Сочини что-нибудь Паланик Чак

История одной любви[16]

Поздравьте меня, супруга родила близняшек! Все вроде бы хорошо: ручки-ножки, пальчики – на месте; две крохи девочки. Но меня не отпускает чувство… Тревожное чувство, скорее даже предчувствие. Так всегда бывает, когда все идет слишком уж гладко. Вот-вот чудесный сон закончится, и я проснусь.

Когда-то давно я встречался с одной девчонкой. Оба мы были жирные, так что ладили. Просто подружка моя помешалась на разных диетах, то и дело сажала нас на что-нибудь новенькое: было время, например, когда мы питались только ананасами и уксусом или вообще зелеными водорослями. Мы подолгу гуляли, и она наконец начала сбрасывать лишние фунты; ее бедра буквально таяли. В жизни не видел человека счастливее, но все равно чувствовал: радость будет недолгой. Представьте: вы любите кого-то и рады, когда радуется любимый, однако я знал, что она меня продинамит, потому как попала в прицел парней с хорошей работой и медицинской страховкой. Помню, какой милой и веселой она была прежде, а теперь, стремительно худея, она обнаружила в себе нетронутые ресурсы самоконтроля и дисциплины, мне и не снившиеся. Друзья, гады такие, околачивались поблизости, ждали, когда мы наконец расстанемся, чтобы взять мою будущую бывшую в оборот. Потом вскрылась правда: дело было совсем не в ананасах и дисциплине. У нее нашли рак, зато перед смертью она похудела до аппетитных пропорций второго размера.

Потому вот и верю, что счастье – как бомба с часовым механизмом. Я и с женой-то так познакомился: ни с кем больше не собирался встречаться, ни в жизнь, просто сел однажды на поезд и поехал в Сиэтл. Там как раз проходила «Лоллапалуза»[17]. Я взял палатку, завернул бонг в спальник, намереваясь пожить в глуши, на природе. Знаете, порой убежать надо: уйти от друзей, забыть о трезвости. В поезде я прошел в вагон-ресторан… и наткнулся на пару офигенных зеленых глаз, смотрящих в упор на меня. Я не чудовище, не раздутый пузырь, как в реалити-шоу, который не в силах подняться с больничной койки и ведрами хавает жареных цыплят. Зато прекрасно понимаю парней, что устраиваются работать в женские тюрьмы или концентрационные лагеря: там можно ходить на свиданки с симпатичными заключенными, и те не скажут тебе: «Надень рубашку!», не спросят: «Ты всегда так потеешь?» Короче, вхожу в вагон-ресторан и вижу эту богиню в обрезанной чуть ниже груди футболке «Радиохэд» и джинсах на такой низкой талии, что виден пушок на лобке; на всех пальцах у нее кольца с Микки Маусом и Холли Хобби. Приложившись к коричневой бутылке – «Миллер», а не какая-то девчоночья малоизвестная марка! – своим прекрасным ротиком, она взирала на меня.

Наш брат-толстяк свои шансы знает. Если только ты не Джон Белуши[18] и не Джон Кэнди[19], эти цыпочки на тебя вот так, с ходу, в упор не посмотрят. Я стыдливо спешу отвести взгляд. Если такая красотка и заговорит со мной, то лишь затем, чтобы сообщить новость: я, отвратительная жирная свинья, загородил ей весь горизонт. Знай свое место, говорю себе. Не раскрывай роток на лакомый кусок и не познаешь разочарования. Притворяюсь, будто смотрю на нее без интереса, и протискиваюсь мимо. Черт, как она пахнет! Словно десерт, пирог, тыквенный пирог, присыпанный бурыми специями. Ого! Донышко ее бутылки поворачивается вслед за мной, пока я иду по проходу и беру себе в баре выпить. Казалось бы, мы не последние мальчик с девочкой на земле. За пластиковыми столиками выпивают другие люди, они тоже едут на фест – судя по внешнему виду (дреды и яркие цветастые рубашки). Ухожу за самый дальний столик, а эта штучка все провожает меня взглядом. Знаете чувство, когда за тобой наблюдают: шагу не сделаешь без запинки, особенно в поезде на ходу. Неожиданный поворот – и я проливаю пиво себе на полосатую ковбойскую рубашку. Притворяюсь, что смотрю, как проносятся за окном деревья, а сам слежу за отражением девушки – она тоже на меня смотрит. Дает денег бармену и, взяв еще пива, идет в мою сторону. Ее отражение в стекле растет и растет, и вот она уже у моего столика, говорит: «Привет», – потом еще что-то.

Я говорю:

– Что?

Указав на пятно пива у меня на рубашке, она говорит:

– Прикольные пуговицы. Такие… блестящие.

Подперев рукой подбородок, смотрю вниз на перламутровые кнопки. Да, не пуговицы, а именно кнопки! Но момент портить не хочется. Я сразу замечаю, как время от времени – ну ладно, постоянно – она прикусывает пальчики и говорит с придыханием; некоторые слова произносит на детский манер: «халасо», «новницы», – дико заводит в ее исполнении.

Подмигнув, она облизывает губы и говорит:

– Я Бритни Спирс.

Издевается. Хотя нет, она под кайфом, не соображает. К тому времени мы уже пьем текилу из чекушек. Ощущение, будто мы даже не в поезде. Хотя она не Бритни Спирс, калибром не уступает. Такая же горячая штучка. Раззадоривает меня, но по-хорошему. С первого взгляда понятно.

Мой единственный шанс – флиртовать в ответ и покупать выпивку. Она спрашивает: куда едешь? Отвечаю: на фест. Тогда она пальчиками «шагает» по моему животу: от ремня до ворота, вдоль кнопок и обратно вниз. Думаю: только бы трепет моего сердца не ощутила.

А как она флиртует, как стреляет по сторонам зелеными глазками, как смотрит на меня из-под длинных ресниц! Она, должно быть, давно в ресторане пивком заливается: быстро забывает, о чем говорила еще минуту назад, а порой тычет пальцем в окно и кричит: «О, собака!», когда мимо что-то проносится. Один раз, заметив на перекрестке машину, Брит восклицает: «Жук!» и бьет меня в плечо. Втайне надеюсь, что у меня синяк на всю жизнь останется. И вот приезжаем на фест, разбиваем палатку. Брит так пьяна, что наутро, проснувшись, не трезвеет. Я, как ни убиваюсь травкой, за ней не поспеваю. Может, потому, что Брит худышка? Она к тому же балдеет, сидя рядом со мной – от пассивного курения травки. Наш фест – классический роман, за дрочильный доступ к которому в инете и денег не жалко. Это взаправду, это происходит со мной. Полгода встречаемся, до самого Рождества, и наконец Брит перебирается ко мне. В страхе жду, что однажды она проснется трезвой…

Заглядываем на День благодарения к моей маме. Приходится объяснять: Брит не потому худышка, что в еде разборчива. Ей нравятся только цукини, разрезанные вдоль, вычищенные от семян – чтобы получились миниатюрные долбленки, с декоративной резьбой, с целым племенем воинов из сырой морковки и с головами-горошинами на борту. В боевом порядке индейцы ведут каноэ по блюду, полному шоколадного сиропа. Вы удивитесь, но во многих ресторанах такого не подают. Часто Брит вынуждена сама готовить это целых полдня! Потом она, правда, еще час играет с каноэ. Поэтому и не полнеет. Мама же просто удивлена, что я снова познакомился с девушкой.

Ни курево, ни герыч так не вставляют, как прогулка по улице за руку с клевой цыпочкой, с моей Брит. Мимо проезжают парни в «Феррари-Тестаросса», проходят чуваки с рельефными кубиками пресса и стероидными банками, а я впервые в жизни ощущаю себя выше их. Мне достался приз, за который любой готов жопу порвать.

Единственное, что обламывает кайф, – то, как каждый встречный ромео чуть не принюхивается к Брит, точно собака, пытается заглянуть ей в глаза и лыбится надраенными зубами, глядя на ее титьки. Как-то едем в автобусе, устроившись на задних сиденьях; вокруг – стая ромиков. Брит обожает сидеть в кормовой части: если увидит за окном «Фольксваген», тут же бьет меня кулачком. Один здоровенный ромео становится рядом, его ширинка на уровне ее глаз. Автобус подскочил, должно быть, на кочке, и ромик трется гульфиком о плечо Брит. Та, не вынимая пальчиков изо рта, оборачивается:

– Привет, здоровяк.

Вот она у меня какая, незлобливая. Подмигнув ромику, Брит манит его влажными пальчиками. Ромео озирается по сторонам, желая убедиться, что она обращается к нему одному. Приседает; на лице у него похотливая ухмылочка. Моя девочка – наверное, желая заставить меня ревновать, – обращается к этому кобелине, глядит на него убийственно сексуальными глазками:

– Фокус показать?

Ромики оборачиваются, навострив уши. Брит запускает руку в штаны, шарит под тугой тканью облегающих тертых джинсов. В задней части салона наступает гробовая тишина. Ромео судорожно сглатывают обильные слюни: кадыки так и ходят вверх-вниз. У всех глаза навыкате и железобетонные стояки.

Молниеносно Брит выдергивает руку из штанов и кричит:

– Фокус-покус!

Раскручивает бурую фиговину на шнурке и кричит:

– Марионетка!

Это нечто вроде чайного пакетика, только больше размером. Нечто вроде булочки для хот-дога, пропитанной кетчупом.

Бритни кричит:

– Кукольный театр! Фокус-покус!

С размаху дает этой штуковиной ромику по щеке. Гонится за ним, продолжая хлестать по затянутой в кожанку спине, оставляя красные полосы. Остальные ромео притворяются, будто не смотрят, опустив взгляды в пол, но Бритни лупит ихпо макушкам, оставляя на волосах красные разводы.

Кричит:

– Кукольный театр! Фокус-покус!

Хохочет: а-ха-ха-ха! Кричит:

– Марионеточка! Фокус-покус!

Автобус останавливается напротив гипермаркета «Севен-илэвн», и сотня пассажиров бросается к выходу, словно всем захотелось купить газировки или обналичить выигрышный лотерейный билет. Кричу им:

– Народ, все путем!

Высовываюсь в окно и кричу, пытаясь привлечь их внимание:

– Она актриса! Это перформанс!

Кричу вслед сбежавшим пассажирам:

– Она никого не хотела обидеть! Это просто перформанс на тему гендерной политики, вот и все!

Автобус трогается. В салоне только мы с Брит, но я продолжаю кричать:

– Она свободный дух!

Брит проходит в голову салона и лупит «пакетиком» водителя.

Кричу ему:

– Такое вот у нее сумасбродное чувство юмора!

Как-то вечером прихожу с работы, а Брит стоит голая в ванной, бочком к зеркалу, обхватив руками животик. С тех пор, как мы познакомились, она немного прибавила в весе, но тут легко помогут уксус и ананасы. Бритни берет меня за руку, кладет ее себе на животик и говорит:

– Чувствуешь?

Она говорит:

– Похове, я съела детифку.

Смотрит на меня, как щеночек, сексуальными зелеными глазками, и я спрашиваю: хочешь, вместе пойдем в клинику и все устроим? Она кивает: да, мол, хочу. И вот, в выходной идем в больничку, а там, как всегда по воскресеньям, толпа учителей перед входом. В руках у них мусорный пакет, полный частей кукольных тел, перемешанных с кетчупом. Брит с ходу запускает руку в пакет и, достав ножку, обсасывает ее, будто картошку фри. Вот она у меня какая, классная. В приемном покое читаю «Нэшнл джиогрэфик», а медсестра спрашивает у Бритни: вы поели? Брит отвечает: вчера умяла каноэ, полное воинов-ирокезов, а сегодня даже не завтракала. Не успел я дочитать статью про египетские мумии, как из дальнего конца клиники раздается вопль, и моя Бритни вылетает из кабинета в одной бумажной пижаме. Как будто бы испугалась. Первый раз, что ли? Босая, несется она до самого дома. Ее трясет, тошнит, и чтобы успокоить ее, прошу: выходи за меня.

Друзья, сразу видно, ревнуют. Закатывают мне мальчишник, а когда Бритни, раздраженная из-за того, что шеф-повар отказался вырезать из цукини боевую долбленку, уходит в дамскую комнату, эти самые «друзья» говорят:

– Чувак, она самая сексуальная штучка, горячее просто не бывает, но вряд ли она просто обдолбалась…

Лучшие мои друзья говорят:

– Ты точно еще не женился на ней?

У них на лицах написано: ее беременность – это плохо. У меня такое чувство, знаете: жду, что друзья и невеста подружатся, но друзья, скрипя зубами и озабоченно хмуря брови, говорят:

– Чувак, тебе в голову не приходило, что Бритни, может быть – только может быть, – умственно отсталая?

Отвечаю: не парьтесь, она алкоголик. Вряд ли она героинщица, зато нимфоманка. Ничего страшного, терапевтические беседы дело поправят. Гляньте-ка на меня: я жирный, совсем не идеал. Думаю, может, вообще со свадебным приемом не заморачиваться, а пригласить родителей в какой-нибудь отель, в конференц-зал, и там ошарашить Брит оперативным вмешательством? Вместо медового месяца определить ее куда-нибудь на стационар, пусть подлечится? Справимся. Не, никакая она не отсталая, ей надо лишь пройти курс реабилитации.

Сразу же видно: друзья клевещут на Бритни. Все потому, что ревнуют, до безумия, как те ромики с восставшими членами. Стоит мне отвлечься, и ее оприходуют.

– Чувак, ты обрюхатил дурочку.

Вот я неудачник, раз меня окружают такие говно-друзья. У Брит, они говорят, мозги как у шестилетки. Думают, спасают меня, убеждая:

– Чувак, она не может тебя любить, потому что не знает как.

Получается, замуж за меня может выйти только неизлечимая дурочка.

Говорю друзьям:

– Никакая, блядь, она не отсталая. Она розовые танго носит!

У нас точно любовь. Я с Брит кончаю так сильно, что живот скручивает. Маминому хахалю на обеде в честь Дня благодарения я так и сказал: никакая она не высокофункциональная кто-то там. Она, скорей всего, алкоголик, нюхает клей, долбится дурью, она шалава, и мы ее – вот только родит – отправим лечиться. Да, и она, наверное, нимфоманка. Но знаете, что самое главное? Она – моя нимфоманка. Родные от зависти зеленеют.

Говорю им:

– Я люблю эту прекрасную озабоченную шалаву. Порадуйтесь за меня, трудно, что ли?!

После всей этой суеты на свадьбу пришло народу куда меньше, чем ожидалось.

Может, любовь и делает нас предвзятыми, но я всегда считал Брит очень умной. Знаете это чувство, когда сидишь с супругой на диване, смотришь телик и ни о чем с ней не споришь? Знали бы вы, как много мы вместе смотрим ящик – сразу бы поняли, какая мы счастливая пара.

И вот держу на руках моих милых двойняшек, которые пахнут, как пироги на День благодарения. Когда подрастут, расскажу им: если присмотреться, то любой человек чуточку псих. А если не можешь к нему присмотреться, то и не любишь его. Жизнь-то проходит незаметно, нельзя ждать совершенства – иначе любви не найдешь. Если любишь кого-то всем сердцем, то чувство твое и делает его совершенным. Может, я сам слегка дурачок? Вскакиваю по ночам в страхе: вдруг счастье возьмет и закончится? Нет бы просто им наслаждаться. Если ты такой чокнутый, по уши влюблен и счастлив, тебе не так-то легко. Не может же подобное счастье длиться до конца жизни; скорей всего, что-то не так со мной, раз я безумно люблю жену. Едем домой из больницы: со мной красавица жена, на заднем сиденье – двойняшки. Я по-прежнему опасаюсь, что такое сильное счастье не может быть постоянным… Брит вдруг кричит:

– Жук!

Бьет меня в плечо – да так сильно, что я едва не врезаюсь в переполненную придорожную кафешку.

Каннибал[20]

А вот и он, капитан Красных. Идет такой, говорит:

– Слушаем сюда.

Он в отчаянии: еще не всех ребят раскидали по командам. Капитан предлагает:

– Заключим сделку.

Складывает руки на груди и орет:

– Берем пидора… да хоть очкарика, мексикоса… если… если примете Каннибала.

Поскольку физкультура почти закончилась, команда Синих торопливо совещается. Их капитан кричит в ответ:

– Берем пидора, очкарика, мексикоса, жида, калеку, хромого и даже тормоза – если вы берете Каннибала.

Оценивая социальную активность, школа смотрит: часто ли ты общаешься с отщепенцами. Оценивая порядочность, смотрят: не способствуешь ли отчуждению тех, кто развит иначе?

Капитан Красных кричит:

– Вам начислят сто баллов.

В ответ капитан Синих орет:

– Миллион.

Каннибал-то думает, он – жеребец, изучает свои ногти, улыбается и нюхает пальцы. Ему невдомек, в какой засаде из-за него остальные. Получается этакий невольничий рынок, только наоборот. Зато все знают, что на уме у него, поскольку Марша Сандерс им рассказала, поскольку в голове у него – нарубка из фильма. Старого черно-белого фильма, который он видел по кабельному: в нем крутые официантки из придорожной закусочной жевали жвачку, надувая пузыри, и орали: «Давай, чтоб кровь из-под ножа, как на бойне!» Они орали: «Заказ первой леди с порцией желе».

Раньше пара яиц-пашот называлась «Адам и Ева на плоту», «Первая леди» означало ребрышки (типа цитата из Библии). «Ева» значило яблочный пирог – из-за истории со змеем. Сегодня никто уже, кроме Пэта Робертсона[21], про Эдем и не вспомнит. Сегодня капитан бейсбольной команды может похвастать, что поел мохнатого бургера, полакомился ватрушкой, а на самом-то деле вылизал устрицу.

Поскольку у девчонок свои приколы, они говорят: у Марши Сандерс крольчонок в норке. Читай: случилась задержка.

Поскольку все о сексе Каннибал узнал по каналу «Плейбой», где женщины не ездят на ватных пони, то когда ребята шептались, как бы пососать бородатой устрицы или перекусить мясным маффином, он знал: в виду они имеют то же, чем занимаются кролики. Улавливал значение, как гремучник на «Энимал плэнет» улавливает запахи, пробуя раздвоенным языком воздух.

Поскольку Каннибал насмотрелся постеров из журналов, где старая Мисс Америка пьет из мохнатой чаши или самозабвенно ковыряется в устрице, он знал: девчонки этим и занимаются, когда рядом нет лысого краника с горячей сметаной, а пирожок у них совсем поспел и его надо съесть.

Поскольку больше ему про девочек не рассказывали, Каннибал и согласился нырнуть в пакетик с желе к Марше Сандерс. Поскольку отец, старый мистер Каннибал, постоянно смотрел канал «Плейбой», а матушка, миссис Каннибал, любила «Клуб 700», у мальца в голове отложилось: секс и христианство – одного поля ягоды. В этом плане кабельное телевидение никогда не подводит. Включаешь и видишь почти красивую девчонку, почти настоящие декорации… Каннибал уже знает, что девчонки в конце либо ангел коснется, либо лицо ей забрызгают горячей сметанкой.

Вот почему у Каннибала в штанах восстало колбасное копье, когда в один день на него взглянула Марша Сандерс. Он копье тщетно прячет, а кожа покрылась мурашками, потому что он вспомнил, как перекрикивались крутые официантки и повара в старом фильме. Точно так же – через небольшое окошко – католики сливают исповеднику.

Поскольку метафоры там не метафоры, а от грязных разговоров у Каннибала слюнки текли. Когда парни толковали, например, про усатый бисквит или колбасные дольки.

В средней школе, оценивая чувство общности, смотрят: участвуешь ли ты в собраниях и ходишь ли на футбол? Когда парни шутят про Каннибала, то вспоминают Маршу Сандерс, старшеклассницу. Поскольку у нее пухлые губы и впалые щеки, впечатление, будто она розового пони изо рта не вынимает. Потому она и была чрезвычайно популярна, и потому же ее всерьез не воспринимали. Марша Сандерс ассистировала учителю. На перемене подошла к Каннибалу, а поскольку он был еще в седьмом классе, то не отказал: ему гормоны в башку ударили.

Марша вся такая:

– Тебе же нравятся мои волосы?

Встряхивает локонами, как пучками спагетти, и говорит:

– Я их долго-долго растила.

Слова ее звучат пошло. Пошло звучит любое слово, слетевшее с губ сексапильной девчонки. Каннибал не знает, как отказать, и вот уже соглашается навестить Маршу Сандерс, поскольку мистер и миссис Сандерс на выходные едут на озеро. Она просит-то прийти лишь потому, что ее парень – капитан всех спортивных команд – не желает натягивать противогаз. Это она, здесь и сейчас, говорит такое. Она, Марша Сандерс.

– Ты ведь хочешь отыметь меня, чувак?

Поскольку Каннибал понятия не имеет, о чем она, то говорит:

– Да.

Поскольку Марша просит заглянуть ночью, в субботу, зайти в дом через черный ход, ведь ей надо заботиться о репутации, и поскольку Марша Сандерс предлагает стать ее тайным парнем, Каннибал враз соглашается.

Когда в средней школе Джефферсона оценивают гражданскую сознательность, то смотрят: моешь ли руки, выжав сок из кукурузы. Каннибал редко соображает, что делает, и потому субботней ночью заглядывает к Марше Сандерс. Та убирает покрывало с гигантского водяного матраса в родительской спальне. Стелет в два слоя банные полотенца и велит лечь головой строго на них. Говорит не раздеваться, и Каннибал решает, что успеет еще оголиться, поскольку Марша Сандерс стягивает с себя джинсы и кладет их на спинку стула. Приказывает Каннибалу: закрой глаза – так пристально пялится он на ее трусики. Каннибал только притворяется, что зажмурился, и подглядывает. Марша Сандерс коленями становится на мягкий край кровати, и вот он видит колбасные дольки. Через миг уже ни черта не видит, поскольку Марша Сандерс садится ему на лицо. Он будто нырнул в рыбный тако. Голос Марши Сандерс подсказывает, направляет.

Голова Каннибала тонет в мягком матрасе; в ушах словно плещутся океанские волны. Каннибал всем телом – от макушки до носочков – раскачивается, слышит, как бьется сердце, слышит и чужой пульс. Из пустоты раздается голос Марши Сандерс:

– Соси уже, долботряс.

Он сосет.

Поскольку она говорит:

– Ну же, старайся, – он усердствует, будто хочет оставить ей внутри здоровенный засос.

Плохо, что Каннибал – ни разу не дамский угодник. Как-то он привел девочку в гости, а миссис Каннибал велела приколоть ей букетик. Она же не сказала приколоть его к платью. Плохо и то, что всякую ночь, проходя мимо дома Каннибалов, можно было услышать, как мистер Каннибал орет: «Жить и дальше с тобой? Я столько не выпью!»

Каннибал не может сопротивляться Марше Сандерс, поскольку ноги у него толщиной со стволы деревьев, с ивовые стволы. Когда по «Клубу 700» рассказывают восхитительные жизнеутверждающие и вдохновляющие истории, они явно не про Каннибала. Поскольку чем сильней он сосет, тем сильней его самого всасывает. Он прямо борется с влажной утробой.

Каннибал натягивает Маршу Сандерс на лицо, как противогаз; будто яд отсасывает. Поскольку она плотно обхватила его башку бедрами, он и не слышит, чего она так вопит. А ведь на канале «Плейбой» именно криков и добиваются. Каннибал перепуган, поскольку это только в кино устрица пахнет мамиными вкусняшками. По телеку колбасные дольки не пытаются съесть тебя, а тут Каннибалу приходится сосать с силой торнадо, что врывается в дом и выворачивает комнаты наизнанку.

Поскольку Каннибал ни разу не ел ватрушки, ему кажется, что матрас дал течь. В ушах громко чпокает. Такое бывает, когда взлетаешь на скоростном лифте на самый последний этаж башни Сирса. Или когда жуешь жвачку, надуваешь пузырь, и он лопается, или когда раскусываешь переспелую помидоринку черри.

Кажется, будто лопнул матрас, поскольку в следующую секунду Каннибал начинает откашливать воду, соленую, как слезы. Ее галлоны, как будто в рот Каннибалу сотню лет плакала Тэмми Фэй Беккер[22]. Поскольку Каннибал прежде не ел устрицу, кажется, что он убил девушку, поскольку в следующий миг ее утроба выстреливает ему в горло. Марша Сандерс орет, как официантка в придорожной закусочной. Все происходит быстро, сердце не успевает и двух раз ударить, но поскольку Каннибал насмотрелся передач на канале «Плейбой», он понимает: в рот ему хлещет именно из утробы. В глотку льются вёдра горячего женского супа. Он видел по телеку, как женщины фонтанируют, ублажая себя: выдают струи, как те же киты в сюжетах на «Энимал плэнет». Поскольку Каннибал насмотрелся на женщин, извергающих фонтаны соков на сырно-оранжевые ворсистые ковры, он не смеет выплюнуть ни капли. Верный способ обидеть девушку – не съесть того, чем она угощает.

Поскольку устричный соус он видел только по телевизору, Каннибал не сразу замечает, что в рот попало нечто плотное. На языке болтается соленая мармеладка. Маринованная фасолина. Мотается во рту, словно последняя оливка в банке с кипящим рассолом. Каннибал ее тупо глотает.

Поскольку башка не работает, он выдает:

– Молодец.

Марша Сандерс достает из сумочки ватного пони и говорит:

– Клянусь, я не знала…

Футболку она так и не сняла и уже застегивает «молнию» на джинсах.

– Ты кончила со мной, – говорит Каннибал.

Марша хочет ответить, но тут звонят в дверь. Пришел ее парень.

Поскольку Каннибал заставил ее извергнуться мощно-мощно, ей нужно принять тайленол и нацепить затычку для письки. Каннибал думает: вот я жеребец. Поскольку Марша Сандерс не утерпела и похвасталась Линде Рейнолдс, та у корпуса химии подкатывает к Каннибалу и просит быть и ее тайным парнем. Поскольку Каннибал с таким аппетитом уплетает ватрушки, уже и Пэтти Уилсон хочется приобщиться. Каннибал из любого мохнатого бургера способен выдавить галлоны особого соуса! Поскольку путь к сердцу женщины лежит через желудок мужчины.

Поскольку старшеклассница на все пойдет, лишь бы вернуть себе будущее, Каннибал дает шанс снова стать целкой. Он – маленький грязный секрет всех девчонок, разве что никакой он не секрет. Он хвастает и хвастает так, будто даже слова его – с распальцовочкой. Да и не маленький он больше. Поскольку он жиреет на ошибках старшеклассниц, Марша Сандерс первой предлагает заткнуть его. Поскольку Каннибал слишком умен на свою беду, и слишком туп, чтобы беду эту распознать, Линда Рейнолдс предлагает заманить его как-нибудь пятничной ночью к учебно-производственному комбинату и огреть по башке монтировкой. Поскольку когда он рыгает, то чувствует во рту привкус твоего неверного выбора. Когда пердит, это с газами выходит умерщвленный внук твоих папы с мамой.

Поскольку, если верить Пэту Робертсону, Иисус однажды изгнал легион демонов из тела больного, и демоны вселились в стадо свиней, а свиньи сбросились с утеса в Галилейское море – такая же смерть должна постигнуть и Каннибала. Это единственный верный путь.

Поскольку исповедники, поглощая грехи через небольшое окошко, тоже переполняются, приходит пора сжигать их на костре… Поскольку козел отпущения отправляется на бойню… Поскольку, если веришь в эволюцию, мир – это цветной фильм, где толпа вальяжно идущих по дорожке из желтого кирпича напевает: «Поскольку, поскольку, поскольку, поскольку…» Так вот, истинная правда – в Ветхом Завете: семь племен заблудились в песках, приговаривая: «Родил, родил, родил, родил и родил…»

Поскольку есть и положительная сторона: Каннибал отправится на небеса, ведь он – если не считать его рта – все еще девственник.

Поскольку капитан возьмет в команду кого угодно, только не Каннибала, олицетворяющего то, что рано или поздно постигнет всех нас, мы все говорим: «Мы согласны пристегиваться в машинах, к гинекологу пойдем и дадим взять мазок из шейки матки, черт, мы и на старость согласны, на бедность, только пусть Каннибала не будет рядом. Да не падет его тень на наш дом».

Капитан Красных обещает:

– Мы отдадим вам лучшего питчера…

Мы примем паренька, который ковыряется в носу и ест сопли. Возьмем ссыкуна. Возьмем прокаженного, левшу-сатаниста и спидозного гемофилика, гермафродита и педофила. Мы сядем на иглу и променяем мир на JPEG-файлы, живую музыку – на МР3, жизнь – на сидение за клавиатурой. Отдадим счастье и человечество, пожертвуем милосердием, только держите Каннибала подальше от нас.

Поскольку Марша Сандерс не родила никого, ее настоящий парень поступил в Университет штата Мичиган на бухгалтера, и вот Пэтти Уотсон назначает свидание Каннибалу в пятничную ночь за учебно-производственным комбинатом, а Линда Рейнолдс обещает принести ломик. Девчонки договариваются надеть резиновые перчатки.

Поскольку когда Каннибала не станет, они, может быть, снова вернутся к играм.

Как у Койота мелочь на парковку закончилась[23]

Так случилось, что у Койота с женой родился ребенок. Не такой жизни хотел для себя Койот. Не папой он хотел стать, а мечтал о карьере звезды, фронтмена рок-группы – чтобы собирать стадионы и петь под завывания гитар, курить дурь и засыпать каждый вечер мордой между тощих ляжек Гиены. Теперь у Койота появились новые обязательства: вместо групповушек – жена, не признающая абортов.

Он купил дом на две спальни в долине Рейнир, где его дочка ревела не переставая. Койоту даже не надо было делать тест на отцовство: он сразу понял, в кого у малышки такая ревелка. Дочке еще и года не исполнилось, а она – вот черт! – пристрастилась спать в машине. Сплошной урон экологии, однако засыпала детка только на заднем сиденье старенького «Доджа-Дарта». Пристегнув люльку, Койот ехал вкруг Сиэтла со скоростью покупателя, толкающего тележку вдоль полок с продуктами. Самое большее – пять миль в час, не быстрее. В полночь ребенок просыпался как по будильнику, мать его нянчила, а Койот потом выносил к машине. В их районе никто не спал. Никто не работал, и никто не спал. Бык и Олень ночи напролет сидели на веранде и сосали пивко. Мангуст и Бурундук гоняли мяч на углу под фонарем. Иногда во тьме гремели выстрелы. Автомобильные стереосистемы выдавали такие басы, что в окнах домов дрожали стекла. Выли сигнализации и полицейские сирены.

Койот все меньше радовался перспективе отдать ребенка в местную школу.

Кто-то стащил у него магнитолу, и теперь, когда хотелось музыки, Койот пел, стараясь перекричать жуткие ночные звуки, и голос у него быстро садился. Прямо на улице продавали любые наркотики, и это было страшнее царящей вокруг какофонии. Подъезжай и бери. Даже парковаться не надо. Колеся по Сиэтлу со скоростью пять миль в час, дополняя ночную какофонию криками младенца, Койот наблюдал, как Лис продает героин, а Фламинго – себя, как Слон громко делает заказ в автозакусочной, а конкурирующие гангстеры расстреливают друг друга прямо из машин, не сбавляя хода.

– Тут на районе никто не работает, – задумчиво говорил Койот, – но все куда-то спешат. Куда, черт возьми?

Даже последний лентяй и подонок как будто выполнял десять дел разом.

Порой поздно ночью движение становилось таким плотным, что машины шли бампер к бамперу, и каждый водитель высовывался наружу – посмотреть, не рассосалась ли пробка. Это были жители пригорода, безработные, которые никогда никуда не приедут.

Взять, к примеру, Фламинго. В мини-юбке, с сумочкой на золотистой цепочке через костлявое плечико, она зарабатывала, наверное, больше Койота и при этом не платила налогов ни с одного цента прибыли. Койот знал кое-что о диких животных: каждое носит значок. Браслет, сплетенный ребенком, или татуху на шее – не важно. Главное, это – намек на некую тайну, которую владелец трепетно хранит. Увидишь значок, сделаешь ему комплимент, и Сезам откроется; ты, считай, нашел ключ к чужому сердцу. Надо лишь уметь читать знаки. Такому в колледже не научат, говорил себе Койот. Вот потаскаешься по супермаркетам, втюхивая образцы топингов для десерта, и узнаешь, что важно. От перспективы работать в «Луэллин фуд» у карьериста член колом не встал бы.

Еще Койот уяснил: суть сексуальной привлекательности – в доступности. В том-то и заманчивость порнографии; постер на развороте журнала: Цапля стоит, раскрыв рот, будто готова сосать, и оттопырив зад в сторону камеры; трусики-танго упали, повиснув на шпильках. Такая тебе не откажет. Фламинго, когда мимо проезжали извращенцы, посасывала палец – она тоже наверняка пойдет с тобой, с таким неудачником. Лайкровая мини-юбка, из-под которой аж булки виднелись, служила этаким символом, сигналом: подходи, не бойся. В плане секса Фламинго была надежна и всякую ночь стояла у тротуара, безотказная.

Не то чтобы Койот поддался искушению, однако именно член завел его в этот дремучий квартал – где он и застрял в пробке вместе с извращенцами и наркошами, а на заднем сиденье у него заливался плачем ребенок.

Если Койот и жульничал, то лишь когда пил вино: нацедит себе бокал до краев, отопьет, подольет немного и еще отопьет. Жена спросит: сколько ты выпил? И он ответит:

– Да вот, бокальчик, всего один.

Жена, честно выпив полбокала, прятала его в холодильник. Накрывала пищевой пленкой, приберегая назавтра. С ума сойти, но так все и было.

Продвигаясь дюйм за дюймом в пробке, в окутанной выхлопными газами машине, Койот вдруг услышал:

– Пять баксов!

Кричали с тротуара; это Фламинго, встав между мусорных баков, зазывала клиентов.

– Обслужу. Все, что захочешь, – бесплатно, пять баксов!

Как так? Как же бесплатно, когда за пять баксов? Скорей бы затор рассосался.

Краем глаза Койот заметил: Фламинго приближается к бордюру. Так в районе и было устроено: если заплатишь, то все тебе бесплатно. Фламинго постучала в окно с пассажирской стороны и наклонилась, показала на кнопку блокировки двери. Хлопая по стеклу ладонью, свободной рукой подергала за ручку.

– Бесплатно же! – кричала она, размазывая помаду по стеклу. Губы ее походили на мясистый аляповатый пончик, пурпурный рот улитки на стенке аквариума. Перекрикивая ребенка на заднем сиденье, обнажив неровные зубы, она орала: – Папаша, я ведь все раздаю даром!

Уличные фонари отбрасывали длинные тени, и те скользили по крохотному личику дремлющего младенца. От смрадного дыхания Фламинго окно запотело, ее пурпурные ногти размазали испарину по стеклу, вместе с отпечатками пальцев и помадой. Машину Койот так и не остановил. На окнах остались длинные, будто от малярной кисти, следы.

Койот содрогнулся от одной мысли, что за дрянь теперь пятнает машину, какие болячки. По пути домой он говорил себе: обычное стекло спасло семью от чудовища. Жена еще спала, и Койот положил ребенка ей под бок. Потом взял салфетку и вышел. Бык и Олень наблюдали за ним с веранды. В темноте пятен на окнах не было видно, но когда Койот провел по стеклу салфеткой, она стала пурпурной. Тогда он прокрался в дом за новой. Вышел и, поплевав на нее, еще раз протер окно, смешав свою ДНК с ДНК Фламинго, ее дух – со своим. На рассвете жена вышла на крыльцо – в халате, с кружкой кофе – и спросила, чем это Койот занят. Бык и Олень ели ее глазами.

– А чем я, по-твоему, занят? – огрызнулся Койот. Он провозился всю ночь. Не отрываясь от дела, сам и ответил: – Машину чищу.

– Салфетками? – уточнила жена. Присев, она принялась собирать с тротуара скомканные бумажки. – Одноразовыми пеленками? – спросила она. Среди использованных салфеток и правда лежали одноразовые пеленки – все в пурпурных разводах, похожих на засосы или язвы от какого-нибудь неизлечимого, передающегося половым путем, рака крови.

Койот плевал и плевал на салфетки, пока во рту не пересохло. Локоть болел, горло саднило.

Черепаха и Морж вынесли стулья и уселись играть в домино при лучах рассветного солнца. Койот пошел в душ, умыться перед работой.

– Так нечестно, – говорил он себе. – К чему соседи ни прикоснутся, все портят.

Он стал думать, как отомстить.

В полночь он вновь отправился колесить по Сиэтлу, пока дитя не заснуло. Нашел Фламинго. Не сбавляя хода, поехал вдоль сточной канавы и опустил стекло с пассажирской стороны. Фламинго заглотила наживку и, вышагивая наравне с машиной, спросила:

– Ты коп?

Койот с улыбкой ответил:

– Я похож на копа?

Он так и ехал, поэтому Фламинго пришлось обойти парковочные счетчики и пять гидрантов, лишь бы не отстать. В свои годы Койот должен был нестись по жизни без тормозов, но вот он полз черепашьими темпами. Стал рабом зарплаты, промоутером, умоляющим посетителей супермаркетов купить, попробовать или хотя бы понюхать образцы новых товаров. Улыбаясь, он впаривал средство от ржавчины, дезодорирующее мыло, йогурты… Зато сегодня сам стал покупателем. Он заказывал музыку.

Фламинго предложила: