Разделенные Шустерман Нил
– Ты имеешь право на собственное мнение, – слышит она, когда выступает против «перепрограммирования». – Но мы надеемся, что ты поменяешь свою точку зрения. – А это значит, что права на собственное мнение у нее нет.
Или взять урок современной истории (кстати, этот предмет есть далеко не в каждой школе). Им рассказывают про Хартланскую войну, про Соглашение о разборке, про все, что связано с этими событиями вплоть до сегодняшнего дня. Говорят на уроках и о раскольнических течениях в основных религиях – о течениях, которые практикуют жертвоприношение. Такие течения называют жертвенными культами.
– Они зародились не в среде простых приверженцев той или иной религии, – рассказывает учительница. – Начало им положили зажиточные семьи, высшие чины и акционеры крупных монополий, чтобы подать пример широким массам; ведь если даже богачи одобряют жертвоприношение, то остальные должны поступать так же. Культы стали частью тщательно разработанного плана, призванного внедрить соответствующее отношение к разборке в менталитет нации.
Мираколина ни сдерживается и поднимает руку.
– Извините, пожалуйста, но я католичка и ни к какому жертвенному культу не принадлежу. Так куда же вы отнесете меня?
Она думает, учительница сейчас скажет что-то вроде: «Ты только исключение, подтверждающее правило», или другую банальность. Но та говорит лишь:
– Гм, а это интересно. Держу пари, Лев не упустит случая обсудить это с тобой.
Для Мираколины хуже угрозы не придумаешь, и учительница об этом знает. Мираколина замолкает. Однако ее активное неприятие позиции Сопротивления известно каждому, поэтому ее отправляют на столь нежеланную аудиенцию к мальчику, который не взорвался.
Аудиенцию проводят в понедельник утром. Мираколину забирают с невыносимой групповой терапии и ведут в ту часть замка, где она раньше не бывала. Ее сопровождают два члена Сопротивления. Мираколина подозревает, что по крайней мере у одного из них есть оружие. Ее ведут в зимний сад – сплошное стекло и много света. Сад, восстановленный в былой роскоши, хорошо отапливается. В середине помещения стоит стол из красного дерева и два стула. На одном из стульев уже сидит он, мальчик-герой, центр этого причудливого культа. Мираколина присаживается напротив и ждет, пока он заговорит. Но еще до того, как мальчик открывает рот, Мираколина понимает, что он искренне заинтересован ею, эдакой белой вороной, угодившей в пеструю стаю.
Пару минут мальчик буравит ее взглядом, потом спрашивает:
– Ну и что с тобой не так?
Она оскорблена фамильярным обращением. Можно подумать, причина ее недовольства в «что-то не так»! Сейчас она покажет этому типу, что ее протест не просто выпендреж.
– Ты в самом деле интересуешься моим мнением, Хлопок? Или я для тебя – козявка, которую почему-то не получается раздавить железным сапогом?
Лев смеется.
– «Железный сапог»! Вот здорово! – Он поднимает ногу и показывает ей подошву своих «найков». – Может, пару пауков я и раздавил, но это все.
– Если хочешь применить ко мне третью степень, – отвечает Мираколина, – давай, не тяни. Лиши меня еды или воды. Пожалуй, лучше воды, от жажды я умру быстрее, чем от голода.
Лев качает головой.
– Ты вправду считаешь меня таким извергом? Почему?
– Меня привезли сюда насильно и держат здесь против воли, – шипит она, наклонившись к нему через стол. Может, плюнуть ему в лицо? Нет, прибережем это для более подходящего момента – Тюрьма есть тюрьма, как ее ни разукрашивай!
Лев отшатывается. Ага, вот где у него кнопка! Мираколина припоминает фото из газет в те времена, когда этот тип красовался в каждом выпуске новостей: его завернули в марлю и держали во взрывоустойчивой камере.
– Я действительно не могу тебя понять, – произносит он звенящим от гнева голосом. – Мы спасли тебе жизнь! Мы заслужили хоть капельку благодарности.
– Вы ограбили меня, как и всех здесь! Вы забрали у меня смысл жизни. Ты называешь это спасением? Да это проклятие!
– Мне очень жаль, что ты так считаешь.
Теперь ее черед злиться:
– Конечно, тебе жаль, что я так считаю! Всем тут жаль, что я так считаю! Так и будете долбить это, как попугаи, пока я не перестану так считать?
Лев вскакивает, оттолкнув стул, и начинает вышагивать взад-вперед. Листья папоротника с шуршанием задевают его одежду. Она его достала! Еще чуть-чуть, и он вылетит отсюда пулей… Но он делает глубокий вдох и поворачивается к ней.
– Я знаю, каково тебе сейчас, – говорит он. – Моя семья тоже промывала мне мозги, так что я с нетерпением ждал, когда меня разберут. Мозги промывали не только близкие, но и друзья, и церковь, да все, кто что-либо для меня значил. Единственный разумный голос принадлежал моему брату Маркусу, но я был слеп к его словам, до тех пор, пока меня не похитили…
– Ты хочешь сказать «глух», – перебивает Мираколина, и он останавливается, словно споткнувшись.
– А?
– Ты был глух к его словам, а не слеп. Определись со своими чувствами. Или не можешь, потому что совсем бесчувственный?
Он улыбается.
– А ты – достойный противник.
– И, кстати, не надо излагать свою биографию. Я ее и так знаю. Беглец из Акрона захватил тебя на дороге, где случилась большая авария, и использовал в качестве живого щита. О-очень благородно. Потом он перетряхнул тебе мозги, вот и все.
– Ничего он не перетряхивал! Я сам пришел к своим убеждениям, сам увидел, что такое разборка вообще и принесение в жертву в частности!
– Так, по-твоему, убийцей быть лучше, чем уготованным в жертву, да, Хлопок?
Лев придвигает стул и садится, почти спокойно. Мираколину задевает то, как быстро он перестал реагировать на ее издевки.
– Если живешь, не задавая вопросов, то когда вопросы вдруг обрушиваются тебе на голову, ты ответить не можешь, – говорит он. – Злишься, а справляться с гневом не умеешь. Да, я стал Хлопком, но только потому, что был слишком наивен и не понимал, как много беру на себя.
Теперь у Льва в голосе звучат эмоции, глаза заволокло слезами. Мираколине ясно: сейчас он откровенен, он вовсе не старается задурить ей голову. Похоже, говорит больше, чем намеревался. У Мираколины даже мелькает мысль, что она в нем ошибалась, но девочка одергивает себя.
– Ты думаешь, я – такая же, как ты, но это не так, – чеканит Мираколина. – Я не принадлежу к религиозному ордену, практикующему жертвоприношение. Мои родители сделали это вопреки своим верованиям, а не в соответствии с ними.
– Но тебя вырастили с верой в то, что это – твое предназначение, ведь так?
– Моим предназначением было спасти жизнь брата, став донором костного мозга, так что я выполнила его, когда мне не было и полугода.
– И тебя не возмущает, что ты родилась на свет только для того, чтобы помочь кому-то другому?
– Нисколько, – отвечает Мираколина, впрочем, слишком поспешно. Она поджимает губы, откидывается на спинку и ерзает: стул жестковат. – Может, я и возмущаюсь изредка, но понимаю, почему мои родители так поступили. На их месте я, возможно, сделала бы то же самое.
– Согласен. Но раз твоя цель уже достигнута, почему бы тебе не зажить собственной жизнью?
– Мое имя означает «маленькое чудо». А чудеса – это удел Господа, – отвечает она.
– Ничего подобного, – возражает Лев. – Чудеса – это дары Господа людям. Возвращать дары – значит, оскорбить дарителя.
Мираколина открывает рот для ответа, но ответа нет, потому что он прав. Будь он проклят с его правотой! Разве этот тип может быть хоть в чем-то прав?!
– Мы еще поговорим об этом, когда ты перестанешь задирать нос, – говорит он и жестом велит охраннику увести ее.
* * *
На следующий день в ее расписание вносят еще один урок, чтобы ей некогда было задумываться о чем не следует. Он называется «Творческие проекты» и проходит в комнате, которая в давние времена служила малой гостиной. Ободранные стены здесь увешаны потускневшими, изъеденными молью портретами. Мираколина иногда гадает, одобряют эти типы с одутловатыми лицами их занятия, не одобряют или им абсолютно все равно.
– Я предлагаю вам написать сочинение, – говорит учитель, мужчина в маленьких круглых очках.
Очки! Их в наше время найдешь только в антикварной лавке. Кому нужны очки, если существуют лазерные процедуры и вполне доступные трансплантаты? Откровенная наглость – так демонстративно носить на глазах эту странную штуковину! Смотрите, мол, у меня очки, поэтому я выше остальных!
– Напишите свою собственную историю – свою биографию. Только, не о той жизни, которую вы прожили, а о той, которую проживете. Сорок, пятьдесят лет вперед, начиная с нынешнего дня. – Учитель ходит по классу и размахивает руками. Наверно, воображает себя Платоном или другим мудрецом. – Спроектируйте грядущее. Расскажите мне, кем вы станете. Я знаю, это нелегко для вас, вы же не задумывались о своем будущем. Но теперь оно у вас есть. Отпустите фантазию на волю! Позвольте себе безрассудство! Развлекайтесь вовсю.
Он садится и откидывается на спинку стула, заложив руки за голову, очень довольный собой.
Ребята принимаются за дело. Мираколина нетерпеливо стучит ручкой по странице. Он хочет, чтобы она помечтала о будущем? Отлично. Сейчас она выдаст этим людям все по-честному, хоть они совсем не этого ждут.
«С сегодняшнего дня прошло несколько лет, – пишет она, – и мои руки принадлежат матери, потерявшей свои при пожаре. У нее четверо детей. Она ласкает их, купает, расчесывает им волосы и меняет пеленки вот этими самыми руками. Мои руки – ее сокровище, они для нее ценнее золота. Каждую неделю она делает моим рукам маникюр, хотя и понятия не имеет, кто я была такая.
Мои ноги принадлежат девушке, выжившей в авиакатастрофе. Она была звездой легкой атлетики, но обнаружилось, что мои ноги не годятся для этого вида спорта. Сначала девушка горевала по своей несбывшейся олимпийской мечте, но потом выяснилось, что мои ноги могут танцевать. Она выучилась танцевать танго и однажды, когда танцевала в Монако, встретила принца и покорила его сердце. Они поженились и теперь каждый год дают во дворце роскошный бал. Кульминацией бала всегда служит незабываемое танго двух королевских особ».
Чем дальше Мираколина пишет, тем неистовей ее ярость из-за потери всех блестящих возможностей, которые у нее украли.
«Мое сердце ушло к ученому, стоящему на пороге великого открытия: как приручить звездный свет и удовлетворить потребности человечества в энергии. Он уже было решил задачу, но с ним случился инфаркт. Благодаря мне он выжил и завершил труд своей жизни, сделав мир лучше для всех нас. Он даже получил Нобелевскую премию».
Неужели так странно желание отдать всего себя другим полностью и без остатка? Если это – именно то, чего хочет сердце Мираколины, почему ей в этом отказывают?
«Моя память – память о чудесном детстве, проведенном под крылом любящих родителей, – ушла к мятущимся, тревожным душам, у которых не было подобных воспоминаний. Но теперь, когда я стала их частью, они исцелились».
Мираколина сдает работу, и учитель, которому ее сочинение интересно более других, читает его, пока остальные дети еще пишут. Вид у него задумчивый. Сама не понимая, почему, Мираколина всегда интересовалась, что думают о ней учителя. Даже те, которые ей не нравились.
Учитель заканчивает читать и подходит к ней.
– Очень интересно, Мираколина, но кое-что ты пропустила.
– Что же?
– Свою душу. Кто получит твою душу?
– Моя душа, – с уверенностью заявляет она, – уйдет к Господу.
– Хм-м… – Учитель поглаживает пегую щетину на подбородке. – Значит, она уйдет к Господу, хотя все части твоего тела еще живы?
Мираколину не собьешь.
– У меня есть право думать так, если мне того хочется.
– Верно, верно. Вот только тут возникает проблема. Ты же католичка?
– Да.
– И добровольно отдаешь себя на разборку.
– И что?
– Что? Ведь если твоя душа покидает этот мир, то добровольная разборка ничем не отличается от самоубийства с посторонней помощью, а в католицизме самоубийство – смертный грех. Из чего вытекает, что согласно твоим верованиям, твоя душа отправится в ад.
Учитель удаляется, оставив ее в ошеломлении таращиться на оценку: А с минусом. Минус, должно быть, за вечное проклятие ее души.
25
Лев
Мираколина не подозревает, как потрясла Льва своей строптивостью. Маленькие обитатели замка либо боятся Льва до дрожи, либо поклоняются ему, либо и то и другое одновременно, но Мираколина не питает к «герою» ни страха, ни почтения; она открыто ненавидит его. Почему это его беспокоит? Он ведь привык, что его ненавидят; недаром Маркус сказал: насколько публика испытывает жалость к бедному малышу Льву, настолько же она пылает презрением к чудовищу, в которое он превратился. Ну, хорошо. Он успел побыть и невинным малышом, и чудовищем; но здесь, в замке Кавено, это не имеет никакого значения. Здесь он почти божество. В каком-то смысле это даже забавно, только Мираколина стала булавкой, напоровшись на которую пузырь иллюзорной божественности лопнул.
В следующий раз они встречаются через неделю, на пасхальном балу. Уготованные в жертву славятся ужасающей неловкостью во всем, что касается отношений между полами. Свидания уготованным в жертву не грозят, их родители понимают это и о дружбе с противоположными полом почти не заговаривают. Этот вопрос всячески обходят и замалчивают, чтобы не пробуждать в ребенке, уготованном в жертву, жажды несбыточного.
– Наши подопечные обладают острым умом, – говорит Кавено на еженедельном собрании штаба, – но социальные навыки у них, как у шестилеток.
Точное описание. Прежде Лев и сам был таким же… впрочем, он и теперь особенно далеко в этой области не продвинулся. На свидание он не ходил ни разу.
В штабе Кавено около двадцати человек, и Лев – единственный, кто моложе тридцати. Лица взрослых выражают озабоченность, которая, похоже, намертво въелась в их черты. «Вдруг одержимость этих людей – результат печального жизненного опыта? – гадает Лев. – Вдруг они, как Адмирал, отдали своих детей на разборку, а потом раскаялись в своем решении? Чем продиктована их приверженность делу Сопротивления – личными мотивами или гражданской сознательностью?»
– Нужно устроить пасхальный бал, – объявляет Кавено со своего места во главе стола, – и призвать наших бывших уготованных в жертву вести себя как нормальные подростки. В пределах разумного, конечно. – Он обращается ко Льву: – Мы можем рассчитывать, что ты присоединишься к празднованию в качестве посланца доброй воли?
Все ждут, что Лев ответит. Это его немного раздражает.
– А если я скажу «нет»?
Кавено с недоумением смотрит на него:
– С какой стати тебе отказываться? Вечеринки и праздники любят все!
– Вовсе нет, – возражает Лев. – Последний праздник, на котором присутствовали эти дети, устраивался перед отправкой в заготовительный лагерь. Вы хотите напомнить им об этом?
Присутствующие шепчутся, пока не вмешивается Кавено.
– Те праздники были прощаниями. Наш будет чествованием начала новой жизни. Я очень надеюсь, что ты посетишь его.
Лев вздыхает.
– Куда деваться.
Как перечить человеку, имя которого носит этот замок?
Поскольку бальный зал – в плачевном состоянии, вечер устраивают в обеденном зале, сдвинув к стенам все столы и стулья. Установку для диджея помещают под портретом Льва.
Присутствие на празднике обязательно, поэтому собрались все бывшие уготованные в жертву.
Как и ожидал Лев, мальчики и девочки стоят напротив друг друга, как для игры в вышибалу. Все деловито поглощают пунш и сосиски, украдкой бросая взгляды на противоположную команду, будто опасаясь, что если их поймают за этим занятием, то дисквалифицируют.
Диджеем выступает один из взрослых. Бедняга старается, из кожи вон лезет, но поскольку призывы и подбадривания не достигают цели, он требует, чтобы все встали в круг и начали танцевать хоки-поки. Секунд через десять до него доходит, что просить бывших уготованных в жертву двигать разными частями тела бестактно, и, испугавшись, он пытается перейти сразу к «двигай всем подряд». Детвора веселится от души, поет куплет за куплетом и продолжает отплясывать даже после того, как музыка смолкает. Как ни странно, хоки-поки раскрепощает: когда музыка возобновляется, на танцполе уже резвится много ребятишек.
Льва среди них нет. Его вполне устраивает роль наблюдателя, хотя у него-то недостатка в партнерах не было бы. Да пригласи он на танец девочку, бедняжка самовоспламениться может!
Но тут Лев замечает на противоположной стороне зала Мираколину – та сложила руки на груди и с неприступным видом подпирает стенку. Лев решает: вот он, достойный вызов.
Мираколина замечает, что к ней направляется Лев, и ее взгляд начинает метаться из угла в угол – может, он все-таки не к ней идет? Как бы не так! Мираколина вздыхает.
– Эй, танцевать хочешь? – небрежно спрашивает Лев.
– Ты веришь в конец света? – отвечает она вопросом на вопрос.
Лев пожимает плечами.
– Не знаю. А что?
– А то, что я пойду танцевать с тобой на следующий день после него.
Лев улыбается:
– Надо же, шутка! Я и не знал, что у тебя есть чувство юмора.
– А теперь послушай меня. Когда закончатся девчонки, готовые целовать землю, по которой ты ступаешь, можешь пригласить меня снова. Ответ все равно будет «нет», но я хотя бы сделаю вид, что раздумываю.
– Я читал твое сочинение, – говорит Лев. Мираколина даже вздрагивает от удивления. – Ты фантазируешь о танцующей принцессе. Не вздумай отнекиваться.
– Это мои ноги фантазируют, а не я.
– Ага, но, чтобы танцевать с твоими ногами, думаю, мне придется иметь дело со всей тобой целиком.
– Не придется, – возражает она, – к тому времени здесь не будет не только меня целиком, но и ни одной части меня. – Она бросает взгляд на портрет Льва, который в разноцветных лучах стробоскопа выглядит необычно. – А знаешь что? Почему бы тебе не сплясать с собственным портретом? Из вас выйдет отличная пара.
С этими словами Мираколина мчится к выходу из зала. Двое взрослых, стоящих у дверей, пытаются задержать ее, но она прорывается с боем.
Вокруг Льва поднимается гул голосов.
– Да она просто дура, – говорит кто-то.
Лев разъяренно поворачивается к тому, кто это сказал. Тимоти, мальчик, который прибыл сюда вместе с Мираколиной.
– А я бы то же самое сказал о тебе! – рычит Лев. – И обо всех остальных! – Но, поняв, что слишком далеко зашел, поправляется: – Нет, это не так. Но не стоит вам осуждать ее.
– Да, Лев, – послушно говорит Тимоти. – Не буду, Лев. Извини, Лев.
Затем одна девочка, видимо, наименее стеснительная из всех стеснительных, делает шаг вперед.
– Я потанцую с тобой, Лев.
Он ведет ее на середину зала и танцует и с ней, и с другими девочками, а его портрет взирает на них сверху вниз с раздражающим высокомерием святого.
На следующий день обнаруживается, что портрет варварски изуродован.
В самой середине поперек него аэрозольной краской написано очень грубое слово. Завтрак начинается с опозданием: приходится ждать, пока уберут изгаженную картину. Из кладовой исчез аэрозольный баллончик с краской. Кто его стащил, неизвестно. Впрочем, догадок пруд пруди, и все указывают на одну личность.
– Это точно она! – внушают Льву дети. – Мираколина! Она одна здесь против тебя!
– А откуда вы знаете, что она одна? – резонно спрашивает Лев. – Просто она – единственная, у кого хватает духу выступить открыто.
Из уважения ко Льву ребята не обвиняют Мираколину прямо в лицо. Взрослые дипломатично молчат.
– Думаю, нам нужно больше камер наблюдения, – предлагает Кавено.
– Что нам действительно нужно, – возражает Лев, – так это больше свободы слова. Тогда такого не будет.
Кавено оскорблен до глубины души.
– Тебя послушать, так здесь заготовительный лагерь! У нас каждый волен высказываться свободно.
– Похоже, вашу точку зрения разделяют не все.
26
Мираколина
Целый день обитатели замка обдают Мираколину ледяным холодом. А вечером в ее дверь стучат. Она не отзывается. Зачем? Все равно войдут, ведь на дверях спален нет замков.
Дверь медленно отворяется, и в комнату входит Лев. При виде него сердце девочки начинает биться чаще. Она уверяет себя, что это от гнева.
– Если ты пришел обвинить меня в порче твоего портрета, то сознаюсь. Я больше не могу скрывать правду. Это сделала я. А теперь приступай к наказанию. Забери отсюда все эти вдохновляющие фильмы. Давай, не стесняйся!
Лев останавливается.
– Прекрати! Я знаю, что это не ты.
– О-о… Так вы поймали вандала?
– Не совсем. Я просто знаю, что это не ты.
Ну что ж, приятно быть оправданной, хотя, если честно, Мираколине было лестно считаться главной подозреваемой.
– Тогда что тебе нужно?
– Я хотел извиниться за то, как с тобой обошлись по дороге сюда. Транквилизатор, повязка на глазах и все прочее. То есть то, чем они здесь занимаются, конечно, очень важно, но я не всегда согласен с их методами.
Мираколина подмечает, что он впервые за все время сказал «они» вместо «мы».
– Я здесь уже несколько недель, – говорит она. – Почему ты только сегодня решил извиниться?
Лев смахивает длинные пряди со лба.
– Не знаю… Вообще-то, меня это все время мучило.
– Ах, вот оно как… И что, ты ходишь и извиняешься перед каждым здесь, в замке?
– Нет, – признается Лев. – Только перед тобой.
– Почему?
Он пускается мерить шагами ее комнатку.
– Потому что ты до сих пор злишься, – говорит он чуть громче. – Почему ты такая злая?
– Единственный, кто злится в этой комнате, – это ты, – с непоколебимым спокойствием заявляет Мираколина. – А вот за ее пределами недовольных полно. Иначе почему испортили твой портрет?! Не от большой же любви!
– Забудь про портрет! – вопит Лев. – Мы сейчас говорим о тебе!
– Тогда прекрати орать, или я попрошу тебя убраться отсюда. Хотя стоп, я и так попрошу тебя убраться. – Мираколина указывает на дверь. – Выметайся!
– Нет.
Мираколина швыряет в него щетку для волос. Щетка ударяет Льву по лбу, отлетает к стене и падает за телевизор.
– Ой! – Он с гримасой хватается за лоб. – Больно!
– Вот и прекрасно, я этого и хотела!
Лев сжимает кулаки, рычит, разворачивается, будто сейчас выскочит из комнаты, но… остается на месте. Поворачивается обратно к девочке, разжимает кулаки и умоляющим жестом протягивает к ней раскрытые ладони, словно говорит: видишь, тут у меня стигматы. Ну да, может быть, руки у него в крови, но это совершенно точно не его кровь.
– Значит, так теперь будет всегда? – спрашивает он. – Ты будешь все время кукситься, огрызаться и портить существование всем вокруг? Неужели тебе больше ничего не хочется от жизни?
– Нет, – отрезает она. – Моя жизнь закончилась в тринадцатый день рождения. С этого момента я должна была стать частью жизни других людей. Меня это полностью устраивало. Этого я хотела и до сих пор хочу. Неужели это так трудно понять?!
Лев долго смотрит на Мираколину, а Мираколина представляет Льва во всем белом. Тот мальчик, такой чистый и незапятнанный, наверняка понравился бы ей… Но парень, стоящий перед ней сейчас, – совсем другой человек.
– Очень жаль, – говорит она таким тоном, что понятно, ей нисколечко не жаль, – но я, кажется, не поддаюсь перепрограммированию.
Мираколина отворачивается и ждет несколько секунд, зная, что Лев смотрит на нее. Затем она поворачивается обратно и видит, что его в комнате нет. Он ушел, закрыв за собой дверь так тихо, что она даже не услышала.
27
Лев
Очередное заседание штаба. Лев не понимает, почему они упорно зовут его на эти собрания, ведь его Кавено никогда не слушает. Здесь он чувствует себя чем-то вроде комнатной собачки или любимой игрушки-талисмана. Но на этот раз он заставит их выслушать!
Собрание еще толком не началось, а Лев уже говорит так громко, что все внимают ему, а не председательствующему Кавено.
– Почему мой портрет вернули?! – гремит Лев. – Один раз его уже испортили, зачем вывешивать снова?!
Все голоса стихают, вопрос повисает в абсолютной тишине.
– Это я приказал восстановить его и вернуть на место, – говорит Кавено. – Портрет воодушевляет бывших уготованных в жертву.
– Согласна! – вторит одна учительница. – Я считаю, что он ориентирует их на позитив. – Она с готовностью кивает Кавено. – К тому же он мне просто нравится. Одобряю.
– А мне не нравится, и я не одобряю! – заявляет Лев, впервые за все время открыто выражая свое отвращение. – Сделали из меня какого-то божка! Возвели на пьедестал! Да я никогда не был и никогда не буду идолом, каким вы меня изображаете!
В комнате снова воцаряется тишина: все ждут реакции Кавено. Тот не торопится, раздумывает над ответом и, наконец, произносит:
– У каждого из нас здесь свои обязанности. Твои предельно ясны и просты: служить примером для остальных. Ты разве не заметил, что ребята стали отращивать волосы? Первое время я думал, что они будут возмущаться, но дети начали подражать тебе. И это как раз то, в чем они так нуждаются в этих тяжелых обстоятельствах.
– Тоже мне нашли модель! – кричит Лев. Сам того не замечая, он вскакивает на ноги. – Я был Хлопком! Террористом! Я принял в своей жизни столько ужасных, неправильных решений!
Но Кавено не теряет спокойствия.
– Нас заботят твои правильные решения, Лев. А теперь сядь и не мешай вести собрание.
Лев смотрит на членов штаба, но не находит поддержки. Видимо, его вспышку они относят к тем неправильным решениям, которые лучше забыть. Мальчика душит гнев сродни тому, что однажды сделал его Хлопком, но он проглатывает свою ярость, садится и больше не открывает рта до самого конца совещания.
И только когда все расходятся, Кавено берет его за руку, но не затем, чтобы пожать. Он переворачивает ее ладонью кверху и внимательно изучает пальцы, а если точнее, заглядывает под ногти.
– Почисти их лучше, Лев, – советует он. – Аэрозольную краску, по-моему, смывают скипидаром.
28
Риса
Риса не празднует пасху. Девушка потеряла счет времени и даже не помнит, на какой день пасха приходится. Если уж на то пошло, Риса не знает даже, где она сейчас. Сначала она сидела в изоляторе Инспекции по делам несовершеннолетних в Тусоне, потом ее на бронированном автомобиле без окон перевезли в другой изолятор, примерно в двух часах от прежнего, скорее всего, в Финикс. Здесь ее постоянно допрашивают.
– Сколько человек живет на Кладбище?
– Видимо-невидимо.
– Кто посылает вам довольствие?
– Джордж Вашингтон. Или это Авраам Линкольн? Не помню.
– Как часто прибывают пополнения?
– Так же часто, как вы колотите жену.
Следователей выводит из себя ее нежелание сотрудничать, но ей все равно: она не собирается ничего им рассказывать. К тому же Риса понимает: они задают ей вопросы, ответы на которые и так знают. Следователи просто выясняют, говорит она правду или лжет. Ни то, ни другое. Она издевается над ними, превращая каждый допрос в фарс.
– Если начнете сотрудничать, значительно облегчите себе положение, – увещевают ее.
– С чего вы взяли, что я стремлюсь его облегчить? Жизнь у меня всегда была нелегкая. Так что я вполне в своей тарелке.
Рису не кормят досыта, но и голодом не морят. Ей говорят, что захватили Элвиса Роберта Малларда и он – в обмен на соответствующие поблажки со стороны властей, само собой, – уже выдал им всю необходимую информацию; но Риса уверена: ей врут, ведь в этом случае они бы узнали, что никакой он не Маллард, а Коннор.
Так проходят две недели. В один прекрасный день ее навещает инспектор. Он нацеливает на нее пистолет и без церемоний стреляет пулей с транквилизатором, причем не в ногу, где болело бы меньше всего, а прямо в грудь. Риса чувствует жгучую боль и проваливается в забытье.
Очнувшись, девушка замечает, что камера другая, чуть новее и больше, но это все равно тюрьма. Неизвестно, ни куда ее переместили сей раз, ни зачем. Эта новая камера совсем не приспособлена для инвалидов, а тюремщики никак не помогают Рисе. Да, она бы не приняла их помощи, но кажется, что они нарочно заставляют ее прикладывать титанические усилия, чтобы, например, перекатить кресло через порожек туалета или забраться на слишком высокую койку. Улечься – целое испытание, каждый раз изматывающее.
Проходит неделя. Еду ей приносит молчаливый охранник в форме наемного полицейского. Риса делает вывод, что она уже не в руках Инспекции по делам несовершеннолетних, но кто ее новые тюремщики, остается загадкой. Ее больше не допрашивают, и это беспокоит Рису так же, как Коннора беспокоит то, что власти смотрят сквозь пальцы на существование Кладбища. Неужели коммуна свободно живущих беглецов никому не интересна и копы даже не попытаются выбить из Рисы информацию? Неужели обитатели Кладбища заблуждаются, и их существование не имеет никакого-то значения?
Риса гонит мысли о Конноре, думать о нем нестерпимо. Как он, наверно, поражен тем, что она сдалась властям! Поражен и ошеломлен. Ну и пусть. Ничего, переживет. Она сделала это не только ради раненого мальчика, но и ради Коннора: ведь, как ни больно это осознавать, Риса стала для него обузой. Если он собирается и дальше вести за собой ребят, как Адмирал, то не может тратить время и силы на массаж ее ног и морочить себе голову перепадами ее настроения. Может, он и любит ее, но сейчас в его жизни для Рисы места нет.
Риса не знает, чего ей ждать от будущего. Понимает лишь, что надо сосредоточиться на этом самом будущем и забыть о Конноре, как бы тяжело это ни было.
Читать бесплатно другие книги:
