Община Святого Георгия. 1 серия Соломатина Татьяна
Женщина выкрутилась из захвата, обняла старшую сестру, они троекратно поцеловались.
– Матрёна Ивановна! Рада видеть тебя всё в том же добром медвежьем здравии!
Женщина ловко подхватила шляпу носком ботинка – такого же, как у Белозерского, отметила Ася.
– Вы же к нам? К нам?! Всё, кончилась война! Кого не убили, тот спился. Кто не спился – тот пулю в лоб пустил. Эва, живём! Ординаторы совсем птенцы, Хохлов с ног сбился!
Матрёна ещё и слезу пустила, от радости к печали и обратно – настроение у душевных людей быстро меняется.
– Иди сюда, баляба! – рявкнула Матрёна на Асю. И, конечно же, была неправа. Не стоит никого называть рохлей и разиней при незнакомом человеке. Даже заслуженно. – Познакомься! Княгиня Вера Игнатьевна Данзайр!
Вера грозно зыркнула на Матрёну, что смутило Асю ещё больше. Она глупо присела в неловком книксене. Но княгиня открыто и радушно протянула руку и запросто произнесла:
– Вера Данзайр. Хирург. Доктор медицины.
Ася смутилась ещё больше. Но ладошку протянула. Доктор медицины крепко пожала Асину руку, подбодряя:
– Смелее! Вы же сестра милосердия! Не бывает милосердия без силы и смелости!
– Анна Протасова, – представилась Ася.
Княгиня Данзайр показалась ей совсем не такой страшной, как о ней говорили.
– Хохлов у себя?
– Где ж ему быть! Ни врачей, ни кошта! Бьётся из последних сил! Но что он может один?!
Матрёна Ивановна покачала головой и укоризненно посмотрела на Веру. Та рассмеялась. Тогда старшая сестра милосердия прикрикнула на Асю:
– Что стоишь столбом?! Заняться нечем?! – схватила её за рукав и потащила в сторону перевязочной.
Вера посмотрела старшей вслед, радуясь, что есть ещё реперные точки, и Матрёна Ивановна – это уж такой кронштадтский футшток, что просто загляденье! Пока есть такие, миру ничего не страшно. Даже если самой Вере сейчас очень страшно, тревожно, неясно, есть Матрёна с её несгибаемой волей, чёртов стоик, божий стратилат, – и рядом с её благостным ворчанием наполняет покоем. Пусть ненадолго. Отойдёшь – и снова к ней, за калибровкой.
Тем временем золотарь разошёлся не на шутку и вёл себя как распоясавшийся говнарь. По сути своей он был мужиком нахрапистым, самозаводным, как на Руси положено. Профессор сидел за столом, обхватив голову, а Прохор, размахивая руками, назидательным тоном вещал о дороговизне овса, поборах, мзде и прочих неурядицах ремесла и быта. Поучал барина.
Явление Кравченко спасло Хохлова. У Владимира Сергеевича опыт общения со здоровыми мужиками был обширнее профессорского.
– Вязать койки! – коротко рыкнул фельдшер. И хотя золотарь не понял смысла, но суть уловил, замолк и стал по стойке «смирно». – Ты что, шельма, себе позволяешь! Вон!
Отходник попятился к дверям, оправдательно лопоча:
– Мы ж токмо по ночам право имеем! А их высокоблагородию срочно. Так днём вёз. Бочка лопнула. Всё на дорогу! Там господа с барышнями и дамы с молодчиками! Тьфу ты, дамы с господами! Тут как тут городовой со свистком! Ой, несчастье!
Последнее он произнёс на слезе, и Кравченко чуть не рассмеялся, ибо хорошо знал русского матроса, русского солдата… русского мужика. Он тебе и соль земли, но если в горсти крепко не держать – рассыплется, пересолит и землю, и себя!
В кабинет вошла Вера Игнатьевна, и пятящийся Прохор въехал задом аккурат в княгиню. Он резво отпрыгнул, но тут же призвал её в свидетели со стороны защиты.
– Вот вы, господин хороший, захотите по «золоту» ножками гулять? – взмахнул он шапчонкой.
Вера не поморщилась. Сверкнув глазом, ответила со всей серьёзностью:
– Ни за что! Ни по тому, которое смердит. Ни тем более по тому, которое блестит.
Услышав голос Веры, Алексей Фёдорович вскочил из-за стола. Прохор Иванович прищурился и внимательней пригляделся: никак баба? Моментом считав мизансцену и уловив главное, княгиня достала бумажник.
– Вера! Вера Игнатьевна! Руки тебе целовать!
Профессор подбежал к Вере и грохнулся перед ней на колени. Вера бросила портмоне Кравченко, он ловко его поймал.
– Рассчитайтесь с ассенизатором, Владимир Сергеевич!
– Руки тебе целовать! – повторял профессор, ловя, собственно, Верины руки и осыпая их благодарными лобзаниями.
Испуганный Прохор Иванович застыл на месте, не в силах оторвать взгляд от упавшего на колени профессора, благодарящего женщину в мужском платье.
– Сколько? – окликнул его Кравченко.
– А?… Господи! Да я бы подождал! Что ж теперь из-за меня в ноги падать… такие люди…
– Прекратите, Алексей Фёдорович!
Вера пыталась поднять Хохлова с колен, Кравченко вытолкал за двери золотаря, бормотавшего между тем:
– За работу, за штраф, итого… Да могу я подождать, вот вам крест!
– Поздно, остолоп! – прогрохотал Владимир Сергеевич.
– Ей-богу, неловко, ваши высокоблагородия! – перекрестился Прохор, но деньги, тем не менее, взял. Раз уж профессор на колени за них падал, то не уважить и вовсе грех.
– Благодарю тебя за Соню, благодарю! Как дядя, как брат, как твой учитель, как…
Хохлов не прекращал целовать Вере руки, она довела его до стола, усадила, наконец вырвала у него ладони и, не удержавшись, рассмеялась.
В коридоре золотарь прислонился к стеночке дух перевести. Пересчитал купюры, спрятал за пазуху. Выдохнул, перекрестился и ещё раз повторил мимо проходящему молодому мужчине в белом халате – это был Концевич, – исключительно потому, что хотелось поделиться:
– Батюшки святы, как неловко вышло, господин доктор! Я ж и подождать мог! А что ждать не пришлось, так инда лучше, вот оно как!
Дмитрий Петрович задержал дыхание и ускорил шаг.
– Фу ты ну ты! – скривился Прохор. И не поленился крикнуть вслед: – Из господ всё то же самое выпадает, не отличить! Господским и пахну!
После чего он со всем почтением перекрестился на двери профессорского кабинета, поклонился в пояс, напялил шапку и отчалил восвояси.
Вера шире распахнула окно.
– Не то чтобы я брезговала, но дух крепкий. Я, Алексей Фёдорович, не знала, что раненая – ваша племянница. Для меня все раненые равны.
– Но так вышло, что несчастье случилось именно с моей племянницей. И не кто иной, как ты оказалась рядом. И спасла её.
– Да-да… Откуда же это?… «Всё это неизбежно. Отдельные несчастья создают общее благо, так что чем больше таких несчастий, тем лучше!» – саркастично процитировала она.
– Что? – профессор ошарашенно уставился на Веру.
– Язвительный старик Вольтер, «Кандид, или Оптимизм». Княгиня изволила процитировать, – прокомментировал Кравченко.
– Она неисправима!
Хохлов вскочил со стула.
– Вера Игнатьевна, позволь представить тебе…
– Владимира Сергеевича Кравченко! – Вера договорила сама, подойдя к фельдшеру и протягивая ему руку. – Нет ни единого фронтового врача, не знакомого с доктором крейсера «Аврора» и его докладной запиской о состоянии медицинской и прочих служб на флоте! Горячая благодарность! От всех истинных патриотов России.
Кравченко не менее горячо пожал Вере руку.
– Мне стыдно за то, как с вами поступили, Владимир Сергеевич. Стыдно за себя.
– Вам стыдиться нечего. О ваших подвигах широко известно, ваш доклад не менее актуален…
– Меня не лишили заслуг, наград, врачебного звания.
– Вы всё-таки проходили по гражданскому ведомству, что не отменяет вашего военного героизма. А погоны для того и придуманы, чтобы их срывать, Вера Игнатьевна. Не корите себя.
– Мне стыдно ещё и за то, что я позволяла себе ныть, дуться и глупо обиделась на Алексея Фёдоровича, пока один хороший сильный человек не преподал мне урок.
Вера обратилась к Хохлову, довольно потирая руки:
– Ну что, профессор Хохлов! Средств нет. Клиника «Община Святого Георгия» на грани краха. Сплошные проблемы без проблеска решений. Всё, как я люблю!
Она обняла обоих мужчин за плечи простым товарищеским жестом.
– Силы потенцируются единством. Вот что сказал мне этот хороший сильный человек. Кстати, он богат. И щедр.
Хохлов тут же вырвался из-под руки Веры и пошёл закрывать окно.
– Никогда ни у кого Хохлов не просил!
– Вам и не надо. Я попрошу.
– Ты?!
От изумления Хохлов уронил книги, стопками громоздящиеся на подоконнике.
– Давно надо разобрать эту кучу!.. И как же ты, позволь узнать, обуяешь свою фанаберию?!
– Ох, профессор! Никогда я не была ни спесивой, ни чванливой! Это всё ваша горячность!
– Ну да, старик Хохлов – горяч, а ты, значит, лёд! Ха-ха!
– Не буду с вами спорить. Но если я раздобуду средства на нужды клиники, вы примете на работу моего протеже.
– И кого же? И кем?
– Безногого. Санитаром.
Кротость, с которой это было сказано, была мощнее язвительности старика Вольтера.
– Пф! Понятно!
Хохлов махнул рукой и сел за стол.
– Как же я сразу не понял, что речь идёт о чудесах. Ты – просишь. Просишь денег! Ты! А безногий будет работать санитаром.
– То есть пятью хлебами верующих окормить – это не чудеса! – хмыкнула Вера.
– Видал?! – Хохлов обратился к Кравченко. – Богохульствует! Это у неё как у нормальных людей – молитва. Она без богохульства ни к чему не приступает.
Кравченко улыбнулся.
– Кстати, могу приступать.
– Когда? Чем скорее, тем лучше, Вера Игнатьевна. Мы на разрыв…
Княгиня подошла к шкафу и стянула с вешалки один из халатов Алексея Фёдоровича, накрахмаленный так, что стоял колоколом.
– Как только это сооружение надену, так и приступлю!
– Вот как с ней?! – взвился профессор, взывая к Кравченко. – Она же упёртее говнаря Прохора Ивановича, но тот хоть дубина, что с него спросу, лишь бы своё дело делал!
– А я чьё буду?! – и княгиня Данзайр невинно посмотрела на Хохлова.
Кравченко понял, чего клинике не хватало. Ей не хватало Веры.
А Вере не хватало умения просить. Но просить она не собиралась. Она собиралась сделать предложение. Это не моление, но мена.
Но чтобы отворили, надо постучать.
Вечером княгиня, ещё более элегантная и стильная, чем она являлась к полицмейстеру, стояла у дверей особняка Белозерских. Вдох-выдох… Она рассмеялась. Вот уж действительно, надо чтобы вокруг война, а в миру нам нескладно. Задумано же наоборот!
Она позвонила.
Через некоторое время на пороге возник строгий Василий Андреевич, но, увидав Веру Игнатьевну, из чопорного английского батлера немедленно сделался милейшим из русских управляющих.
– Княгиня! – воскликнул он. – О вас отдано распоряжение: в любое время без доклада!
– Надеюсь, Николай Александрович не изволят принимать ванну, не то я ж и туда без доклада ввалиться могу!
То, что Василий остолбенел на мгновение, её успокоило, вернуло в норму. Она чмокнула его в щёку и взлетела наверх так быстро, что лишила верного слугу возможности её сопроводить.
В то же самое время младший ординатор Концевич сидел в неприличествующем ему заведении. По доброй воле он бы сюда носа не сунул, но свидание ему было назначено именно здесь. Он мысленно перекрестился, завидев своего куратора или же, вернее обозначить, патрона. Кстати сказать, Дмитрий Петрович не разумел, как определить их отношения. Этот чистый богатый господин чувствовал себя в этом похабнейшем трактире, фактически притоне, как рыба в воде. Это было то самое заведение, из которого княгиня Данзайр с форсом вытащила безногого унтера Буланова. Здешняя публика обтекала чистого господина, надменный половой услужливо изогнулся. А вот Концевича несколько ранее намеренно толкнули плечом. Чего, впрочем, тот предпочёл не заметить.
– Какая нужда встречаться в эдаком смраде?! – возмутился он вместо приветствия.
– Гнушаетесь, Дмитрий Петрович? – осклабился барин, в свою очередь не пожелавший молодому человеку здоровья или хотя бы доброго вечера. – Разве не ради малых сих?… Мда-с! Так что за срочное дело?
Концевич достал из кармана сложенную вчетверо бумагу и положил на засаленный стол.
– Следует в ведомство господина Вержейского передать. Пусть санитарно-эпидемиологическое бюро проведёт расследование на фабриках Белозерского в части заразных болезней и сифилиса. Есть уложение о врачебно-полицейских задачах, и если быть достаточно настойчивыми, то можно и здесь денег раздобыть! На благое дело, разумеется.
В глазах барина отчётливо высветилась гадливость, когда он взял бумаженцию. И омерзение это относилось вовсе не к заразным болезням, сифилису или фабрикам Белозерского. Половой поднёс водки, а к ней груздей. Господин по-мужицки опрокинул и, подцепив не самой чистой вилкой доброго груздя, отправил его в пасть, полную сахарных зубов.
Концевича передёрнуло:
– Вы не опасаетесь здешней закуски?
– У груздей смертельно опасных двойников нет, Дмитрий Петрович. В отличие от несчастного русского народа.
– И кто же смертельно опасный двойник несчастного русского народа? – язвительно поинтересовался Концевич.
Барин налил вторую, опрокинул, крякнул, закусил. Взгляд его и тон из благостно-лукавых оборотились металлом, заиндевевшим на морозе:
– Его хилая тень, Дмитрий Петрович. Лицемерная, фальшивая, истеричная и разве с виду воспитанная русская интеллигенция.
Глава XXIII
На следующее утро профессор Хохлов официально представил княгиню. Хотя и прошло представление на ходу, не по протоколу. Клиника была перегружена пациентами, и потому режим ежеутренних пространных штудий был временно отменён – пульс жизни локализовался в палатах.
У койки Алёши Семёнова – того самого, за которым по распоряжению Хохлова «скакали» накануне, – собрались ординаторы, студенты и сёстры милосердия.
После недолгого перерыва к нему снова подступала рябь, предвестник шквала боли. Он покрывался испариной от её предчувствия. И ненавидел себя, поскольку юношей был глубоко воспитанным и, как следствие, сдержанным. Сколько раз он, начитавшись трактатов о мистических и послушнических практиках, представлял себя на месте своих героев! А сам в урочный час оказался не в силах справиться не то что с болью мира, но с болью собственного тела.
– Коллеги, каков ваш предположительный диагноз? – обратился Дмитрий Петрович к студентам.
– Мы ещё толком не собрали анамнез. Затруднительно. Пациент большую часть времени неконтактен, он недавно пришёл в сознание, – проблеял Астахов.
Концевич хотел нагнать значительной назидательной чуши, но в палату вошли профессор и княгиня.
– Коллеги, позвольте представить вам нашего заведующего хирургической и акушерской службой, доктора медицины, княгиню Веру Игнатьевну Данзайр!
Всё внимание Веры между тем моментально сосредоточилось на подростке, старающемся держать себя достойно. Она и не заметила, как восторженно уставился на неё Александр Николаевич. Ему и дела не было до того, какой ревнивый взгляд бросила на княгиню Ася, отметив его воодушевление.
Вера Игнатьевна подошла и спросила молодого человека:
– Предположили туберкулёзный коксит?
Он кивнул.
– Алексей Фёдорович попросил на одной ноге попрыгать – и вы упали, испытав острейшую боль?
Парень снова кивнул.
Вера присела, без церемоний откинула одеяло и стала ощупывать поражённый тазобедренный сустав, не обращая ни малейшего внимания на то, что юноша побагровел, а тот его орган, что отвечает за радость бытия молодого тела, слишком очевидно и стремительно увеличился в размерах.
Хохлов наклонился к Вере:
– Я по просьбе его родителей…
– Коллеги! – не дослушав профессора, Вера обратилась к собравшимся. – Что помешало провести вам физикальное обследование пациента, со вчерашнего вечера находящегося в стационаре? Спит – и ладно? Так и сейчас не живодёрствуйте! Вводите морфий. Только дозы распределите. Это не туберкулёз. Это костномозговая саркома. Ощупай вы сустав, вы бы это знали. Потому что при туберкулёзном коксите действительно бывает больно при вышеупомянутом тесте. Но сей тест не вызывает перелом в случае туберкулёзного коксита. Юноша – истинный стоик. Вероятно, он вскрикнул, и только. А вы бы должны были голосить, не останавливаясь! – последнее Вера сказала, обращаясь непосредственно к Алёше Семёнову, и в глазах её сверкало настоящее уважение и, пожалуй, восхищение. – Зря вы так терпели, молодой человек. Ещё древние греки утверждали, что боль – сторожевой пёс здоровья. Увы, о здоровье речь уже не идёт… Как давно у вас боли в костях, извольте мне ответить?
Белозерский решил проявить себя, разобиженный тем, что княгиня на него и взгляда не бросила. А может, его возмутила та чрезмерная резвость, с которой она вывалила на юношу смертный приговор.
– Его зовут Алексеем. Алексеем Семёновым.
– Как благородно, что вы удосужились выяснить данные метрики! – усмехнулась Вера, не отводя взгляда от молодого человека.
– Достаточно давно, – ответил тот. – Но я практиковал пранаяму, описанную в йога-сутрах Патанджали…
– Ах, господи! – Вера ласково погладила Алёшу по щеке, отчего тот потупился. – Сожалею, что такой начитанный молодой человек пал жертвой отсутствия методологического развития ума. Пранаяма – отличная техника, инструмент. Но не более. Манипуляции с дыханием могут ненадолго перенастроить сиюминутную химию тела, но не способны удалить первопричину болезни. И боли. Уж лучше бы вы, Алексей, ревели белугой с первой вспышки, не боясь потревожить маменьку и папеньку и не тратя попусту такой великой силы духа. Тогда бы ещё… А теперь…
Матрёна, отобрав у Аси шприц, подошла к койке, свирепо глянув на Веру, вернула на место одеяло и вколола юноше наркотик. Вера Игнатьевна смутилась под окорачивающим взглядом старшей сестры милосердия. Как будто не всё равно теперь. Или есть способ сообщать человеку элегантно о его скорой кончине. Не более, чем сообщать о смерти близких.
– Отдыхайте, Алёша, – Вера погладила его по плечу. – Я приду с вами поговорить наедине. Позже.
Она встала и направилась к другой койке, куда ранее устремился её слух. Любопытный кашель… Все направились за ней. Даже профессор, который был совсем раздавлен. Ему сообщать родителям Алёши о диагнозе, поставленном этой чертовкой. А вдруг ещё, несмотря на весь её диагностический талант… Его сомнения, точнее – надежды, озвучил Концевич:
– На каком основании…
– А вот вы, господин ординатор, и подготовите клинический разбор случая на завтра. На утро. Совместно с коллегами, – Вера кивнула на студентов. – Ординатор Белозерский, вы на персональном круглосуточном посту у Алексея Семёнова! – имя и фамилию парня она акцентировала. – Личное надо испытывать на шкуре, а не по метрике, Александр Николаевич. Теперь же все сосредоточимся на сухом кашле!
Вера подала знак мужику задрать рубаху.
– Слабость? Кровохарканье?
Больной кивнул. И, выполняя указание строгой дамы, очевидно имевшей право здесь распоряжаться, зашёлся в приступе сухого надрывного кашля.
– Коллеги! – прикрикнула Вера на студентов и Асю, задержавшихся у койки Семёнова. – Очевидный случай, диагноз поставлен! Если бы ваши скорбные физиономии смогли повернуть время вспять, я бы приказала торчать вам там изваяниями! Здесь же ещё, может быть, есть шанс, извольте присутствовать у небезнадёжной койки! Подойдите! Кто принимал?
– Степан Амиров. Поступил ранним утром…
Вера жестом оборвала Белозерского. Она уже принялась выслушивать грудную клетку несчастного, пережившего приступ кашля. Надо было успеть вклиниться. Следующий был не за горами.
Внимательно изучив партитуру дисгармоничной симфонии лёгких в симметричных проекциях с обеих сторон, она вынула из ушей аускультативный инструмент и сделала знак ординатору: продолжай!
– Работает в мебельном цеху. Очевидно, плеврит, связанный с производственными вредностями. Стружка, лак… Аппарата Вильгельма Рентгена у нас не имеется, хотя изобретению добрый десяток лет.
– Исхудал за последние несколько месяцев? – уточнила Вера Игнатьевна у пациента, не обращая внимания на Белозерского.
– Есть такое, – сипло подтвердил обследуемый. – Кусок в горло не лезет.
– Боли в груди? Дышать тяжело?
– И это так.
– Лимфоузлы? – бросила Вера в стайку, сгрудившуюся у койки.
Все промолчали. Хохлов недовольно нахмурился. Недоволен он был сейчас поведением Веры Игнатьевны. Но более – своими питомцами, а значит, и собой. Не выполнить рутинную процедуру – не изучить состояние лимфоузлов при подобной клинике – это ни в какие ворота!
Княгиня собственноручно исследовала лимфоузлы в подмышечных впадинах, в паху. Повисшее молчание производило впечатление безнадёжно капающего осеннего дождика, и Александр Николаевич не в силах был более выдержать:
– Возможен недостаток не только в малом круге из-за плеврита, но и в большом…
– Как объяснить кровохарканье? – обратилась Вера Игнатьевна ко всем.
– Вероятно, скорее обязательно: туберкулёз! – поспешно выступил Белозерский, хотя княгиня обращалась не к нему.
– Лимфоузлы значительно увеличены и уплотнены, увы, даже бугристы. И вы бы знали это, господа, если бы дали себе труд исследовать их при поступлении ранним утром! – последнее было обращено к Белозерскому.
– Вера Игнатьевна, вы предполагаете рак? – несколько саркастично уточнил Хохлов. – Исключительно по аналогии с первым случаем, хотя я и не принимаю диагноз безоговорочно.
– Именно, Алексей Фёдорович. И у Алексея Семёнова, и у Степана Амирова – рак. У первого – кости, у второго – лёгких. То, что эти случаи идут подряд, ни о чём не говорит, кроме того, что они идут подряд.
– Но рак лёгких – редчайшая патология, в отличие от костномозговых сарком! – ворвался Александр Николаевич в дуэль профессора и ученицы. – За весь предыдущий век описано лишь одиннадцать случаев. Я понимаю, что их было значительно больше, но если бы их было действительно значительно больше, то и описано было бы не одиннадцать, а хотя бы сто одиннадцать или тысячу сто одиннадцать!
– Ещё будут, Александр Николаевич. Не было рака лёгких как такового – и вдруг в американских Штатах и Западной Европе случилась эпидемия, подбирающаяся и к нам. Небезосновательно полагаю, и не я одна, что сие есть прямое следствие технократической революции.
– Вера Игнатьевна, и всё-таки мы не можем утверждать наверняка, что у пациента рак лёгких. Простое решение, как правило, самое верное – именно методологически! Как вы сами изволили заметить, как раз методологии недостаёт молодым. Я буду постарше вас, и я бы не горячился с выводами…
– Это плохо? – перебил профессора Степан Амиров, дотоле внимавший беседе врачей, мало понимая, о чём они.
– Это – рак! – сказала Вера, обращаясь вовсе не к нему.
Она утверждала безошибочность своего диагноза, свою непогрешимость. Это страшно раздражало Хохлова. Но он был слишком академическим человеком старой школы, чтобы хоть что-то высказать ей при публике. Они просто буравили друг друга глазами.
– Почему технократия?! Нынче чуть что – сразу технократия! – выпалил Сашка Белозерский, мечтавший о мерседесе и уже почти выбивший его у отца. – Муссируется теория вирусной природы рака. Альберт Петрович Браунштейн, изучая опухолевые штаммы…
– Вирусы вирусами, а природу рака мошонки у трубочистов Потт показал полтора века назад! Сажа! – громогласно обрушился профессор на ординатора. Белозерскому пришёлся гнев, предназначавшийся княгине Данзайр. – Вы молоды, вы читаете! Как же вы упустили?! Во французском медицинском журнале пишут: катастрофическое увеличение опухолей дыхательных органов уже связали с бензиновым двигателем.
Сообразив, что он льёт воду на Верину мельницу, Хохлов опомнился и снизил градус, тише, но язвительнее обратившись к ней:
– Всё это оч-ч-чень хорошо, но чем новомодные теории могут помочь постановке диагноза нашему пациенту? Причём исключительно ухом!
– Господа хорошие! Доктора! – взмолился Амиров, – вы мне пропишите чего-нибудь, чтобы полегчало. Мне работать надо, у меня семья!
Тут все вспомнили, что в палате не место интермедиям, тем более уже забывшийся морфиновой грёзой Семёнов отчётливо простонал. Спит сознание, могущее подавить многое, если не всё, – спит и сторожевой пёс организма. Не спит только патологический процесс и боль, причиняемая им на самом генуинном уровне. Профессор красноречивым жестом отослал персонал на выход. И у себя в кабинете устроил ординаторам и студентам капитальный разнос. Веру он, разумеется, не трогал, решив переговорить с нею наедине. Позже… Вырастил на свою голову!
Поздним вечером Александр Николаевич сидел у постели Семёнова, как и было предписано новой главой хирургической и акушерской службы госпиталя. Он бы сидел и по доброй воле. По всей вероятности, в этом пункте он врал себе, но если необходимость, обусловленная приказом, призывает человека думать, что он внимателен и добр к каждому от души, – то больше бы таких приказов.
Алексей Семёнов пришёл в себя, боль его временно не тревожила. В глазах его стояли слёзы. Умирать он не хотел, но был достаточно умён, чтобы понимать, что смерть неизбежна в принципе, а в его случае – она неизбежна вскоре. Его многое заботило. Славно, что рядом был конкретно этот молодой ординатор.
– Родители полагают, что я маленький.
– Для родителей мы всегда маленькие. Взять хотя бы моего отца! Он считает…
Ах, Александр Николаевич!
Реальность близкой смерти заставляет стремительно взрослеть. Смерть же как отдалённая абстрактность никак не влияет на душевную чуткость. Даже самым лучшим из здоровых людей не очень понятны партитуры, которые уже прочитаны смертью и она готова их исполнить.
– Значит – всё? – перебил Алёша. – Я никогда не увижу Рим? Не буду учиться в университете? Не узнаю женщин?…
Он с надеждой посмотрел на Белозерского. Но, увы. Любое старание сгладить, обнадёжить – обречено и выглядит неуклюже:
– Врачебная наука несовершенна… Мы многого не знаем и ещё большего не понимаем. Узнать твою болезнь, когда нельзя было ещё обнаружить самой опухоли, в высокой степени трудно. Если честно: положительно невозможно…
– Вера Игнатьевна сказала, если бы я не был настолько терпелив…
– Мы бы узнали раньше лишь симптомы. И тыкались бы во тьме, и тебя бы таскали по водам, лечили бы от ревматизма.
Надо признать, Александр Николаевич был прав. Прав в том случае, если бы рядом не оказалось диагноста уровня Веры Данзайр. Или Евгения Боткина. А их бы не оказалось, потому что помощь указанных персоналий доступна единицам и то, судя по всему, в качестве подарка судьбы, нежели как товар.
– Так что я буду так же безжалостно честен, как Вера Игнатьевна. Прости, Алексей. Саркома почти полностью разъела кость изнутри, уничтожила обыкновенную твёрдость субстанции. Не заберись процесс так высоко, можно было бы ампутировать ногу…
– Но он забрался высоко, слишком высоко, – горько констатировал мальчик, и Белозерскому стоило недюжинных усилий не сбежать в прозекторскую, чтобы побыть наедине со своей слабостью.
– Да, мой друг. Плюс метастазы в тазовые резервуары. Ты не всегда уже можешь произвольно контролировать некоторые отправления своего организма, что свидетельствует…
Алёша закрыл пылающее лицо руками.
– Извини, брат! Но я – врач, со мной ничего не стыдно. И это вовсе не стыдно в том случае, когда саркома прорастает в человека. Она уже проросла в значительную часть тебя.
– Бесстыжая саркома! – вымученно улыбнулся Алёша.
– Извини, я на минутку!
Белозерский выскочил в коридор смахнуть непрошеные слёзы и отругать себя «Астаховым каким-то!» за неуместную сентиментальность. После чего взял себя в руки. И просидел рядом с Алёшей всю ночь. Он не хотел спать, а если бы и захотел, то кашель Амирова вряд ли подарил бы ему такую возможность.
Ранним утром явилась Ася сделать Семёнову очередную инъекцию морфия. Всё, что осталось молодому человеку при жизни, – это милосердие. Все это понимали. И всем было совестно. В особенности было совестно молодому ординатору за то, что сдавая пост, он испытал облегчение. Он ещё не осознал, что врачу совестно быть нормальным человеком, что непозволительно испытывать простые человеческие реакции, что синдром выживших – основной аспект выгорания в среде врачей.
– Доброе утро, Александр Николаевич! – прощебетала Ася чуть нежнее, чем следовало бы сестре милосердия, приветствующей доктора. – Здравствуйте, Алексей! Как вы?
– Когда под морфием – выносимо, Анна Львовна. Пожалуй, это единственное из взрослых удовольствий, выпавших на мою долю.
– Анна Львовна, оставляю Алёшу в ваших добрых руках. А ты, брат, не куксись! Ты… – не найдя, что сказать, он пошёл на выход.
У порога его притормозил кашель, накативший на Амирова. Похоже, Вера права. Слишком сух, надсаден и мучителен.
– Александр Николаевич! – окликнул его Алёша. – Умирать больно?
– Нет! – поспешно ответил он, обернувшись. – Думаю, что нет. Я недавно был в собрании, где доктор Боткин читал свои письма жене с Русско-японской войны. Там был удивительный пассаж. Я его запомнил очень хорошо, он врезался мне даже не в память, но в самую душу: «Умереть – это ещё самое лёгкое. Мне кажется, что художники навязали миру совершенно неверное изображение смерти в виде страшного скелета. Мне представляется смерть доброй любящей женщиной в белом, с материнской нежностью и сверхъестественной силой подымающей умирающего на руки. Он чувствует в это время необычайную лёгкость, ему кажется, что он подымается на воздух и испытывает истинное блаженство… Так засыпают маленькие дети на коленях нежной матери… Какое счастье это должно быть!»[14]
Читать бесплатно другие книги:
