Сочини что-нибудь Паланик Чак
– Может, кто из вас, пидорасин, поднимет?
Кевин натянул рукав пижамы на кисть и поднял с пола… браслет с брелоками. Карманов у него не было, и он надел браслет на щиколотку Шкодине.
* * *
От Кевина не укрылось, что происходит нечто грандиозное. О таком можно будет рассказывать без преувеличений, не сгущая красок, и повесть взбудоражит всех. Надо лишь постараться не сдохнуть, и тогда впереди ждет жизнь, по сравнению с которой двадцать штук баксов – мелочь.
Шкодина сказала, что будет спускаться последней – вместе с трупом она весила вдвое больше. Первым идти никто не хотел, и пришлось Кевину вызваться добровольцем. Договорились, что если все закончится хорошо и он благополучно переправится за забор, то просигналит остальным. Вот он залез на кровать и застегнул ремень петлей на тросе. Окно так долго оставалось открытым, что в комнате царил невообразимый холод, однако Кевин насквозь промок от пота. Он просунулся по грудь в петлю, но оттолкнуться не сумел. Вспомнил обрывки из какой-то детской сказки, где детишки навоображали себе невесть какой веселой хрени и выпорхнули из окна. Действие вроде происходило в Лондоне.
В такие моменты Кевину казалось, будто вся жизнь его состряпана из сюжетов кино и книжек. Все лучшие воспоминания состояли из отрывков разных историй. Ему шестнадцать, и он впустую прожил жизнь.
Когда неделя жизни обходится тебе в штуку баксов, дорога каждая минута.
А в следующий миг комната озарилась огнями, во всем здании взвыли сирены. Уэйл-младший стоял у пожарной сигнализации, вцепившись в тревожный рычаг.
– Я вас предупреждал!!!
Должно быть, Кевин дернулся, потому как стул из-под него вылетел, а сам он, не успев высвободиться из петли, понесся навстречу окну. Какие-то мгновения – и он уже летел сквозь тьму, словно живая приманка, над сворой сторожевых псов. Тревога перебудила их, и они гавкали, лязгали зубами. Памятуя о заборе под напряжением, Кевин резко подтянул колени к груди. Он скользил, истекая потом, убегая из ненавистной тюрьмы в новое будущее, какого и вообразить не смел. Позади горели яркие огни и ревел сигнал тревоги, впереди ждали безликие тени, готовые остановить его падение. С губ сорвался протяжный вой, и концлагерные псы завыли ему в такт.
* * *
Само собой, всех отловили.
Сбежать сумела только Замша, да и то благодаря Кевину, Томасу и Джасперу, унесшим ее подальше от клиники. Свинья-пират и Брейнерд руками вырыли яму, в которой девушку и схоронили. После никто не выдал, где могила. Капитан пустил на поиски собак, но те лишь кружили по снегу впустую. Кевин и его сокамерники-извращенцы в панике метались по кукурузному полю; труп хоронили наспех, а потом возвращались по собственным следам, запутывая их, уводя погоню на мили от могилы. Теперь, где бы она ни находилась, ее никто не отыщет.
Другое дело Шкодина.
Из палаты она выбралась последней; остался только Уэйл-младший. Под ее весом, как и опасались ребята, веревка угрожающе провисла. Шкодина едва не попалась собакам. Она могла бы сбросить тело Замши, спастись, но предпочла рискнуть.
Ребята ждали ее внизу, готовые принять, подхватить. Никто ничего не видел, пока в темноте не полыхнуло, будто родилась сверхновая: во все стороны полетели синие искры, как от гигантской электрической мухоловки. Шкодина почти уже миновала забор под напряжением, но тут задела его браслетом с брелоками. Потянуло дымом. Когда Шкодину приняли, она не могла разжать пальцев, выпустить ремень. Пижама на ней и волосы тлели. Сбивать крохотные очажки пламени пришлось голыми руками. В окнах шестого этажа мелькали фигуры в форме.
Парик на голове Замши сгорел. Опаленная, зашитая вдоль и поперек, она напоминала невесту чудовища, слепленного в лаборатории безумца-ученого. Шкодина не умерла, но и в себя не приходила: веки на глазах томно приспущены, зрачки – разной величины. Вот тебе и чудовище.
Рокхадсоны пообещали не выпускать никого из ворот. В кои-то веки! Это дало мальчикам фору. Кевин схватил Замшу за руку. Все подхватили ее. Стоял жуткий холод, но кожа мертвой девушки оказалась теплой, теплее, чем у живого. Было приятно ощущать этот жар.
Ребята босиком помчались по снегу, между бесчисленных рядов жухлых кукурузных стеблей.
* * *
Шкодина больше не разговаривала, зато ребята всюду таскали ее с собой – в комнату отдыха с телевизором, в столовку – и сажали в самом центре. Рассказывали друг другу историю о том, как она запомнила коды от замков, написанные на органах мертвой девушки; потчевали друг друга байкой о том, как она высунулась из окна, чуть не падая, ни за что не держась, и поймала желтый шарик. Свинья-пират напоминал, как она смотрелась, когда сиганула наружу из палаты с мертвой девкой через плечо. Ее подвиг они превратили в легенды. В солнечную погоду брали ее с собой на баскетбольную площадку. Брали ее с собой везде.
А вот Уэйла-младшего игнорили. С ним никто не разговаривал. Как-то, вернувшись с баскетбольной площадки, ребята застали такую картину: Уэйл-младший поставил одну кровать на другую, сверху – стул, забрался на него, завязал на трубе ремень, соорудил петлю и, накинув ее себе на шею, шагнул впустоту. После смерти он никуда не попал, по крайней мере телесно. Труп его получил парад, которого Уэйл-младший так жаждал – долгий, медленный и траурный, вдоль по всей Мейн-стрит. Правда, никто не приветствовал его радостными криками, и ехал он не в кабриолете с откидным верхом.
Шкодина осталась с ними, но собою быть перестала. Пялилась в пустоту и подергивалась, будто на электрическом стуле, выжигающем из нее смелость. Дабы сохранить тайну Шкодины, Кевин сам водил ее в душ, сам кормил. Если персонал Пидорятни и раскрыл ее личность, они ничего не предприняли. Может, за Шкодину по-прежнему исправно платили, а может, Капитан опасался расследования.
Обитатели шестого этажа вяло планировали новый побег. Джаспер вырезал из куска мыла пистолет и покрасил его в черный обувным кремом. Фасс О’Лина ночами сидел у окна в ожидании нового шарика. Хотя на самом деле никто из ребят не хотел во внешний мир.
Кевин не видел в возвращении смысла. Кому охота возвращаться в такой подлый мир? Кому нужны почести от нечистых и мерзких людей? Он мог бы вернуться героем, но кому охота быть королем среди гнуси? Никто из мальчиков не хотел послужить живым доказательством тому, что система-пустышка работает. Если они сейчас выйдут, то их естественная тяга к девчонкам оправдает тех, кого они ненавидят. Капитан станет героем. Сидя здесь, они утешались мыслью, что разорят предков. Их семьи, общины лишатся последних штанов, оплачивая счета. Их поколение – поколение забастовщиков.
Кевин понимал: оставшуюся жизнь придется носиться с пеной у рта, что-то делать, а тут можно расслабиться. Сидеть запертым в лечебнице не так уж и плохо. Ему и не хотелось гонять на «Порше» со скоростью двести миль в час. Здорово было просто сидеть. Жизни в Шкодине сейчас было не больше, чем в Замше, и Кевин твердо решил о ней заботиться.
Он сам одевал ее и водил на уроки. В попытках научить ее физике сам освоил предмет. Он редко смотрел на календарь, не торопил время и не стремился оказаться где-то еще. Так был доволен. Жизнь очистилась от бешеной гонки в сторону будущего.
Кевин решил, что это хорошая тренировка. Так он готовился стать отцом, и так у него в голове постепенно созрело представление о том, как живут долго и счастливо. Еще он заметил иронию происходящего: родители упекли его в лечебницу, дабы спасти душу сына, а он обрел тут жизнь. Выяснил, что жизнь сама по себе хороша. Не надо превращаться в мультяшную пародию на себя.
Здесь, на высоте шести этажей, над бескрайними кукурузными полями, он ощущал себя не столько узником тюрьмы, сколько монахом в монастыре. Чуть ли не в раю.
* * *
В тот день Кевин, как обычно, усадил Шкодину на унитаз. После обильного обеда следовало подстраховаться. В туалете было так тихо, что Кевин слышал, как бухает мяч о бетонку на баскетбольной площадке. Стоя возле тесной кабинки, из которой торчали волосатые коленки Шкодины, он чувствовал себя неловко. Услышав же запах мочи, обрадовался – как бы пошло это ни звучало. Шкодина сделала свое мокрое дело, и можно ее уводить.
Пока никто, кроме Шкодины, не слышал, Кевин Клейтон завел монолог-исповедь.
– Кроме побега, я иного пути не знаю. – Он пригладил Шкодине торчащие после удара током шипы волос. Смахнул со щеки муху. – Я сбежал от семьи. Мог бы и отсюда сбежать… – Он прислушался к журчанью мочи в унитазе. – Нас спасет время. – Шкодина пернула. Добрый знак. – Время спасает всех.
С отсутствующим видом он посмотрел на затяжку на черной футболке. Просунул палец, проверяя, большая ли дырка.
– Надо будет подлатать.
По-прежнему мускулистая, Шкодина сидела на толчке, втянув голову в массивные плечи.
– Без обид, – сказал он, – но беда гомосеков в том, что они не взрослеют.
Гомики не знают чувства собственного достоинства, потому их и не уважают окружающие. Педики ни разу не судили конокрадов, не зарубили сияющим мечом ни одного дракона.
Вздохнув, Кевин оторвал полоску туалетной бумаги; наклонив Шкодину, подтер ее. Глянул на бумажку – та была желтая. Выбросил, оторвал еще, и на сей раз, кроме следов мочи, заметил кое-что другое: бумага поблескивала радужной пленкой. Вазелин Кевин узнал сразу же. Его было много. Кевин подтер Шкодину снова и увидел мутные капли, вязкие – как те, что обнаружились внутри Замши.
Кто бы это ни сделал – Капитан или кто-нибудь из охраны, – он тоже выяснил, что Шкодина не мальчик.
* * *
Весной в одном из последних писем мать пожаловалась, что ее сад разоряют призраки мертвых песчанок. Песчанок, загубленных Кевином. Кевин навлек на их дом проклятье. Ночью призраки объявлялись в саду и поедали клубнику, уничтожали всходы салата. Нашествие мстительных призраков обрекло семью на голод. Это был бред на грани осознания того, что невозможно принять. Мать цеплялась за знакомую реальность: песчанки мертвы, ее сын – извращенец, но Капитан поправит дело.
Среди ответственных по этажу поползли слухи, будто лечебнице светит иск, разбирательство, хотя извне никто никаких действий не предпринимал.
Кевин представил картинку: мать рыдает, ноги у нее распухли, кровоточат. Несмотря на сплетни, расследования никто не начал, да Кевин и не ждал такового. Эта порочная система связала многих.
Вскоре Капитан объявил, дескать, ребята возобновят занятия. Бэтси пропала, это, конечно же, горе, но еще одна семейная пара пожертвовала лечебнице тело дочери. Девушка погибла в автокатастрофе.
* * *
Потребовалось время, но в конце концов подробности вскрылись – в суде: как узники в полной темноте скользили по веревке, как рыли могилу Замше голыми руками под сыплющими с неба хлопьями первого снега. Много позже, когда репортеры спросят у Кевина, что произошло, он ответит: те несколько недель стали самыми счастливыми в его жизни. Положив руку на Библию, он скажет нечто невообразимое. Перед судьей и присяжными он заявит: природа счастья в том, что мы познаем его, лишь утратив. Никто ему не поверит.
Рядом будет сидеть Шкодина: волосы у нее отрастут до приличествующей девушке длины, глаза по-прежнему будут оставаться пустыми, живот округлится до положенной во втором триместре величины.
Адвокат спросит Кевина: опасался ли он за свою жизнь? – и он ответит: нет. Самым большим его страхом было то, что истинная любовь познается, лишь оставшись в прошлом.
В будущем, когда прокурор спросит: кто убил Капитана? – Кевин под присягой признается: «Я».
Когда же адвокат вызовет в качестве свидетеля Фасса О’Лину и спросит: кто убил Капитана? – тот, не колеблясь, ответит: «Я».
Патологоанатом покажет, что Капитан умер от колотой раны в горло. Определить, кто именно нанес ее, будет невозможно. Когда охранник прибыл за ребятами в палату терапии, они все перемазались в крови жертвы. Мистер Арахис лежал в расползающейся карминовой луже.
Никто, правда, не сознался, что сподвигло его на убийство. В мире, который ненавидит Шкодину, Кевин тоже хотел стать отверженным. Фасс О’Лина хотел стать мерзостью в мире, который считал мерзостью Шкодину. А до тех пор, пока мир не примет ее, никто из ребят – ни Томас, ни Джаспер, ни Свинья-пират, ни Брейнерд – быть принятыми не желали. Поклявшись говорить правду, только правду и ничего, кроме правды, они все как один признались в убийстве Капитана. Подростки, они тем не менее отправились за решетку. Все, кроме Шкодины.
* * *
Никто так и не сказал, что произошло на самом деле. Свинья-пират заявил, будто убил он. Брейнерд указал на себя и так далее… точка-дочка-почка-сын. Раз «Порше», два «Порше», три…
В последний день приехала карета «скорой». Без мигалок, без сирены. Даже пикетчики расступились, пропуская ее. Даже дети на руках у рокхадсонов смолкли. Привезли новую девушку.
Днем Капитан послал охранника привести ребят в подвал. Кевин вел Шкодину. Браслет с брелоками так и остался у нее на ноге – от удара током застежка оплавилась, запаялась. В бетонном коридоре бряцанье браслета звучало просто ужасно: цепочка и висюльки на ней звенели как кандалы в фильме про тюрьму. Сама Шкодина оставалась живой легендой и только.
Когда они наконец вошлив палату терапии, Кевин увидел на столе завернутое в грязную пленку тело, и сердце его преисполнилось ужаса. У этого тела были огромные буфера, каких не видел ни один старшеклассник. Хотя нет, один-то как раз видел. Живот у новой девушки выпирал раздутым холмом из-под пленки. Кевин сразу представил осиротевшую пару «Порше», новеньких, только-только с конвейера. Которых никто не купит и не заберет домой. Как и в первый раз, волосы у него на голове зашевелились – словно их принялись выдирать невидимки. Выпустив руку Шкодины, Кевин скрестил пальцы.
Капитан взялся за скальпель.
– Наша новая девушка была беспечным ездоком. Распутная, она погрузила семью в пучину долгов…
Не успел он отдернуть пленку с тела, а Кевин уже знал, что добром эта история не закончится. Кожа у трупа на столе окажется грубой и желтой, как мозоли у него на ладонях. Не будет больше детишек с идеально-розовой, как под ногтями, кожей. Никто его теперь не ждет снаружи, дома. Кевин без труда поверил в аварию. Версия ужасная, но правдивая, да и сложилось-то все очень гладко – будто по маслу прошло. Не поспоришь, не отринешь. Версия идеальная, как сама правда.
– Господа, – объявил Капитан, – сегодня у вас последний экзамен.
Он сдернул пленку, и под ней обнаружилась она – Минди Эвелин Тейлор-Джексон. В отличие от Замши, ее тело еще было нетронуто, его пока не коснулся нож.
На ней было простое платье в клеточку, которое она надела на третье свидание с Кевином. Правда, тогда оно еще не так плотно облегало фигуру Минди. В ту ночь, кстати, Кевин лишился невинности… Капитан назвал его имя и пальцем поманил: подойди, мол. Велел расстегнуть пуговички на платье, и Кевин машинально повиновался. Раз он уже это проделывал, и сегодня все было почти как в ту ночь. Минди лежала неподвижно, не дыша. Они и тогда оба боялись дышать.
Арахис протянул ему скальпель и попросил:
– Не вскроете ли нижнее подчревное сплетение?
Кевин мотнул головой и нож не взял.
Капитан обернулся к остальным, но из ребят никто не захотел брать в руки скальпеля: Томас, Свинья-пират, Брейнерд, Джаспер – им стоило взглянуть на лицо Кевина, и все поняли: что-то не так. Ребята попятились, прижались к стенке, точно оставшиеся без кавалеров дамы на танцах. Словно кавалеры на танцах, без дам.
Наконец Капитан подвел к столу Шкодину и вложил ей в руку скальпель, лезвие которого блеснуло в свете лампы.
– Удалите, пожалуйста, левую грудь.
Глаза у Шкодины были такие же пустые и немигающие, как и у Минди.
– Не смей, – предупредил Кевин. – Не то всем все расскажу про тебя.
На лице Шкодины ничего не отразилось. Она тупо подняла руку, не сгибая в локте, словно зомби или марионетка. Занесла скальпель над проглядывающей между расстегнутых пуговиц обнаженной плотью Минди.
Кевин сказал единственное, что оставалось сказать. Не единым предложением, но по словам:
– Ты – квир.
Кевин не задирал Шкодину. Он даже не был уверен, что именно это слово значит. Он просто констатировал факт. Напомнил Шкодине, что герой истории – по-прежнему она.
Как еврейка Рождество спасла[55]
Это классическая праздничная история. Ее до сих пор любят рассказывать продавцы-консультанты.
Как только начинают украшать торговые залы, новички просят поведать ее. Умоляют: пожалуйста, ну пожалуйста, расскажите! – пока в канун Рождества старший администратор не собирает наконец всех в комнате отдыха.
– Понимаете, – начинает он, – все это было на самом деле, но очень, очень много сезонов назад…
Работа в гипермаркете после Дня благодарения превращается в сущий ад. Особенно достает музыка: из динамиков под потолком непрестанно звучат рождественские песенки.
– Восемь часов, – говорит администратор, кивая со знанием дела, – и Майли Берк уже жалела, что Иисус и Бинг Кросби на свет народились.
Майли работала здесь давным-давно. В будни – в хозтоварах, по выходным – в спальнях и ванных. Иногда переходила в отдел бижутерии, если там требовалась помощь. В предпраздничные дни убивала свободное время в комнате отдыха, потому что только там могла укрыться от навязчивой музыки.
В тот день она пришла на работу чуть раньше обычного. Принесла рулет из соленых орешков, упакованный в коробочку и блестящую оберточную бумагу со снежинками (упакованный рабами из потогонки в какой-нибудь стране, где о зиме-то не слышали, не то что о Рождестве).
На листочке-самоклейке Майли печатными буквами написала: «Кларе от тайного Санты». Листочек приклеила к коробке с рулетом и положила его в закутке Клары.
– Клара у нас работала в отделе детской одежды, – поясняет администратор. – Ползунки продавала.
Столько лет прошло, а в комнате отдыха стоят все те же закуточки – вдоль одной стены. По закутку на работника, плюс один свободный, как бюро находок. Большую часть пространства занимает длинный стол и стулья. Тут и стойка с раковиной и микроволновкой, хронометр и лотки для табелей учета времени. Рядом с дверью – холодильник.
Пока Майли копалась у себя в закутке, начали подтягиваться остальные – входя, они клали в лотки заполненные табели. В дальнем углу закуточка в темноте поблескивал красный бантик. Майли потянулась за ним и нащупала что-то мягкое, скользкое и увесистое. К упаковке скотчем была приклеена блестящая открытка с подписью: «Майли от тайного Санты».
Рядом спросили:
– Что у тебя? – Это был Девон из отдела предотвращения усадки товара.
Держа подарок обеими руками, Майли ответила:
– Не знаю.
Внутри, под слоем красного оберточного целлофана на хрупкой бумажной тарелке лежала домашняя стряпня. Сверху к упаковке был приклеен красный бант. Майли сняла обертку.
Кубики. Коричневые кубики, в темно-желтую крапинку. Пахло неприятно.
Подтянулось еще больше народу. У хронометра выстроилась целая очередь, и Майли не хотела обидеть неизвестного дарителя – вдруг он среди пришедших и услышит замечание.
– Повезло! – сказала она и, сняв пищевую пленку, пропищала: – Домашняя помадка!
Девона зрелище не впечатлило. Сочувственно усмехнувшись, он спросил:
– Ты ведь это есть не станешь?
Иногда Девон включал такого козла. В предыдущем году он тырил вещи из бюро находок: грязный шарф, например, или поцарапанные солнцезащитные очки, – а потом дарил их от имени тайного Санты. Его работа состояла в том, чтобы целыми днями пялиться в мониторы и высматривать козлов среди других. Он говорил: работа у него очень информативная.
Сама помадка подозрений не вызывала: чистая, свежая; запах издавали желтые крапинки. Наверное, это была ириска, которую добавили, когда смесь начала застывать.
Майли поднесла тарелку Девону:
– Угощайся.
Прищурившись, Девон опасливо покосился на помадку. Майли давно заметила, что Девон и ему подобные – в принципе, все ее знакомые – только так уминают закуски из мясных субпродуктов, изготовленные на грязной конвейерной ленте какими-нибудь прокаженными из страны Третьего мира, которые даже рук не моют.
И вот эти самые люди воротят носы от помадки, приготовленной, очевидно, кем-то, кого они видят каждый день. Майли присмотрелась к их лицам – не скривится ли кто, не поморщится ли, выискивала признаки отвращения. Дебора отказалась, спросив, кошерно ли это блюдо. Латрей покачал головой, заявив, что у него пограничный диабет. Тейлор – единственный парень из косметического отдела – ответил:
– Спасибо, конечно, но вряд ли это стоит набора лишних кило.
В комнате были и другие люди, почти вся вторая смена, однако Майли стало неловко предлагать угощение, пробовать которое никто не хотел. Оскар со склада отважно взял кусочек. Барри, один из кассиров, тоже. А еще – Клара. Помадки, однако, не убавилось, когда Майли оставила ее на столе. К концу смены, за восемь с половиной часов, больше никто к ней не прикоснулся.
В тот же день Деборе тайный Санта оставил в подарок духи. Хорошие духи, очень – такие у них не продавались. Майли даже решила, что Дебора сама их себе купила.
Помадка весь день простояла на столе при комнатной температуре, не накрытая, и аппетитней от этого не стала. Майли, впрочем, забрала ее домой. Было бы неучтиво выбросить ее в мусорку прямо там, в комнате отдыха.
Остальные получили баночки орехов макадамии и смешные носки до колен с изображением северного оленя. Дебора, получив «теннисный» браслет с бриллиантами, никого, впрочем, не одурачила. Только Дебора любила Дебору так сильно. Майли не стало спокойнее, когда Девон прислал ей сообщение со ссылкой на мексиканский сайт, где можно было заказать яйца ленточных червей. Их присылали в конверте, как невидимый порошок, добавляемый толстяками в еду – чтобы потерять лишний вес.
Добавляемый в еду… Как ириски – в помадку, когда она остыла, и яйца паразитов в ней не погибнут.
Еще Девон прислал ссылку на сайт больницы, где бесплатно проверяют на рентгене сладости на Хеллоуин. Девон посоветовал сохранить немного помадки на случай, если кто-то из попробовавших ее умрет.
На следующий день Майли нашла у себя в закутке коробку из-под обуви, а в ней – шапочку ручной вязки. Широкие полосы розового перемежались с полосами мандаринового и черного. Одним словом – ужас. Шапка напомнила Майли одно событие из детства: когда ей в школе надели колпак дурака, и он накрыл ей голову до самых плеч.
Девон был тут как тут.
– По ходу, Санта решил, что голова у тебя – как арбуз.
Тем же вечером он наведался к Майли в гости. Принес микроскоп, предметные стекла и журнал патологоанатома. Все это он купил для курсов в местном колледже. Натянув резиновые перчатки, Девон скальпелем сделал тончайший надрез на кусочке помадки. По ходу дела он высказывал соображения: основных подозреваемых три. Дебора – самый очевидный. Евреи Рождество терпеть не могут. Если верить хотя бы половине того, что написано про жидов в Интернете, то они большую часть своей жизни травят гоев.
Латрей? Латрей вообще не в восторге от белых. Третий подозреваемый – Тейлор. Тейлор из отдела косметики. Он только притворяется, будто любит девчонок, и Майли – женщина, наделенная природными чарами, – первый кандидат в жертвы его ненависти.
Каждый год, как пересказывали эту историю, администратор пояснял:
– Санта и впрямь оказался тайным.
Тогда все тоже брали по листочку, писали на нем свое имя и кидали в шляпу. После шляпу пускали по кругу, и каждый вытягивал бумажку, не называя имени. Никто не знал, кто станет его тайным Сантой. Что еще хуже, в комнате отдыха не было камер видеонаблюдения, ведь некоторые там же и переодевались.
Девон принюхался к помадке и покачал головой. Сказал: воображение тут ни при чем, помадка и правда пахнет подозрительно. Да какой там подозрительно! Ее словно из жопы достали. Ириска – это так, уловка, чтобы замаскировать общую говнистость «вкусняшки». Уродская шапочка – очередной маневр, призванный публично унизить Майли. Девон насмотрелся сериала «Место преступления» и знал: улики нужно просвечивать рентгеном. Один кусочек помадки он отнес в лабораторию при колледже, другой – в «неотложку» и попросил проверить его на рентгене. Это ничего не дало, и тогда он предложил сделать КТ. План страхования Майли не предусматривал диагностических тестов сладостей, и это обошлось бы ей в круглую сумму.
Оно того не стоило, а на помадке все равно остались отпечатки пальцев. Большая часть «пальчиков» принадлежала самой Майли и Девону, однако имелись и частичные следы, в рисунке которых преобладали завитки, не дуги. Возможно, заключил Девон, над сладостью поработал некто с африканскими корнями. Еще Девон поместил кусочки помадки в чашки Петри. Не исключил он и вшей, и следы мочи. Первым делом на курсах криминалистики его научили: все люди – с отклонениями.
Кроме Девона, никто не видел, как Майли открыла подарок с вязаным колпаком дурака, вот она и упаковала его обратно, передарила. На следующий день Тейлору достался в подарок сертификат в магазин «Джаст фо фит», кому-то еще – плюшевый мишка, который хихикал, стоило надавить ему на пузико. В кубике у Майли лежал очередной подарок. Однако на сей раз она не стала его вскрывать – позвала сперва Девона. Тот надел резиновые перчатки и, словно сапер, потрогал сверток. Подцепив его кончиками пальцев, отнес в машину к Майли. После работы, когда на парковке больше никого не осталось, они опустили подарок на землю и надрезали упаковку опасным лезвием. Бумажный сверток раскрылся как цветок, явив… нечто.
В свете фонарей это походило на блюдо с насекомыми. Точнее, с личинками. Слой червей, спрессованных на прямоугольном подносе с серебряной окантовкой.
Первым тишину нарушил Девон:
– Это ты.
Майли пригляделась. Задувал ледяной декабрьский ветер.
Затянутым в латекс пальцем Девон очертил силуэт на поверхности загадочного подарка.
– Твой нос… твои губы…
Пораженная, Майли только качала головой.
Наконец Девон подсказал:
– Макароны.
И правда. Кто-то потратил часы, если не дни, свободного времени раскрашивая рожки и склеивая из них картину, портрет. А то, что Майли приняла за поднос, оказалось рамкой. Кто-то составил мозаичный портрет Майли.
– Кто-то, кто тебя ненавидит, – добавил Девон.
Макароны – не самый лестный материал для портрета, к тому же картинка была настолько страшной, что иначе как намеренным оскорблением ее счесть было нельзя. Неизвестный сильно постарался, сделав Майли мелкие кривые глазки. Выкрашенные в желтый макароны на месте зубов сидели очень неровно. А вдруг портрет – нечто вроде куклы вуду? Глядя на него, Майли уже ощутила на себе груз проклятья.
– Это преступные действия досаждающего характера, – решительно проговорил Девон и тут же загадочным тоном добавил: – Следующий ход – за нами.
Пришло время, сказал он, вывести виновных на чистую воду. Обмен подарками от тайного Санты работает в обе стороны. На следующий день Майли запаковала макаронный портрет, чтобы передарить его.
Когда пришла вторая смена и все готовы были отметиться о выходе на работу, Дебора заглянула к себе в кубик и удивилась, обнаружив там большой сверток. Удивилась искренне, судя по голосу.
– Кто бы ты ни был, тайный Санта, – огляделась она, – не стоило…
Девон, следя за ней, наклонился к Майли и прошептал:
– Приготовься.
Он прошептал:
– Сейчас будет взрыв.
Дебора с трудом подняла сверток и опустила его на стол с глухим стуком, словно внутри лежал кирпич. Или замороженная индейка. На открытке печатными буквами было написано: «Счастливого Рождества, Шейлок[56]. Съешь меня!» Внутри оказалась банка свиной тушенки.
Одновременно Латрей вскрыл конверт, внутри которого обнаружился подарочный сертификат «Кей-эф-си». Латрей, стиснув зубы, обвел присутствующих холодным взглядом.
К тому времени уже и Тейлор нашел у себя в закутке сверток – его просто невозможно было не заметить. Внешне он походил на завернутую в оберточную бумагу бейсбольную биту. Однако на деле это была говяжья сырокопченая колбаса, одно из гастрономических чудовищ, что продаются по заниженной цене наряду с сырными головами и копченым мясом. На открытке было написано: «Тейлору от Санты. Уверен, ты глотал колбасу калибром и покрупнее!»
Девон приготовился – только виноватый будет знать, на кого наброситься с обвинениями. Правда, все выглядели потерянными. Клара захныкала: пока никто не видел, она дрожащими руками вскрыла передаренный макаронный портрет и сквозь слезы взглянула на Майли.
– Я знаю, это ты, – прохныкала она. – Знаю, зачем ты так. Ты срываешь Рождество!
Взгляды присутствующих обратились к Майли.
Отвечая, стесняться она не стала. Голос ее полнился возмущением. Это был голос человека затравленного, доведенного до ручки.
– Это я-то Рождество срываю?! – Кривя от возмущения губы, она дрожащей рукой указала по очереди на Дебору, Латрея и Тейлора. – Я его спасти пытаюсь!.. Зато один из вас шлет людям грязную помадку.
На самом деле, сколько Девон ни тестировал помадку – на фекальные бактерии, ВИЧ, следы семени, хламидии и гонококки, – результаты получались негативные, либо неопределенные, однако Майли перешла в глухую оборону. Она прокричала:
– Один из вас меня донимает… шлет пошлую, оскорбительную, отвратительную… мерзость.
Трое подозреваемых переглянулись, смутившись еще сильнее. Все смотрели на них с отвращением. Майли Берк себя спасла, заняв позицию морального превосходства. Девон рядом с ней улыбался от уха до уха.
В комнате сделалось, как никогда, тихо. Стало даже слышно, как в торговых залах звучат рождественские мелодии. Клара тем временем успокоилась. Взглянула на макаронную мозаику и прошептала:
– Две недели. – Показала ее всем собравшимся. – Я никого не хотела обидеть. Я же старалась, как могла. Это я связала шапочку, которую ты мне передарила. Я приготовила помадку.
Тот момент по-прежнему у всех на устах, и администратор на этом месте всегда умолкает. Чтобы люди услышали в отдалении музыку, звучавшую в те предпраздничные дни. Услышали, как покойный Бинг Кросби воет о мире во всем мире и любви к людям. Как на заднем фоне пищит хор ангельских голосочков. Администратор смотрит на стену над микроволновкой, и взгляды сотрудников обращаются в ту же сторону. А там висит, точно икона, потрет: маленькие кривые глазки, зубы как клубок червей – все, что осталось от Майли Берк.
Столько лет прошло, а продавцы-консультанты по-прежнему любят эту историю. Длинный и нелепый анекдот – про помадку и Майли Берк, Девона и банку свиной тушенки. Очень важно помнить все детали, не упустить ни одной. Особенно в конце.
Дебора сняла бриллиантовый браслет и отдала его Кларе.
Читать бесплатно другие книги:
