась. Кевин вылез из постели и подкрался к окну. От холода оно покрылось изморозью, и Кевин с наслаждением прижался лбом к стеклу. Здесь и сейчас, в полной темноте он понимал: их компания снова сбилась с пути. Зря он шантажировал предков, зря проверял силу их любви. Он совершил ужасный поступок, однако ему, похоже, предстояло совершить нечто еще более страшное, дабы доказать свою нормальность, и это-то его ужасало. Впрочем, он цеплялся за надежду, что еще одна ложь, более крупная, поможет все исправить.

– Черт, – произнес Кевин, желая прогнать воспоминания. Ругательство повисло в воздухе. Завтра предстоял еще один день терапии, повторное свидание с бэтсиноидом.

Из темноты кто-то произнес тяжелым от дурного предчувствия голосом:

– Мы угодили в лапы к престарелому шибздику. – Брейнерд. Никто ему не ответил, и тогда он продолжил: – Это не образное сравнение. Он реально шибздик.

– Надо рассказать предкам, что здесь творится, – предложил Джаспер.

– Как? – спросил Кевин.

– Капитан отбрешется: типа мы врем, лишь бы удрать отсюда, – напомнил Свинья-пират.

Глядя в окно, Кевин проворчал:

– Я так и не увижу свои двадцать штук…

– Плакал парад в мою честь, – взвыл Уэйл-младший.

– В жопу парад, – разъярился Брейнерд. – Будем делать все, что скажет этот безумец, иначе мои родаки влезут в долг до конца жизни.

Фасс О’Лина снова захныкал.

– Не стану я тыкаться в дохлую щель.

– В жопу вас самих, мелкие нытики, – прокричал из темноты Шкодина. Он говорил совсем не как подросток, застрявший в лечебке с толпой ссыкунишек. Голос его звучал решительно, не испуганно. Даже геройски. Шкодина говорил как лидер, который полагается на свои войска. – Надо спасти кое-кого поважнее.

* * *

Мать настрочила Кевину несколько длинных писем. Рассказывала, как отец гробит себя, лишь бы оплатить его пребывание в лечебнице. Присылала весточки на открытках типа «Поскорей выздоравливай» с рассказами о том, как отец слег из-за переработки. Сказала: инфаркт, – намекнув, что это все от разбитого сердца. В конце она просила во всем слушаться Капитана и не затягивать с исцелением.

Мистер Клейтон писал не так часто, однако в деталях рассказывал, что миссис Клейтон вкалывает на двух подработках: официанткой и горничной. Отец как бы по секрету поведал: каждую ночь мать падает в кресло и воет от боли, потому что ноги у нее стираются в кровь и опухают.

В свою очередь, Кевин не мог написать ничего такого, что потом не вымарали бы цензоры. С другой стороны, он без труда вообразил, что там плетет Арахис родителям о подвижках в лечении. Этот чокнутый всех выдоит досуха.

В здании были и другие мальчики. Судя по топоту на лестницах, тут содержались целые толпы ребят. Во время еды и прогулки пациентов с шестого этажа отделяли от остальных, зато в сухую погоду Кевин видел в большое окно у кровати, как другие ребята играют в баскетбол на площадке. Выглядели они не лучшим образом: сломленные, в коротких истрепанных штанах и рубашках. Они будто выросли из одежды. Словно тесные рубашки и протертые на коленях джинсы они купили еще год назад.

Как-то Уэйл-младший пожаловался на головную боль, и охранник отвел его в медпункт. Вернулся оттуда Уэйл-младший с остекленевшим от потрясения взглядом.

– Только не бейте меня, – сказал он. – Я просто вестник.

Сестра сказала: все новички начинают с шестого этажа. Потом, когда они через несколько недель акклиматизируются, их выпустят к остальным обитателям клиники. Медсестра с наплевательским видом сунула в протянутую руку Уэйлу-младшему две таблетки аспирина, мол, займись собой сам. Из клиники пока что никого не выпускали. За прошедшие годы ни один мальчик не покинул ее пределов. Только с наступлением восемнадцати лет он официально мог считаться исцелившимся.

* * *

Некоторые из парней, игравших на улице в баскетбол, попали сюда еще лет в тринадцать-двенадцать.

До Кевина начало доходить: Пидорятня – это дойная корова, с которой жиреют все ее работники. В конце концов семьи мальчиков обретут счастье, но не ранее, чем окажутся на грани нищеты. По всей стране церковные общины ссылали сюда извращенцев, как когда-то отправляли за моря-океаны миссионеров. Капитан, медсестры, охранники – все были повязаны.

В принципе, выйдя отсюда, мальчик мог бы подать в суд на клинику, рассказать о заточении прессе. Засудить персонал за то, что его держали здесь против воли, но тогда пришлось бы признаться в том, как он притворился гомосексуалистом и спровоцировал такое положение дел. Родители наверняка взбесятся. Кроме того, судью и присяжных легко убедят, что мальчик – просто мстительный, неизлечимый рокхадсон, выдвигающий ложные обвинения. В общем, заведомо лживое слово подростка против благородного авторитета Капитана. К тому же родители и сам истец подписали кучу бумажек.

Нет, мальчик поступит мудрее, с выгодой использует время и вернется героем. Победа откладывается, зато будет верной. А тем временем остается учиться. Тригонометрия, алгебра, риторика, физика… Все самое трудное. Дабы подсластить пилюлю, медсестра заверила Уэйла-младшего, что мальчики у них на излечении стабильно набирают тысячу четыреста баллов на оценочных тестах.

* * *

За каждой дверью ждала тьма, но стоило ступить в нее, как срабатывали автоматические датчики движения, и зажигались лампы. В полной тишине Кевин успевал расслышать слабенькие щелчки.

Группа гуськом тянулась по коридору вслед за охранником. Шкодина плелся в хвосте и о чем-то шептался с Кевином. Свинья-пират слишком близко подошел к Томасу и наступил ему на пятку; Томас в ответ покрыл его испанскими ругательствами.

– Интересно, как она умерла? – шепотом произнес Уэйл-младший.

– Ее зовут не Бэтси, – сказал Шкодина.

– Ты знал ее? – поинтересовался Брейнерд.

Шкодина ответил, типа, она любила гонять на мотоциклах, вот откуда у нее шрам на ноге. Во время последних гонок она вылетела с трассы. Не вписалась в поворот. Вместо победы ей достались обширные повреждения внутренних органов.

– Она была твоей девушкой? – спросил Свинья-пират.

– Она была оторва.

Кевин на ходу изучал собственную руку. Внезапно он понял, что в ней отражается вся его жизнь. Под ногтями – нежная розовая плоть, как кожа младенца. Каждый ноготь – окошко в детство. Мозоли на ладонях показывали, каким он станет после смерти. Кожа по всему телу сделается такой же бледной, серовато-желтой. В доказательство того, что время идет. Заметив разницу между детской плотью и плотью мертвой, Кевин больше не хотел зря терять ни мгновения.

* * *

Капитан велел собраться вокруг стола. Сдернув с бэтсиноида пленку, задрал на ней юбку платья и надрезал несколько швов. Кевин прикинулся, что помогает: размотал повязку на запястье у девушки. Мозоли у нее на ладони были впечатляющие, как и мускулы на руках. Кевин думал обнаружить под бинтами порезы на венах, однако кожа была цела. Темная от синяка, но цела. Впрочем, это был даже не синяк вовсе, а татуировка: бабочка. Нет, не бабочка, а странного вида крест. Нет, двусторонний топор.

Приглушив свет, старик достал из кармана брюк небольшой предмет в форме сигары. Щелкнул кнопочкой, и в пол ударила красная точка. Лазерная указка. Арахис навел ее на тусклые, бесцветные органы Бэтси.

– Узрите яичники во всей их славе!

Он перевел красную точку на неприметный узелок.

Кевин и Шкодина проследили, как Брейнерд снимает бинт с шеи девушки. Оказалось, на голове у нее просто парик, под которым – лысый череп. Бритая голова. Под повязкой на шее обнаружилась вторая татуировка. Надпись, начинающаяся с темно-синей буквы Ш, за ней шла К, после – О. Полностью татуировка читалась как «Шкодина» и была выведена колючими буквами.

Тут-то Шкодина и отрубился. Не кто-нибудь, а Шкодина, брутал: коленки подогнулись, и сам он, как бы скрутившись по спирали, рухнул на пол.

Арахис отложил указку и помог усадить его в кресло, подал воды, затем хотел было взять указку, однако та куда-то пропала. Старик порылся во внутренностях мертвой девушки: глянул в яичниках, под селезенкой и легкими, но нигде ее не нашел.

* * *

Ночью Кевин снова вылез из кровати. После отбоя ответственный по этажу запер все двери; зазвенела связка ключей, проскрипели теннисные туфли. В лечебнице, чтобы зажечь свет, требовался ключ; чтобы пошаманить над термостатом – другой (дабы удержать ребят в постелях, под одеялом, ответственный отключал обогреватель). Не прошло и часа, как старое здание превратилось в натуральный холодильник. В комнате было слишком темно, и камеры в ней не работали. За окном царила ночь. Кевин подышал на стекло и рукой протер его.