Сочини что-нибудь Паланик Чак

Почему Трубкозуб не полетел на Луну[39]

Еще, наверное, в другой жизни, когда Петушок едва дотягивал до цыпленка, он играл с друзьями в шахматы. Ученики пятого класса, Петушок, Кролик и Трубкозуб, на перемене сидели по-турецки за шахматной доской в дальнем тихом уголке игровой площадки. Трубкозуб сходил ладьей, готовя очевидную западню, и Петушок съел его слона. Сказал:

– Шах.

Доску накрыла огромная тень. Тень размером с целый мир. Кто-то растоптал пешки, разметал коней и смял доску – подарок Петушку на десятый день рождения. Петушок принес ее в футляре на замочках и с ручкой. С таким портфелем, мечтал Петушок, он будет ходить на работу, когда станет юристом – по делам об интеллектуальной собственности (желательно, в сфере индустрии развлечений). Изготовленный из искусственной кожи, футляр имел даже золотой оттиск в виде инициалов Петушка. Это был подарок от папы с мамой. Трубкозуб в душе уже праздновал победу, но вот доску помяли и порвали. Маленького короля из черного пластика и белые пешки раскидали… Посреди побоища стоял Бородавочник.

С диким боевым кличем он прыгнул на Петушка, коленями встал ему на грудь.

Кролик и Трубкозуб отползли, радуясь, что в кои-то веки бьют не их. Узловатыми кулаками Бородавочник сбил очки с Петушка, коленями продавил тонкие ребра. Из носа и разбитых губ хлестала кровь. Петушок катался по земле, и в спину ему впивались фигурки: кони, башнеобразные ладьи… Он захныкал.

Вдали раздался пронзительный свист, и Бородавочник мигом исчез, словно и не было его вовсе. Очки Петушка лишились одной линзы, петля на дужке лопнула. Глядя на грязный и разбросанный шахматный набор, Петушок устыдился. Он так сильно любил эту игру – и под взглядами притихших Кролика и Трубкозуба доломал что осталось. Обливаясь слезами и кровью, распинал коней и королев. Униженный, яростно затоптал собственные золотые инициалы на портфеле.

– Сраная, вонючая фигня для сосунков и неженок!

Смущенные, Трубкозуб и Кролик друга понимали прекрасно. Они усердно занимались и ради дополнительных баллов читали внеклассную литературу. Втроем получали высочайшие оценки, и уже в пятом классе им светило блестящее будущее: Петушок – юрист, Кролик – нейрохирург, Трубкозуб – ракетчик. Среди сверстников они были самыми мелкими, зато учителя их обожали. Особенно мисс Скотт, молодая и красивая, собиравшая длинные черные волосы в «хвост» на затылке. Все трое были из приличных семей, где царили любовь и уважение. Само собой, трех друзей постоянно били задиры.

Хуже того, в школе соблюдали политику нетерпимости к насилию: наказание получали все участники драки – принудительное отстранение от занятий. Для задиры это значило неделю дополнительных каникул, а вот для жертвы – отставание по учебе. Поэтому когда мисс Скотт подбежала к Петушку, он вытер кровь и слезы черной от синяков рукой и сказал:

– Мы в салки играли. Я врезался в дерево.

Когда он вернулся из медпункта, где медсестра промыла и заклеила пластырем раны, пятиклассницы смотрели на него и хихикали, прикрываясь ладошками. Колибри шепнула Ласточке: мол, глянь, какие синяки! И зуб выбитый! Обе закатили глаза. Петушок сел за парту и сказал себе:

– Зато по тестам ты гений.

Кролик и Трубкозуб избегали его взгляда, а он нагнулся к ним через проход между партами и сказал:

– Надо разработать схему, как подавать себя.

После урока чтения была математика. Понедельник перешел в среду: чтение и правописание. Заживали царапины, но не самолюбие Петушка. Ближе к концу словарного диктанта Петушок поймал на себе злобный взгляд: как раз когда начинал прописывать слово «ровесник». Бородавочник скалил зубы и потирал кулак о ладонь. Испугавшись, Петушок нечаянно написал «ровестник» и так уступил победу Дельфину. В тот же день, стоило мисс Скотт уйти в учебную часть за мелом, Бородавочник треснул Дельфина словарем по затылку. Да так, что все в классе вздрогнули.

И тут Петушка озарило.

По дороге домой он обратился к Кролику и Трубкозубу:

– Послушайте, друзья. У меня созрел план спасения.

Простой и гениальный план. Кролик и Трубкозуб согласились, что затея и правда блестящая.

На следующий день мисс Скотт вызвала Петушка к доске и попросила в столбик умножить 34 на 3. Он долго возился, исписав полдоски, и в конце концов у него получилось 97. Мисс Скотт попросила заново решить пример, и Петушок выдал 91. Обеспокоенно взглянув на Петушка, учительница отпустила его на место. Когда пример попросили решить Кролика, у него получилось 204. У Трубкозуба – 188. На контрольном тесте по обществоведению Кролик назвал столицей Финляндии Афины, Трубкозуб – Данию, а Петушок – Калифорнийский залив.

После занятий мисс Скотт велела им задержаться. Поинтересовалась: все ли хорошо дома, не кричат ли на них папы и мамы? Друзья лишь молча ели глазами ее упругие локоны и румяные щеки.

Спустя несколько недель Трубкозуб уже не мог написать свое имя, Кролик – внятно продекламировать «Свети, свети, звездочка». Когда пришла очередь Петушка читать вслух «Домик на берегу Плам-Крик», он запнулся на слове «гермафродит». За тест по истории все трое схлопотали по единице, тогда как даже Бородавочник получил тройку. Зато на переменах никто их не бил.

Единица – прямая и стойкая, ее не согнуть.

Забив на математику, чтение и географию, Петушок с друзьями удвоили усилия. Перестали мыться и приходили в школу чумазыми. Начхав на гражданскую ответственность, притворялись, будто не замечают регулировщика на перекрестках. Намеренно горбились, забыв об осанке. Они завалили каждый предмет.

План Петушка работал просто замечательно. Он предложил не просто остаться на второй год, а остаться два, три, четыре раза. Пусть Бородавочник и остальные задиры перейдут в шестой, седьмой класс. За несколько лет Петушок, Кролик и Трубкозуб подрастут и станут самыми крупными и сильными среди пятиклашек. Остаток школьных лет они будут старостами, капитанами команд. Их выберут королями выпускного балла. На их стороне окажутся сила мышц и ловкость, опыт бывших неудачников. И еще – несколько лет внимания заботливой мисс Скотт.

На второй год оставаться стремно лишь в одиночку.

В день, когда они провалили словарный диктант – и звук от удара словарем по голове Дельфина еще звенел в ушах, – все трое поплевали на ладони и поклялись остаться на второй год вместе, втроем. Успеха они добьются лишь сообща. Никто про это знать не должен. Кролик даже придумал имя их обществу: второгодский клуб.

– Первое правило второгодского клуба, – сказал Трубкозуб, – никому не говорить о второгодском клубе.

Претворить план в жизнь оказалось трудней, чем поначалу рассчитывали. Во-первых, пришлось отказаться от похвал. Ломка была просто ужасной, однако если кому-то из друзей сильно хотелось поэкспериментировать на уроке химии или перечитать «Государство» Платона, он должен был тут же позвонить другим и попросить поддержки, пока не пройдут неприятные симптомы и искушение. Часы перед телевизором помогали неплохо, но дурно влияли на мозг. Слава богу, легкий способ нашел Трубкозуб: как-то утром по пути в школу он свернул в переулок и позвал за собой Кролика с Петушком. Оглядевшись и убедившись, что никто их не видит, достал из кармана куртки мятый бумажный пакет. Развернув его, показал тюбик клея для сборки моделей самолетиков.

Выдавил содержимое тюбика – тягучую ленту молочного цвета – в пакетик и следом бросил пустой сосуд. Отупеть – не значит мусорить где попало! Трубкозуб зарылся в пакет нижней половиной лица и, глядя на друзей, принялся глубоко вдыхать пары клея. Затягивался он сильно, пакетик складывался подобно бумажному шарику. Наконец, когда глаза у Трубкозуба остекленели, он передал пакет Петушку.

Пахло размякшими, тронутыми гнильцой бананами, зато эффект был потрясный! Члены второгодского клуба стали не просто вести себя как тупые – они отупели буквально! Действие клеевого метода – как они его окрестили – продлилось недолго, однако в это время Кролик не мог даже карандаш в руке удержать. Трубкозуб уснул прямо за партой и обмочился. Петушок предложил стянуть водки у предков; спирт и клей подарили друзьям такое глубокое отупение, на какое они и рассчитывать не могли. К Рождеству их отправили на дополнительные занятия по чтению, а к Пасхе они уже были не в состоянии самостоятельно зашнуровать ботинки.

Мисс Скотт, такая милая и заботливая, не оставляла их и хвалила, если они хотя бы умудрялись раскрыть комиксы. Не успели зажить синяки на лице Петушка, а она все допытывалась:

– Расскажи, как ты ударился.

Перехватив Трубкозуба, она спросила его:

– Как поранился Петушок?

Друзья заранее не придумали легенду, и тут даже клей не помог. Петушок сказал, что свалился с горки на игровой площадке. Кролик – что его опрокинули во время игры в футбол. Мисс Скотт отвела Петушка в учебную часть, где медсестра трижды сфотографировала их вместе; мисс Скотт обняла его плечи. Разбитые губы саднили, но Петушок улыбнулся от уха до уха, прямо в камеру. Ведь он был влюблен.

Больше никто их не бил, никто не тыкал пальцем. Никто даже не смотрел на них. Петушок по-прежнему мечтал поступить на юриста. Он бы успешно сдал все экзамены и яростно отстаивал в судах поруганные права клиентов. Наверное, школа отправила родителям предупредительное письмо – вместо отчета об успеваемости, – потому что однажды родители после ужина не отпустили его из-за стола. Отец, глубоко вздохнув, спросил:

– Итак, в чем дело, уважаемый?

Зазвонил телефон на кухне, и мать Петушка вышла. Взяла трубку и поздоровалась: «Добрый вечер». Голос ее внезапно стал очень спокойным.

– Секундочку, пожалуйста, – попросила она и прижала трубку к груди, будто накрыв ею сердце и произнося клятву верности. – Это Бобер.

Выслушав собеседника, отец ответил:

– Как ваш главный юрисконсульт советую немедленно избавиться от сыра…

Присев за стол, мать взглянула на Петушка покрасневшими глазами.

– Дело вовсе не в оценках. – Она закусила нижнюю губу. – Мы любим тебя несмотря ни на что.

– Какая-то сальмонелла испортит вам репутацию, – продолжал отец. – Вам припишут бездействие, и плакала тогда компенсация.

Положив трубку, он вернулся в столовую. Понадобились все навыки отупения, чтобы не понять озабоченность отца, но тут родитель сказал: никакого телевизора, пока ситуация с оценками не исправится. А еще – никаких телефонных привилегий. И в довершение – никаких развлечений. Отныне Петушок, Трубкозуб и Кролик спали в пустых комнатах, без ярких постеров и даже без радио, дабы ничто не отвлекало их от занятий.

Как-то в пятницу после уроков мисс Скотт попросила Петушка рассказать, в чем же дело. Почему он скатился на самое дно успеваемости? В ее голосе звучала такая грусть, что Петушок расплакался. Плакал он так же сильно, как в тот день, когда его избил Бородавочник. Видеть страдальческое выражение на лице мисс Скотт оказалось так же больно, как получать тумаки. Петушок плакал, пока из носа не потекла кровь, а вокруг глаз не залегли круги как у Енота. Но даже когда мисс Скотт сама расплакалась и обняла его, он только и выдавил:

– Не могу сказать. Я дал слово.

В понедельник судья по семейным делам выпустил постановление: Петушка отправить в приют вплоть до особого решения комитета по соцзащите. В среду в интернат переселились и Трубкозуб с Кроликом.

Петушок сказал себе:

– Эти испытания временные, скоро закончатся. – Полагаясь на товарищей, он сказал им: – Временные трудности стоят нашего славного будущего.

Им помогала прекрасная мисс Скотт. Через пару лет они станут королями в школе, самыми крупными и умными ребятами: будут заправлять в ее коридорах и на игровой площадке. Они страдают, чтобы потом никто не смел задирать их меньших товарищей-одноклассников.

Когда-нибудь Петушок станет юристом, Кролик – нейрохирургом, а Трубкозуб – ракетчиком. Они купят родителям по особняку типа загородного клуба и по частному самолету. Расскажут о тайном сговоре, о второгодском клубе, и все дружно посмеются. Родители полюбят их еще больше, восхитятся смекалкой и упорством, несвойственным пятиклашкам.

Помогал и клей. Стоило хорошенько нанюхаться, и разум фырчал и шипел, как горящий кусок пластмассы. Петушок дышал усердно, пока под кожей не начинали бегать жуки. Он даже мысли окружающих слышал! В субботу Петушок нашел себе развлечение: проследил за Трубкозубом, отстав на пару кварталов, укрываясь за живой изгородью, в тени и за мусорными баками… И так до самой публичной библиотеки. Друг шмыгнул в дверь, и кровь у Петушка закипела от гнева. Он сказал себе: Трубкозуб задумал предательство. Выполняет задания ради дополнительных баллов, чтобы в конце года перейти в шестой класс. Бросит нас с Кроликом на посмеяние всем!

Петушок решил рассказать об измене Кролику, однако нигде не смог его найти: смотрел и в интернате, и в переулке за мусоркой при школе… Тут в изъеденный клеем мозг закралось страшное подозрение, но Петушок отмел его. Когда же уверенность пересилила страх, он отправился в Музей естественной истории. Там, в павильоне, посвященном Древнему Египту, он и нашел Кролика. Тот делал заметки в блокноте!

Петушка бросили. Ему одному оставаться на второй год. Товарищи, с которыми он пережил столько обид, оказались предателями. Какая подлость! Их эгоизм обречет следующие поколения пятиклассников на тот же цикл унижения и страданий. Быстро же они все позабыли!.. Ничего, Петушок им напомнит.

В понедельник он наклонился к друзьям через проход между партами и сказал:

– Ну что, друзья мои, нюхнем клейку в обед?

Те согласились как ни в чем не бывало. И вот, когда вся троица собралась в переулке, Петух налил клею в пакетик и щедро предложил Кролику и Трубкозубу надышаться первыми. Когда друзья наконец упоролись и стояли, выпучив глаза и роняя слюну, он открыто напал на них:

– Я вас разоблачил! – Петушок прыгнул на беспомощных Кролика с Трубкозубом. Одного принялся молотить кулаками, другого – коленями. – Библиотека, значит?! Музей?! А ну-ка, объяснитесь!

Ядовитые пары лишили друзей воли, и Петушок мутузил их, не встречая сопротивления.

После обеда мисс Скотт чуть не расплакалась при виде сломанного носа Трубкозуба и порванных ушей Кролика. Друзья уселись за парты и попросили ее не волноваться.

– Я упал с лестницы, – отмазался Трубкозуб. – Цена за невнимание к другим.

– Я просто неуклюжий, – сказал Кролик. – Уши – малая плата за блестящее будущее.

Для верности Петушок попросил мисс Скотт: пусть их троих определят в один интернат. Мисс Скотт похлопотала, и вот Петушок, Трубкозуб и Кролик уже делили одну спальню, одну ванну и один бумажный пакетик. Больше никто не испытывал искушения отправиться в музей или библиотеку. Повесив на стену календарь, друзья стали зачеркивать оставшиеся до конца учебного года дни. Они забыли разницу между штатами Айдахо, Айова и Огайо. Забыли разницу между «отвратительный» и «отталкивающий». Титанических трудов стоило не реализовать свой огромный потенциал, но они храбро приняли вызов. Старались. В летней школе пришлось прилагать куда больше усилий, чтобы вообще не пытаться ничего сделать.

В последний день летней школы мисс Скотт открыла ящики стола и достала из них фотографии, подарки на память, сувениры, сложила их в картонную коробку. Посмотрела на трех друзей, кроме которых больше никого в классе не было, и сказала:

– Буду скучать.

– Мы не справились с тем, чтобы не справиться, – пробормотал Петушок. Несмотря на худшие показатели, их все равно перевели в шестой класс. Они поплатились престижем, семьями, временем, а в итоге их отправят в следующий класс, где они останутся на самой нижней ступени. Какая подлость! В тот момент гнев пересилил любовь к учительнице. Если бы она их любила, то ни за что бы не перевела в шестой класс. Петушок сразу понял: мисс Скотт просто решила сбагрить их другому учителю, избавиться от проблемы. Кровь прилила к лицу, Петушок весь обратился в стиснутый кулак злобы.

– Ах ты сука! – проорал он.

Трубкозуб, Кролик, мисс Скотт – все уставились на него.

– Разве можно переводить нас в шестой класс?! – возмутился Петушок. – И это называется образованием?

Из огромной любви к мисс Скотт он выбежал к ней и сбил на пол коробку. Разметал по полу фотографии и сувениры, принялся топтать их, крича при этом:

– Сраная, вонючая фигня для слабаков и неженок!

Растоптав и испортив все, Петух отдышался. Вспотевший, он ждал, что скажет учительница.

Мисс Скотт не заплакала. Не заплакал никто.

– Ты в шестой класс не идешь, – сказала мисс Скотт, даже не делая попыток собрать разбросанные по полу сувениры. Сняла со спинки стула плащ и надела его. Застегнулась. Достала из ящика картотечного шкафа сумочку. – Я приложила все усилия, но трое моих учеников провалились, – сказала она, вынимая из сумочки связку ключей. – Я потеряла работу.

Оставив учиненный Петушком бардак на полу, она вышла в коридор, навсегда покинула их жизни.

Вместо того чтобы открыть для себя прелести шестого класса, Петушок, Кролик и Трубкозуб открыли для себя марихуану. Они здорово наловчились в тупизне, и второй год прошел куда легче. Они так и не запомнили имя нового учителя. Вернулись к родителям. Они упорно шли к цели.

Еще через год ребята открыли для себя болеутоляющие. Двенадцатилетними дылдами возвышались они среди одноклассников. Никто не считал их героями; никто не питал к ним даже капельки уважения, а когда на словарном диктанте Петушок написал «ровестник», Гну захихикал. На перемене Петушок, Кролик и Трубкозуб нашли на площадке Гну и по очереди избили его до крови и слез. Само собой, Гну никому не рассказал бы о драке, а если бы и рассказал… что с того? Трое друзей уже не боялись отстранения, и дабы укрепиться в достигнутой тупости, нашли укромный уголок и выкурили косяк. Попыхивая травкой, они смеялись и делились мечтами: кто что купит, когда станет богатым. Петушок растянулся на травке, и что-то кольнуло его в спину. Небольшая пластмассовая фигурка с короной на голове, вроде знакомая… Петушок так и не вспомнил, для чего она. Показал фигурку друзьям, но те лишь покачали головами. Кролик облизнул ее, попробовал на зуб и сделал вывод: сделана фигурка из черной пластмассы. Трубкозуб предложил поджечь ее и даже достал кухонную спичку. Корона занялась тлеющим синеватым пламенем; запахло палеными фекалиями и волосами. От странной фигурки потянулась струйка едкого дыма, которую друзья тут же поспешили вдохнуть.

Апорт![40]

Хэнк переносит вес на заднюю ногу. Низко приседает, откидывается назад. Выдох, и загруженная нога выпрямляется – резко, будто выстреливает. Разворот в пояснице, и одно плечо выбрасывается вперед. Следом идет локоть. Локоть выкидывает кисть. Описав дугу, рука хлещет по воздуху, точно кнут. Работает каждый мускул; и в тот момент, когда Хэнк готов упасть лицом вниз, пальцы выпускают теннисный мяч. Ярко-желтый, он летит как пушечное ядро, исчезает в небе; взмывает по дуге к самому солнцу.

Хэнк подает как настоящий мужик. Лабрадор-ретривер Дженни кидается вперед черной молнией, мелькает меж надгробных камней, спешит назад и, виляя хвостом, бросает мячик мне под ноги.

Я же кидаю мяч только пальцами. Ну, может, еще и запястье включаю. Запястья у меня хилые. Никто не учил меня кидать мяч; он ударяется в первый ряд могильных камней, рикошетит от мавзолея, катится по траве и исчезает за эпитафией. Хэнк смотрит себе под ноги и, покачав головой, с кривой ухмылкой говорит:

– Отличный бросок.

Отхаркивает мокроту и сплевывает мне под босые ноги.

Собака Дженни – наполовину черный лабрадор, наполовину тупая шавка – смотрит на Дженни. Дженни смотрит на Хэнка, а Хэнк – на меня.

– Чего ждешь, пацан? – спрашивает он. – Пойди да принеси.

Хэнк кивает в сторону могильных камней. Он обращается ко мне так же, как Дженни – к своей шавке.

Дженни накручивает на пальцы прядку и смотрит на пустую парковку – там только машина Хэнка.

– Честное слово, мы подождем, – обещает Дженни. Солнце просвечивает ее юбку насквозь – под ней только трусики.

В переднем ряду даты на могильных камнях ограничиваются 1880-ми, значит, мячик приземлился где-то в районе 1930-х. Хэнк сумел добросить его аж до сраных пилигримов с борта сраной «Мэйфлауэр».

Делаю первый шаг и тут же чувствую под ногой что-то теплое, вязкое. Наступил в плевок Хэнка. Вытираю стопу о траву. Начинаю подниматься на холмик с могилами, где из земли торчат букетики искусственных роз, и слышу за спиной смех Дженни. Подергиваются на ветру миниатюрные звездно-полосатые флаги. Черный лабрадор забегает вперед, обнюхивает бурые пятачки жухлой травы и метит землю. За рядом могил 1870-х мячика нет, нет его и за рядом 1860-х. Кругом даты, имена мертвых. Кругом возлюбленные мужья, желанные жены, обожаемые отцы и матери. Имена протянулись насколько хватает глаз; армия покойников лежит у меня под ногами, и собака Дженни мочится прямо на них.

Еще шаг, и земля взрывается: из-под стриженой травы мне на рубашку и джинсы бьет фонтан. Прямо мина-ловушка с начинкой из ледяного холода… Это заработала форсунка оросителя; я мокрый с головы до пят. За спиной слышу смех: Хэнк и Дженни хохочут так сильно, что падают друг на друга. Одежда липнет к телу Дженни, видны очертания титек и кустика между ног. Дженни и Хэнк падают на траву, не размыкая объятий. Стоит их губам встретиться, как смех обрывается.

Мертвые поссали на нас. Я ощутил холодное прикосновение смерти.

Тупой лабрадор Дженни пытается схватить зубами струю воды, запоздало набрасывается на распылитель, но тот успевает нырнуть в землю. С футболки у меня капает. Струи стекают с мокрой мочалки волос. Джинсы жесткие и тяжелые, как бетон.

Мячик лежит в двух могилах от меня, у подножья надгробия – чистого, даже не покрытого пылью и мхом. На новенькой гранитной плите высечены слова: «Возлюбленный муж. Кэмерон Хэмиш» и еще даты жизни и смерти. Указав на мяч, приказываю собаке: «Апорт!» Лабрадор кидается к мячику, обнюхивает его, рычит и возвращается с пустыми зубами. Подхожу к могиле сам и, подобрав мяч, говорю:

– Прости за беспокойство, Кэмерон. Можешь дальше кормить червей.

Тупая собака.

Оборачиваюсь и уже хочу бросить мяч Дженни, но на склоне пусто. Ни Дженни, ни Хэнка, ни машины. Осталась лишь черная лужа масла да цепочка влажных следов.

Размахнувшись, со всей силы бросаю мяч туда, где сплюнул Хэнк. Говорю собаке:

– Апорт!

Она лишь молча смотрит на меня. Спускаюсь с холма, попутно оттирая испачканную в слизи ногу, и вдруг снова наступаю на теплое. В лужу собачьей ссанины. Земля под ногами грубая, мертвая. Поднимаю взгляд, а мячик – рядом, будто закатился на холмик. На кладбище никого, ничего, кроме тысяч надгробий с именами покойных.

Снова бросаю мяч вниз и говорю собаке:

– Апорт!

Собака молча смотрит на меня, а мячик катится назад, вверх по холму. Возвращается, сам.

Царапины и шишку на одной ноге жжет, в пальцах другой застыла вспененная серая слизь. Обувка осталась у Хэнка на заднем сиденье. Уехала. Дженни сбежала, и я остался нянчиться с ее тупой шавкой.

Спускаясь, по очереди оттираю ноги о газон. Оставляю за собой след из дорожек в траве до самой парковки.

Собака теперь и близко не смеет подойти к мячику. На парковке я останавливаюсь рядом с лужицей масла из картера. Поднимаю мяч и снова кидаю прочь от себя, со всей силой. Мячик катится обратно, описывая круги на горячей бетонке. Не свожу с него глаз, поворачиваясь, пока голова не начинает кружиться. Наконец он останавливается, и я бросаю его. Мячик дает кругаля, нарушая закон физики, – идет против наклона, вопреки тяготению. Попадает прямиком в лужу масла. Черный, катается от меня на расстоянии шага. Елозит туда-сюда по асфальту: то подпрыгнет, то вернется по своему же следу; оставляет черные завитки на серой бетонке. Черный, круглый, как точка в конце предложения, как точка под чертой восклицательного знака, он наконец замирает.

Тупой лабрадор встряхивается. В меня летят брызги: грязь, пот и вода. Ну вот, я еще и пропах мокрой псиной.

Лоснящийся след мячика складывается в буквы, в слова курсивом:

Прошу, помоги!

Мячик снова окунается в масло и дописывает витиеватым почерком:

Спаси ее.

Приседаю, чтобы поднять мяч, а он возьми да и отскочи в сторону. Снова тянусь за ним, он опять отскакивает – бежит к краю парковки. Иду за ним; замирает на дороге, будто приклеенный. Уводит меня прочь от кладбища. Ступни жжет, и я перепрыгиваю с ноги на ногу. Мяч ведет дальше, вниз по дороге, оставляя черный след в никуда. Лабрадор бежит за мной. Мимо проезжает патрульная машина, не останавливается. Мячик допрыгивает до знака «стоп», там, где кладбищенская дорога упирается в дорогу окружную, останавливается и ждет меня. С каждым прыжком оставляет на земле все меньше масла. Я уже почти ничего не чувствую, так меня захватил вид невозможного. За нами следует машина, едет медленно, ползет с моей скоростью. Гудит клаксон, и я оборачиваюсь. За рулем сидит Хэнк, рядом с ним – Дженни. Она открывает окно и высовывается наружу. Ее длинные волосы метут по дверце.

Дженни кричит:

– С ума сошел? Упоролся?

Она достает с заднего сиденья мою обувку и просовывает мне.

– Бога ради, на ноги свои глянь…

С каждым шагом я оставляю за собой кровавый след, и с каждым разом крови чуть больше. Цепочка бурых следов тянется от самой парковки. Оказывается, я стою в красной лужице; я не замечал острого гравия и осколков стекла.

Мячик ждет впереди, совсем близко.

Хэнк открывает заднюю дверь.

– Полезай в машину, – говорит он. – Живо, бля, в машину!

Дженни бросает мне теннисные туфли, и те падают на гравийную обочину, где-то на полпути между нами. Язычки наружу, шнурки спутались.

Ноги у меня почернели, как копыта, как церковные тапки, покрылись коркой запекшейся крови и грязи, а я тупо указываю на грязный теннисный мячик… вокруг меня жужжат черные мухи… Мячик не движется, не скачет, никуда не ведет, застыл у края бетонки, где растет ширица.

Хэнк ударяет по рулю, оглушив меня ревом клаксона. Второй гудок звучит столь же громко и эхом уходит к горизонту. Звук разлетается над полями сахарной свеклы, надо мной, над машиной. Под капотом ревет мотор, стучат кулачки и толкатели. Дженни снова высовывается из окна, просит:

– Не зли его.

Она говорит:

– Сядь в машину.

Мимо проносится черная молния – лабрадор шмыгнул в открытую дверцу. Хэнк захлопнул ее и сильно вывернул руль. Дает по газам, и старенькая машина, гремя щебенкой в колесных нишах, делает разворот по широкой дуге. Рука Дженни так и торчит из окна. Машина оставляет за собой дымящиеся следы паленой резины.

Провожая ее взглядом, нагибаюсь подобрать туфли, и тут – шмяк! – что-то бьет меня прямо в затылок. Потирая черепушку, оборачиваюсь и вижу: мячик ожил и скачет дальше, в сторону, противоположную той, в которой скрылась машина.

Присев обуться и зашнуроваться, кричу ему:

– Погоди!

Мячик спешит себе дальше.

Бегу за ним и ору:

– Стой!

Мячик скачет и скачет, несется вперед гигантскими прыжками. У знака «стоп» на Фишер-роуд подскакивает и, не успев коснуться земли, будто выстреливает вправо. Вот так взял и свернул вправо, прямо в воздухе, и поскакал вниз по Фишер-роуд. Мимо свалки машин, где поворот на Миллер-роуд; там он берет влево на Тернер-роуд и скачет вдоль берега Скиннер-Крик, против течения. Держась на открытой местности, пропитанный маслом, обвалянный в пыли, мячик едва не летит, поднимая облачка пыли всякий раз, как ударяется оземь.

Наконец две старые колеи от колес сворачивают с дороги в заросли бурьяна, и мячик идет за ними. Катится вдоль одной из канавок в земле, обтекая особенно крупные лужи и рытвины. Шнурки болтаются и хлещут мне по лодыжкам. Задыхаюсь, бреду за ним следом, теряю из виду в высокой траве. Наконец вижу снова – он подлетает, прыгает на одном месте. Бегу к нему, и за мной – мухи. Дождавшись меня, мячик катится вдоль колеи в тополиную рощу.

Стипендию мне давать никто не торопится. Особенно после того, как мистер Локард влепил мне три больших жирных двойбаса по алгебре, геометрии и физике. Однако я почти на сто процентов уверен, что мячик сам по себе не может катиться вверх по склону холма. Ни один теннисный мяч не может упасть на землю и замереть, а потом вдруг взять и подпрыгнуть. Я, конечно, не успел выучить про инерцию и кинетическую энергию, однако мяч не может вылетать из ниоткуда и бить меня в лоб – всякий раз, стоит мне зазеваться.

У границы рощи останавливаюсь, жду, пока глаза привыкнут к темноте. Остановился-то ненадолго, но тут – шмяк! – снова удар по лбу. Кожа на лице жирная и воняет моторным маслом. Машинально вскидываю руки, словно спешу отбиться от шершня, быстрого и неуловимого. Впустую рассекаю воздух, а мячик тем временем скачет дальше.

Мяч скачет и скачет в сторону берега и наконец останавливается меж разлапистых корней тополя. Стоит подбежать, и он подпрыгивает мне до колена, потом выше – до пояса. Затем еще выше – до плеча, головы… и всякий раз приземляется в одной точке, выдалбливая лунку. Вот он уже подлетает до самых листьев в кроне дерева, где его не поймать, а в грунте под корнями образуется ямка.

Пение птиц – сорок – умолкает. Даже комары и слепни и те не жужжат. Слышно только, как стучат мячик о землю да сердце у меня в груди. Оба стука постепенно учащаются.

Раздается металлический звон. Не резкий, а скорее глухой, как будто бейсбольный мяч врезался в водосточную трубу на доме старика мистера Ллойда; или как если бы камень упал на крышу машины, припаркованной где-нибудь в укромном местечке. Мяч ударяет в землю – сильно, точно его притянуло магнитом, – и откатывается в сторону. В ямке блестит что-то желтое. Кусок латуни, наверное. Крышка для банки с маринадами на зиму.

Тут уж подсказок от мячиков мне не надо. Принимаюсь откапывать банку, руками выгребая влажную землю. Мячик ждет в стороне, пока я вытащу из грязи стеклянный сосуд размером с репу-чемпион. Она такая чумазая, что не видно содержимого.

Плюю на нее, плюю и футболкой – все еще влажной от воды и пота – пытаюсь оттереть грязь. Крышка прикипела, заржавлена и сидит намертво. Постепенно внутри проглядывает нечто золотое. Это монеты – с орлами и профилями давно почивших президентов. Такие монетки лежат на другом конце радуги… если веришь в подобную хрень. У меня на руках банка емкостью в кварту, полная золотых монет. Их так много, что они даже не бряцают, не перекатываются. Сияя, как кольцо с бриллиантом, я поведу Дженни скупать все магазины. Прямо сейчас, у меня в руках… шмяк!

Яркое золото сменяется искрами и вонью моторного масла.

Чувствую запах железа. То есть крови. Мне расквасило нос.

Теннисный мячик бьет меня в морду, злой, точно шершень. Заслоняюсь от него банкой, а руки гудят от натуги – золото, оно ведь тяжелое! Кровь хлещет из носа. Ногой цепляюсь за корень и падаю в воду. В скаутах учат: если напали осы, прячься в воде. Вот я и ныряю.

Из-под воды вижу, как мячик плывет по поверхности, между мною и небом. Увесистая банка надежно держит меня на каменистом дне. Я успел хорошенько вдохнуть и наполнить легкие и вот иду вверх по течению, отрезанный от воздуха и от солнца. Иду к мелководью, и когда в груди начинает жечь, а мячика уже не видно поблизости, выныриваю. Делаю резкий глубокий вдох и снова ныряю. Мяч отнесло где-то на полмили, но вот он, подпрыгивая на волнах, несется обратно, идет по моему кровавому следу.

Когда в легких снова начинает жечь, я по пояс встаю из воды и бреду к берегу. Стараюсь как можно меньше шуметь. Шмыгаю носом, втягивая кровь. Оглядываюсь через плечо и что же я вижу: мячик медленно идет против течения, словно кряква, что загребает перепончатыми лапками.

Невозможно! Что бы сказал сэр Исаак Ньютон?

Отягощенный золотом, кое-как выбираюсь на берег. Хлюпая водой в туфлях, припускаю бегом к лесу.

Оскальзываюсь в грязи. Из-за золота меня мотает из стороны в сторону. В груди болит, давит. Если упаду, банка лопнет, и осколки вонзятся мне в глаза и в сердце. Умру на месте, мордой в грязи, крови и золоте вперемешку с битым стеклом. Позади теннисный мячик несется сквозь рощу, ломая на лету ветки и срывая листья. Свистит, что твои пули в кино про войну во Вьетнаме.

Мячу до меня остается один скачок, наверное, и тут я припадаю к земле. Прячу банку в мягкое месиво корней поваленного тополя. В земляную пещерку. Золото, мое золото – скрою! Мяч, похоже, не видел этого, потому что продолжает нестись за мной. Я ломлюсь через заросли ежевики; из-под ног бьют фонтанчики мутной воды, и вот наконец я н Тернер-роуд. Взрываю подошвами гравий, и с каждым длинным шагом от меня летят брызги: вода из кладбищенского оросителя, собачья ссанина, вода Скиннер-Крик, мой собственный пот. Штанины, жесткие от налипшей грязи, трут ноги. Сам задыхаюсь, готов вывернуться наизнанку, оставить тут похожие на шары бабл-гама кишки.

Что-то бьет в спину – как раз когда я завис в воздухе, когда обе ноги оторваны от земли. Меня кидает вперед, и стоит восстановить равновесие – снова удар! Третий раз – между лопаток, точнехонько, очень сильно, аж выгибаюсь. Потом по затылку. Еще раз, по прямой, тютелька в тютельку в голову. Будто чемпион подает. Пахнет маслом. Из глаз сыплют искры, кометы. Меня пригибает к земле.

С трудом втягиваю воздух, глаза заливает пот, ноги заплетаются, и тут опять – удар по затылку. Получив ускорение, лечу вперед, падаю. Вспахав локтями гравий, лицом и коленями зарываюсь в пыль. На зубах скрипит. Меня бьют по ребрам, по почкам, заставляя вертеться ужом. Бьют сильно, чуть не ломая мне руки. Копром обрушиваются на живот, а стоит свернуться калачиком, чтобы прикрыть яйки, – дают по ушам.

Я, может, еще и показал бы мячу, где заныкал золото, но он забил меня чуть не до потери сознания. Угондошил. И тут раздается гудок, и я прихожу в себя. Второй гудок меня спасает; он такой громкий, что эхо разносится до самого горизонта, над тополями в пойме и сорными травами. Скрипят тормоза и покрышки.

– Не зли его, – просит Дженни. – Садись в машину.

Глаза еле открываются, веки слиплись от грязи и крови. Рядом лежит мячик, а машина Хэнка тарахтит на холостых оборотах. Под крышкой капота стучат кулачки и толкатели.

Глядя на Дженни, сплевываю кровь. Изо рта тянутся розовые слюни. Несколько зубов сломалось. Один глаз и вовсе не открывается, так заплыл.

– Дженни? – говорю я. – Ты выйдешь за меня?

Скотский мячик лежит рядом и ждет. Собака шумно дышит на заднем сиденье. Банка с золотом лежит в тайнике, о котором никому не известно.

Ободранные уши пылают. Губы разбухли и кровоточат. Я говорю:

– Если я выиграю партию в теннис у Хэнка Ричардсона, ты за меня выйдешь?

Плюясь кровью, говорю Хэнку:

– Если проиграю, то куплю тебе машину. Клянусь.

Я говорю:

– Нулёвую, с электрическими стеклоподъемниками, усилителем руля, стерео…

Теннисный мяч ждет и слушает, утопленный в гравий. Хэнк за рулем качает головой.

– Годится, – говорит он. – Черт, да, я отпущу Дженни.

Выглядывая из окна, Дженни говорит:

– Ты себе смертный приговор подписал.

Она говорит:

– Теперь садись давай к нам.

Поднявшись, подбираю с земли теннисный мяч – просто резиновый шарик, наполненный воздухом. Безжизненный, влажный от воды из реки и шершавый от каменной пыли. Мы едем на теннисный корт позади школы, на котором давно не играют; там даже разметка почти стерлась. Со старых заборов облетают бурые хлопья ржавчины. Сквозь трещины в бетоне проросли сорняки, сетка посередине провисла.

Дженни подбрасывает четвертак. Хэнку выпадает подавать первым.

Его ракетка так быстро бьет по мячу, да еще в угол, куда мне никак не успеть – и первое очко за ним. Второе тоже. И третье. Хэнк берет первый сет.

Когда настает моя очередь подавать, подношу мяч к губам и шепчу ему, предлагаю сделку: если поможет победить Хэнка – завоевать Дженни, – я помогу ему с золотом. Если проиграю, то пусть мяч изобьет меня до смерти, я не скажу, где тайник.

– Подавай уже, – кричит Хэнк.

Он кричит:

– Хватит с мячиком целоваться…

С первой подачи заряжаю ему прямо в яйца. Со второй – в левый глаз. Третью подачу Хэнк сумел-таки отбить – быстро и низко, однако мяч замедляется и чуть не ложится мне на ракетку. Сколько ни подаю, мячик летит с невероятной скоростью и по одному выбивает Хэнку зубы. Если Хэнк принимает, то мяч замедляется, чтобы я наверняка мог отбить.

Неудивительно, однако я выиграл.

Уж на что меня мяч отделал, Хэнк выглядит хуже: оба глаза не открываются, костяшки кулаков опухли и ободрались. Он прихрамывает – еще бы, столько раз получить прямо в яйца. Дженни помогает ему устроиться лежа на заднем сиденье. Садится за руль и собирается ехать не то домой, не то в больницу.