Община Святого Георгия. 1 серия Соломатина Татьяна
Бараном он не был, а вот то, что молодые мужчины гораздо пластичнее юных девушек и много быстрее элиминируют из психики нездоровые моменты, – это факт.
От нелепых упражнений Белозерского отвлекло явление человека в начале аллеи. Это был простой рабочий. Он еле шёл, очевидно задыхаясь. Ещё подбегая к нему, Александр Николаевич успел подметить, что вдох у бедолаги значительно дольше выдоха и даётся ему весьма тяжело, сопровождается шипящим свистом. Лицо землистое, с сильным оттенком в синеву, отёчное. Белозерский уже знал, что необходимо экстренно предпринять, когда рабочий прохрипел ему в лицо:
– Кончаюсь…
– Погоди, брат, кончаться!
Тут рабочий и рухнул, и хорошо, что Белозерский был здоров и отменно тренирован. Он подхватил бедолагу и устремился в клинику, из дверей которой как раз вышла Ася. Пространный взгляд делал её обыкновенно всего лишь хорошенькое личико иконописно красивым. Возможно, это были последствия инъекции морфия, введённого ей с успокоительной целью. Или же она приняла важное решение. Нельзя было сказать наверняка. Все эти перемены остались незамеченными Белозерским, всего лишь отдавшим короткое распоряжение:
– Набор на трахеотомию!
Привычка беспрекословно подчиняться предписаниям докторов взяла верх над… чем бы то ни было. Точнее, не привычка, а уже два года как условный рефлекс. После доклада Ивана Петровича Павлова на XIV Международном медицинском конгрессе в Мадриде в 1903 году, после получения им Нобелевской премии в следующем, 1904-м, врачи частенько стали именовать привычки условными рефлексами. В соответствии с теорией господина Павлова, закрепление временной рефлекторной связи происходит на уровне коры головного мозга, и в его основе лежит принцип доминанты. Что Анна Львовна сейчас наглядно проиллюстрировала. Действие условного раздражителя – распоряжение ординатора – вызвало безусловную реакцию, доминирующий очаг победил!
Белозерский уложил бедолагу на кушетку, проворно всунул под лопатки валик и установил голову в нужном положении.
– Скальпель! – рявкнул он Асе, поняв, что в протянутую руку не ложится необходимый инструмент.
Анна Львовна вздрогнула. Бедняга рабочий издал агональный хрип. Вся её медлительность, связанная со страхом прикоснуться к колюще-режущим предметам, страхом, вызванным вчерашним инцидентом, моментально испарилась, уступив место более прочной, выработанной ранее, доминанте. Она вложила в ладонь Александра Николаевича скальпель рукоятью, как это и положено.
В несколько мгновений Белозерский вскрыл трахею.
– Канюлю!
Ася подала требуемый инструмент. Белозерский установил трубку в просвет вскрытой трахеи, и страдалец с шумом втянул воздух, разбрызгивая кровавую слизь. Пациент розовел на глазах и улыбался, беззвучно артикулируя благодарности.
– Что, брат?! Ловко распатронили?! То-то! А ты – «кончаюсь»!
Белозерский радовался, что мужику стало лучше, и даже забыл, что это он собственноручно ему помог. Он не заметил, что перешёл на следующую профессиональную ступень – не зафиксировал сознание на моменте «экий я ловкий хирург!». Он просто был счастлив оттого, что кто-то был счастлив возможностью дышать. Потрепав улыбающегося работягу по плечу, он обратился к Асе докторским тоном:
– Анна Львовна, перед нами типичное сифилитическое сужение гортани. Оно и привело к обструкции дыхательных путей.
Ася вдруг изменилась в лице и стала пятиться к двери.
– Не волнуйтесь, эта стадия не заразна! Куда же вы, его необходимо перевязать!
Но Ася выскочила из кабинета. Пожав плечами, Белозерский сам занялся пациентом.
Донельзя уставшая Матрёна Ивановна зашла в сестринскую в надежде хоть полчаса соснуть. На столе лежала записка. Она прочла её, и усталость как рукой сняло на выбросе из надпочечных вен тех самых удивительных веществ. Матрёна ахнула и с места поднялась в галоп.
На заднем дворе Иван Ильич нёс вёдра, полные овса, в конюшню. Кравченко курил у госпитальной кареты. Сбив извозчика и тем доставив радость мелким птахам, Матрёна подлетела к фельдшеру, тыча ему в нос бумагу.
– Эта дурища! Смотри! Вот!
Владимир Сергеевич, пробежав глазами записку, бросил папиросу и понёсся со двора, старшая сестра милосердия припустила за ним.
Иван Ильич отряхнулся, отгоняя птиц, что смог – сгрёб в вёдра, ворча:
– Как не понос, так золотуха!
Ася, забежавшая в сестринскую, записки на столе не обнаружила. И пустилась мелкой рысью по следам Матрёны.
Извозчик мастерски увернулся от Анны Львовны, вылетевшей из дверей клиники.
– Иван Ильич, Матрёну Ивановну не видали?
– Убёгла! Туда убёгла, к воде, значить. С фершалом. Цидульку ему какую-то показала – и обое в аллюр.
Проводив взглядом убегающую Асю, Иван Ильич, крякнув, уселся мастерить самокрутку. Клюква была накормлена и напоена, конюшня прибрана, все утрешние дела справлены, можно и перекурить со вкусом.
– Дело делай как следует – и носиться не придётся как оголтелым.
Тем временем Белозерский управился с повязкой на шее пациента. Лицо последнего всё ещё лучилось счастьем. Так чувствует себя человек, уже простившийся с жизнью в бурных водах, и вот в последний момент протянута рука помощи, и ничто теперь – как минимум недолгое время – не омрачит простой бесценной радости наполнять лёгкие воздухом. Радости, не осознаваемой каждое мгновение и оттого не полагаемой радостью.
– Писать умеешь?
Мужик кивнул.
– Садись сюда, – Белозерский пригласил его за лекарский стол. – Вот тебе бумага, карандаш. Пиши пока. Имя. Фамилию. С какого года. Где работаешь. Я скоро…
Александру Николаевичу не терпелось выяснить, что могло заставить Асю ослушаться врачебного указания и бросить его самого накладывать повязку. Нет, с ординатора Белозерского корона не упала, он не раз делом доказал, что не чурается сестринской работы. Ему было волнительно за Асю, в свете последних событий, и ещё потому, что он так и не смог поутру найти нужных слов, хоть бы и по прогрессивному Фройду.
Иван Ильич попыхивал самокруткой, когда ординатор вышел на крыльцо. Александр Николаевич рта не успел открыть, как извозчик махнул рукой:
– Туда! Туда бегите! Все туда бегут, ну и вы скорей бегите, как же оно без вас-то!
Белозерский застыл на мгновение, осмысливая, и помчался. Иван Ильич, сладко затянувшись горьким дымом, выпустил его в небеса.
– А больничка на нас с кобылой будет!
Спустя минуту на задний двор вышел ординатор Концевич, слегка поёживаясь от утренней питерской промозглости, особо неприятной в этот час. Потянувшись, закурил.
– А вы, доктор, что ж не бежите? – поинтересовался Иван Ильич.
Дмитрий Петрович от неожиданности бросил взгляд на извозчика не высокомерный, по обыкновению, а искренне недоумевающий.
– А то и правильно, Митрий Петрович! Не бежите – и далеко пойдёте!
Концевич хмыкнул, но до беседы с извозчиком не изволил снизойти.
На гранитной бровке Невы двое молоденьких полицейских под руководством городового вытаскивали баграми тело молодой женщины. Немногочисленные зеваки из раннего люда с любопытством наблюдали, крестясь, охая и сплёвывая, ибо нет для живого человека зрелища притягательней, чем посторонняя смерть. Нёсшийся на всех парах Кравченко вдруг застопорился и осел, схватившись рукой за левую половину груди. К нему подлетела запыхавшаяся растрёпанная Матрёна.
– Ты что, Владимир Сергеич?
Фельдшер стал сереть на глазах и смиренно лёг на тротуар. Спас его мальчишка Егор – видимо, такое было предназначение у этого подростка – спасать. Справедливо рассудив, что карамельная мастерская – это дело, но отчего бы поутру ещё и газет не продать? – он привычно оказался в эпицентре событий. С важностью солидно пожившего типа – и увы, отчасти так оно и было, – он сообщил Матрёне, расстёгивающей Кравченко воротник:
– Лизка. Из уличных. Пять раз топилася! Интересно, сызнова откачают? Если откачают, вот ужо Василий Петрович ей задаст! Он ей каждый раз задаёт, а она снова-здорово – бултых! Ну что ты с курвой делать будешь!
С чувством выполненного долга Егорка понёсся дальше, газеты сами себя не продадут.
– Не она это! – заорала Матрёна Ивановна, отвесив Владимиру Сергеевичу пощёчину. Это было лишним, он уже и так розовел. Слова мальчишки сняли спазм с миокарда, кровь снова понесла к сердечной мышце живительный кислород. Он кое-как сел.
Тут к ним и Ася подбежала, голося на ходу:
– Матрёна Ивановна! Владимир Сергеевич! Я… Я пошутила!
Матрёна с разворота отвесила Асе такую оплеуху, которой позавидовала бы сама княгиня Данзайр. Анна Львовна аж на пятую точку опрокинулась, приземлившись аккурат рядом с Владимиром Сергеевичем. Из носа у неё потекла тонкая струйка крови. Рука у Матрёны была сильная. Кравченко обнял Асю, отчего-то рассмеявшись. Она разрыдалась и попросила у него прощения. Тут расплакалась и Матрёна, присев на корточки, обнимая обоих в кучу и умильно щебеча:
– Срам какой! Остолопка! Пороли тебя мало!
Кое-как все встали на ноги. Владимир Сергеевич утёр Асе кровавую юшку своим белоснежным платком. После чего сказал строго:
– Больше никогда так не делайте, Анна Львовна! Решили покончить – кончайте без записочных мелодрам. Это по меньшей мере дурной вкус. Не говоря уже о том, что у кого на записочные мелодрамы силы есть – есть силы и для жизни. Я пойду… туда… – он мотнул головой в сторону полицейских. – Может, помощь нужна. Я всё-таки…
Обретшей твёрдость походкой он направился к сходу.
– Стыдобища! – с укоризной отчеканила Матрёна, осуждающе качая головой. После чего вынула из кармана записку и ткнула её Асе. Та, зардевшись, смяла бумажку, опустив себе в фартук.
– Я… Меня Белозерский спас!
– Что-то не вижу я его здесь! – язвительно отозвалась Матрёна, про себя сокрушившись, что не выбита дурь из Аси.
– В том смысле, что я как раз собиралась… Уже вышла… А ему помощь нужна была с пациентом.
Матрёна отвесила Асе ещё одну пощёчину, более щадящую, нежели прежняя, – для лучшего усвоения следующего тезиса:
– Человек, которому нужна была помощь, тебя спас! И дальше эти хворые и убогие, в милосердии нуждающиеся, будут тебя спасать! Как ты не видишь, что не нужна барчуку?! Настолько слепа, что…
Приметив возвращающегося Кравченко, Матрёна оборвалась.
– Вышло на сей раз у уличной Лизки. Мы без нужды. Ася, как вы себя чувствуете?
– Что ей сделается! – злобно прошипела старшая сестра милосердия.
– Простите меня, Владимир Сергеевич!
– За что мне вас прощать? Вы живы – это главное! – ответил он с любовью, которую не замечала только Ася, принимая её за заботу старшего.
– Ну да, а что Владимира Сергеевича чуть удар не хватил – это такие мелочи, ей-богу! – не могла унять язвительность Матрёна Ивановна. И кто бы её осудил?
– За глупость простите! И вы, и Матрёна Ивановна! – она умоляюще посмотрела на наставницу. – За глупость, за глупость и за ещё большую глупость простите меня!
В порыве горячей благодарности и обжигающего раскаяния Ася схватила Кравченко за руки. Но тут подбежал Белозерский, и она моментально оставила ладони Владимира Сергеевича будто ненужную вещь и кинулась к Александру Николаевичу:
– Вы меня спасли! Я хотела совершить глупое, а вы мне приказали набор на трахеотомию!
Матрёна укорительно покачала головой и сплюнула. Кравченко улыбнулся, как улыбаются детям, когда они шалят.
Спустя четверть часа все вернулись в клинику. Первыми на задний двор вошли Белозерский под руку с Асей.
– Вы, Анна Львовна, зря так!.. – он не мог подобрать слово. «Переживаете»? Это как раз не зря. «Убиваетесь»? Это вроде как обвинение в излишнем мелодраматизме, который как раз имеет место быть, а значит, будет обидно. «Зря так!..» – самая подходящая к случаю конструкция. Сама решит, чего она «зря так», чтобы не было слишком справедливо и потому чрезвычайно в цель. – У меня, Ася, год назад пациент умер. Совсем малыш. Была температура, я сказал матери, что ничего страшного. А у него развилось воспаление мозговых оболочек, и он… Это был мой первый пациент, который умер. У нас у всех будет много таких пациентов. И так или иначе и на наш собственный взгляд, и уж тем более на взгляд посторонний, мы будем… – он опять сделал паузу. «Виновны»? Не годится. «Повинны»? Та же суть. «Причастны»? – соучастие в убийстве, что ли?! – Мы будем свидетелями множества смертей. Это часть профессии.
– Но вы же ничего не могли сделать, Александр Николаевич, чтобы помочь малышу! И вы уж точно не оставляли рядом с ним убийственного инструмента.
– Этот мир, Ася, и есть самый что ни на есть убийственный инструмент. Не корите себя. Что было, то прошло. К тому же, а вдруг – мог? Если я мог его спасти вместо необоснованных заверений, а? Моё незнание, Анна Львовна, оно много хуже вашей… вашей… – на языке вертелось слово «халатность», Белозерский заарканил его в последнее мгновение. Он слишком поверхностно и бегло изучил метод Шломо Фройда. Да тот и сам его ещё толком не изучил! А уже, ишь, метод! – Вашей поспешности! – выпалил он. Вот, это, кажется, не острое слово, не порежет. – И моей, моей тоже! Я бываю поспешен в выводах, вы – поспешны в действиях. У нас такая работа! Мы обязаны научаться быть хладнокровными в любой ситуации! – он так разгорячился, что отпустил Асину руку, потребность жестикулировать возобладала. – Дом горит, а мы холодны как лёд! Муки детей и стариков, страдания дев – а мы обязаны быть безразличны им во благо! Понимаете, Анна Львовна? И я, и вы, и все мы в белых одеждах, мы должны стать безразличны!
Асю несколько напугала горячность, с какой Александр Николаевич вещал о необходимости безразличия. Она не поняла, что он сам запутался в своих чувствах, посему и не мог найти должных формулировок. Будто бы кто-то мог их найти! И особенно она перепугалась, когда Белозерский воскликнул в манере профессора Хохлова – когда тот бывал в крайней степени раздражения:
– Денисова бы всё равно нашла способ! Хватит уже об этом!
Позади них на некотором отдалении шли Матрёна Ивановна и Владимир Сергеевич.
– Я нашей дурочке наказала помалкивать!
– Перестаньте вы её малостью ума попрекать. Её ум не мал, просто юн.
– Одно и то же! Вот чего она с Александром Николаевичем под ручку поволоклась?! Неприлично же, ей-богу! Да он руками ещё машет, чумовой!
– И он не чумовой, драгоценная наша Матрёна Ивановна. Он талантливый, умный и добрый. Вы сами это прекрасно знаете. Просто тоже… молод.
– Вот и нечего юной дурёхе и молодому чумовому рядом лишний раз находиться! Ничего путного из этого ни разу не выходило! Уж я-то знаю!
Кравченко только улыбнулся.
– Этого нет в тебе, Володя! – Матрёна ткнула подбородком в сторону ординатора.
– Чего во мне нет, Мотя?
– Огня в тебе нет! Как в этом!.. У тебя любовь вся в чувстве долга. А у Сашки – вся в чувственности!
– Чувственность без долга, Матрёна Ивановна, не предвещает ничего хорошего.
– Вот и говорю, всё-то ты бу-бу-бу! Огня нет, огня! Юным незрелым стылым умишкам огонь нужен.
– Это потому что я в реальном огне был. Хватило. Александр Николаевич же весь в умозрительном огне пребывает, и дай бог, чтобы так было и впредь.
– Хоть бы Аську не обжёг!
– Умозрительным-то? Не изволь беспокоиться! Лишь разогреет!
Иван Ильич стоял у запряжённой кареты, поджидая процессию.
– Побегали? – поинтересовался он, когда все подошли к крыльцу. – А теперь поскакали! Алексей Фёдорович велел больного привезть!
– Профессор в клинике? – поинтересовался Белозерский.
– Не, он мне телеграфом отстучал! У меня аппарат в конюшне в уголку имеется, али не приметили? – съязвил извозчик.
Ординатор, коротко хохотнув, немедленно скрылся в клинике. У него было срочное дело к профессору. Неотложная идея по реорганизации акушерской помощи. И Сашке было абсолютно плевать, что у Общины Св. Георгия не было на это средств. Он всё собирался провернуть на свои. О бюрократических препонах и о том, что пожертвовать куда сложнее, чем украсть, Александр Николаевич не задумывался. В его мире деньги были просто средством. Средством, которое всегда в избытке под рукой. О сложнейшей навигации финансовых потоков сын богача не имел ни малейшего представления.
Пока все бегали туда-сюда, во врачебный кабинет, где была оказана помощь рабочему с сифилитическим сужением гортани, вошёл Концевич. Бедняга сидел на кушетке, и первоначальная эйфория оставила его, теперь он выглядел перепуганным. Едва кинув взгляд на пациента, Дмитрий Петрович понял, в чём тут дело. Сифилис реально пожирал Российскую империю, так что операция была рутинной. Подойдя к столу, он обнаружил каракули рабочего.
– Прохоров Федот Иванов сын, сорока трёх лет. Подсобник карамельной мастерской фабрики Белозерского, – прочитал он.
Прохоров кивнул, беззвучно шлёпая губами.
– Хм!
Ординатор внимательнее оглядел мужика.
– Чего задрипанный такой, Прохоров Федот? У Белозерского заработки в три раза больше, чем у большинства фабрикантов.
Прохоров замялся, застеснялся, изобразил, мол, в деревню отсылаю, но Концевич продолжал его пристально сверлить. Работяга сдался и признался: пощёлкал себя пальцами по горлу, изобразил бабью фигуру.
– Всё с тобой ясно, Прохоров Федот. Сладкая жизнь в копейку влетает?… Так отпустить тебя не можем. Вылечить, впрочем, тоже. Сейчас пришлю сестру милосердия, она тебя в палату снарядит.
Аккуратно сложив бумажку вчетверо, Концевич положил её в карман.
– Надо же! Карамельная мастерская!
Глава XXI
Посреди гостиной Ларисы Алексеевны стояла Стеша. Она была ещё слаба, её слегка пошатывало. Бледная, синяки под глазами. Но в хорошем скромном платье, преподнесённом ей Ларисой, она выглядела измотанной учительницей. Некогда Стеша была хороша собой, и былая красота исчезла ещё не безвозвратно. Лариса Алексеевна бесконечно сострадала своей бывшей девке, но оставлять её здесь далее становилось опасным. А посему – невозможным. Лариса Алексеевна не могла ввергать себя в неприятности – по ряду поводов и из-за одной, единственной, главной причины.
Она протянула Стеше пачку ассигнаций:
– На вот, возьми! Доктор дал. И я добавила.
Девка равнодушно привычным жестом спрятала ассигнации за лиф. Следом хозяйка поднесла и поставила у её ног небольшой ладный чемоданчик.
– Вещей тебе собрала.
– Сейчас уйду, – глухо выдавила та.
– Уйдёшь! Только не останавливайся. Из Питера, из России убирайся!
– Куда? – Стеша посмотрела на Ларису Алексеевну с немалым удивлением.
– Да хоть куда! Лучше всего в Америку. Чтобы стать гражданкой Соединённых Штатов, достаточно до берега добраться. Тут хватит, – кивнула она на лиф. – И даже на первое время останется. Начнёшь новую жизнь!
– Кто сказал, что новая будет лучше старой?
– Никто не сказал! Но ты хоть попробуй, дурища!
– Ах, хозяйка! Куда ни доберись, добираешься туда ты и только ты, и никто, кроме тебя.
Лариса посмотрела на Стешу, словно впервые увидела.
– Не продажной же девкой ты родилась! Ты двигай отсюда, а по дороге, может, и вспомнишь, кто ты есть! И кем ты могла стать, а кем стала! Может, вот это, во что ты превратилась, ещё обратимо!
Лариса Алексеевна обняла Стешу, поцеловала её в лоб, перекрестила. Та стояла абсолютно бесчувственная.
– Претерпевший же до конца спасётся… Уходи! Иди в порт. К кассам. Не дай бог поймают, про нас молчи! Иди же, иди! Тебя Клёпа чёрным ходом выведет. Ко мне вот-вот придут!
Механической куклой Стеша пошла на выход, из коридорчика вынырнула бойкая Клёпа, приняла у неё чемоданчик. Блеснув ярким карим глазом, спросила у хозяйки:
– Что там, в Соединённых Штатах? Говорят, хорошо! Может, мне туда рвануть, как думаете?!
– Что ж ты на учительские курсы не рванула, когда я тебя посылала?
– Ой, ну то курсы! А то – Америка! – Клёпа мечтательно закатила глаза. – Там и господа, поди, почище наших!
– Проститутка ты и есть проститутка! – обозлилась на Клёпу Лариса Алексеевна. – Господа везде из одного теста. Девки, впрочем, тоже. Идите уже! Проводи её в порт! И не дай зелья купить, а лучше сама ей билет на пароход возьми! На вот! – Лариса метнулась к секретеру, достала бумаги и сунула Клёпе. – На этот документ. Ты её накорми, посади, и пока не отойдёт пароход, здесь не появляйся! Поняла?
– Поняла!
Клёпа и правда была понятливая, сообразительная, талантливая и надёжная. Но уж слишком… проститутка.
Лёгкая штатская бричка с господином полицмейстером, снаряжённым, впрочем, не по форме, подъехала к заведению, аккурат когда Стеша с Клёпой скрылись в переулке. Рядом с полицмейстером мостился добрейший простак самого затрапезного вида. Цепкие умнейшие глаза немного разрушали этот образ, но полицмейстер хорошо знал своего спутника, и им не надо было ломать комедии друг перед другом. Но они так давно привыкли к своим маскам, что даже зная суть товарища, несколько театральной формы разговора оставить не могли.
– Россию, дражайший Андрей Прокофьевич, погубит не эта их рэ-во-лью-ция, а люэс! Нашу богоспасаемую империю пожрёт именно лю-эс! – язвительно подчеркнул простак, слишком демонстративно туго спускаясь вслед за легко спрыгнувшим полицмейстером.
– Вы так говорите, Яков Симеоныч, как если бы о разных вещах. Будто у революционеров нет люэса. Революция по природе вещей своих и есть люэс.
– Есть, есть! Как же не быть! – живо откликнулся Яков Семёнович. – Вы совершенно правы о природе иных вещей этой девки, революции! Иные их идеи и есть порождение пожранного спирохетами сознания. Ибо здоровому человеку они и в голову не придут. Среди них же тьмы и тьмы образованных. Казалось бы, уж они-то должны понимать, что революция в диалектическом смысле всегда есть перемена правящего класса на уголовный. Между оными классами по существу нет никакой разницы. И что любой дорвавшийся до власти занимается грабежом, насилием, пропагандой…
– Прежде пропагандой, мой дорогой.
– И далее – не менее прежнего, ибо проскрипции требуют взвинченности этих несчастных глупцов, жаждущих стать рабами свободного труда!
Яков Семёнович расхохотался, словно изрёк невесть какой гениальности остроту. Они уже подошли к дверям, он резко оборвался и зловеще прошептал:
– И плодим этих сифилитических революционеров мы! Мы с вами, господин полицмейстер! Мы здесь именно для того, чтобы плодить сифилис, убивающий чувства, честь, совесть. Мы множим заразу революции!
– Вы здесь именно для того, господин доктор, чтобы пресекать распространение сифилиса!
Полицмейстер глянул на товарища холодно и, распахнув двери, пригласил войти первым.
Вскоре они пили чай в гостиной Ларисы Алексеевны. Хозяйка была суха и заносчива с полицмейстером. С господином доктором – сверх меры любезна.
– Андрей Прокофьевич, прошу простить, у меня не прибрано, – сказала она совершенно безразлично.
Полицмейстер поедал Ларису Алексеевну взглядом настолько личным, что это нарушало все приличия. Если уместно о каких бы то ни было приличиях вести речь в борделе.
Яков Семёнович делал вид, что чрезвычайно увлечён конфетами. Или же не делал. Штатный врач публичного дома, господин Сапожников, страстно любил кондитерские изделия.
– Грешен! – объявил он, шурша очередным фантиком. – Люблю сладкое. Белозерский совершенно заслуженно носит звание «императора кондитеров». Больше ста лет семейного ремесла, не кот чихнул! Его пращур в шестьдесят четыре года пришёл по оброку в город на заработки, барыня его смекнула, что так от него выгоды больше. Скоро и выкупился, и своих…
– Яков Симеоныч! – перебил его полицмейстер, любивший произносить отчество товарища на сионский лад.
Сапожников простодушно хлопнул себя ладошкой по лбу, с виноватой миной отложил взятую конфету и достал из внутреннего кармана официальную бумагу, неспешно её развернул, тщательно прочистил горло и начал торжественно декламировать:
– «Приказ по кавалерийскому юнкерскому училищу…» Номер, число, печать, соответствующие факсимиле. «Дабы обезопасить юнкеров от заразы при половых отправлениях, устанавливается следующее…»
– Лариса Алексеевна – женщина образованная. Читать и писать обучена на нескольких языках. Просто передайте приказ! – вновь прервал его полицмейстер, на сей раз почти грозно.
Врач сделал вид, что смутился, и, привстав, неловко сунул бумагу Ларисе. Затем, усевшись, безо всякого смущения принялся за отложенную конфету.
Лариса Алексеевна, пробежав бумагу, подняла на полицейского исполненный гнева взгляд.
– Взводами?! Понедельник, вторник и четверг?! Три дня обслуживать… взводами?!
Сапожников, жуя и прихлёбывая чай, сочувственно тряс головой и поднимал плечи, как бы дивясь подобному расчёту пропускной способности борделя. Проглотив конфету и взявши ещё одну, со значением, за которым не слишком хорошо была припрятана издёвка, молвил:
– Сам Владимир Викторович счёл ваше заведение достойным высокой чести…
– Дешева же нынче честь! Рубль двадцать пять копеек за визит! – потрясла она бумагой в полицмейстера. К тому же что тут, – она заглянула в бумагу, – «…до ухода посторонние лица в дом не допускаются»?!
– Высокопревосходительство уведомил юношей, что более позорного долга, нежели в доме терпимости, не существует! – вставил Яков Семёнович.
– Ах, как это благородно с его стороны! – желчно отметила Лариса Алексеевна.
Полицмейстер поднялся, отставив чашку с блюдцем. Стройный, красивый зрелой мужской красотой и отчего-то теперь злой на Ларису, никаких искательных взглядов. Следом неуклюже, эдакой особой виртуозной неуклюжестью клоуна, поднялся и господин доктор, не забыв наполнить карманы конфетами.
– Извольте к четвергу быть во всеоружии, Лариса Алексеевна. Приказы не обсуждаются. Ваше заведение, коль скоро существует, обязано приносить пользу Отечеству.
– Да-да, – преданно затряс головой Сапожников. – А также вере и царю! Подумать только! «На каждую допущенную врачом для совокупления женщину – по три юнкера»! Хех! Я ваших девочек осмотрел. На первый взгляд здоровы. Но у люэса, дражайшая Лариса Алексеевна, есть инкубационный период, как вам известно, и во время этого периода…
– Яков Симеоныч! – рявкнул полицмейстер.
– Иду-иду, – и врач отправился на выход, бормоча под нос весьма внятно и так, чтобы было слышно: – Господи! А эта кровь тебе угодна, Яхве?! Золотарные ладьи!
Лариса Алексеевна не стала провожать посетителей. Собственно, полицмейстер вовсе не обязан был являться сюда, вполне хватило бы врача. Оставшись одна, она стояла с минуту, осознавая, что на неё свалилось. Какими неприятностями и убытками грозит подобное расположение самого. Она знала, за каким чёртом сюда явился полицмейстер собственной персоной и кидал голубиные взгляды. Стоило попросить его избавить от такой милости – был бы издан следующий приказ, не затрагивающий её заведения. Но она не могла его просить.
Вздохнув, она подошла к секретеру, достала альбом, обитый кожей, и, сев за стол, принялась пересматривать фотографии. Тысячу раз виденные ею, знаемые наизусть до малейших деталей. Раз за разом причиняющие боль. И нежность. И любовь.
Вот она сама, юная сестра милосердия последней Русско-турецкой кампании. Вот молодой врач Сапожников, смеющийся, живой, не простак, не потёрт. Военные, сёстры, раненые. Вот и роковой офицер. Точь-в-точь Андрей Прокофьевич, без малого на тридцать лет моложе. Эту карточку Лариса Алексеевна достала из пазов, аккуратно и трепетно. Перевернула и снова прочитала надпись, каждый раз причинявшую ей мучительнейшие из страданий: «Куколке Лялечке». Она была его куклой десять лет, а потом они расстались, потому что…
В гостиную вернулся полицмейстер. Лариса Алексеевна захлопнула альбом и так подскочила, что стул упал.
– Ляля, я так по тебе скучаю! Я любил, люблю и буду любить только тебя! Все эти годы моя жизнь…
Он попытался её обнять, но Лариса Алексеевна залепила ему такую затрещину, что он опешил.
– Это ты по большой любви самому великому князю порекомендовал именно моё предприятие для удовлетворения нужд его юнкеров?
– Лара, там моих рекомендаций не спрашивают. Просто верхушке известно, что у тебя самые здоровые девочки.
Он увидел альбом, отлично ему знакомый. Это был его подарок. Хотел было взять, но она опередила, схватив и прижав к груди.
– Андрей, уходи!
Полицмейстер смотрел на хозяйку публичного дома с такой крепкой смесью чувств… Не существует любви без ненависти, и что из них что порождает – неизвестно. Наверняка Господь хотел любовью облагодетельствовать человека, но ничто не приносит человеку столько лиха, сколько приносит любовь. Или человек не понял замысел Творца.
– Убирайся!
Страсть в его очах потухла, уступив место тлению застарелой горечи. Он поклонился, развернулся и вышел. По-военному чётко и по-начальственному презрительно. Разрыдавшись, Лариса Алексеевна достала из потайного кармашка альбома недавно сделанную фотокарточку. На ней был тот же роковой офицер, разница была лишь в форменной одежде. На старом Андрее был офицерский мундир гренадерского корпуса русской армии. Молодой Андрей был в форме студента Женевского университета.
С материнской нежностью поцеловав карточку молодого Андрея, Лариса спрятала её в потайной кармашек, отправила альбом в секретер, привела себя в порядок и отправилась заниматься делами. Прибыль сама себя не принесёт. В особенности теперь, когда три дня в неделю девки будут работать на износ за веру, царя и отечество!
Глава XXII
Алексей Фёдорович стоял у раскрытого окна, испытывая чудовищную неловкость, из рук вон плохо пытаясь её скрыть. В его исполнении это более всего походило на ажитацию. Состояние двигательного возбуждения и эмоционального подъёма. Хотя впору духом было падать. Но кто поднимет?!
В кабинете профессора стоял тот характерный запах, что приносят на себе золотари. На пороге маячил типичный представитель этой почётной профессии, без которой любое людское скопление превращается в загаженное ретирадное место. И аристократы, и простолюдины, и гении, и злодеи снабжены Творцом одной и той же «инженерной системой». Если что-то на самом деле и отличает человека чести от человека прямоходящего, так это отношение к отхожему месту. У профессора в голове совершенно неуместно вертелся пассаж, услышанный им ещё юным студентом Военно-медицинской академии во время первой лекции по заразным болезням, склонным вспыхивать в больших скоплениях людских масс. Убелённый сединами прижизненный медицинский классик рассказывал аудитории об эпидемиях, охвативших русскую армию во время Русско-турецкой кампании 1828–1829 годов, и в особенности о кошмаре осады Варны, когда дизентерия унесла больше жизней, чем военные действия. Особо отмечал он, что куда реже болели офицеры, нежели простые солдаты, и просил логически помыслить, отчего так. Студиозусы выдвигали предположения, которые одно за другим отвергались академиком. Пища лучше? Нет. Из одного котелка. Условия лучше? Нет. Такие же.
– Руки! И отношение к отправлениям организма! Иначе говоря, элементарная чистоплотность!
Хохлов был до крайней степени чистоплотным человеком, и вовсе не потому, что был врачом. Гений хирургии Пирогов, например, вовсе не был чистюлей… Профессор отогнал от себя все мысли. Он вынужден был вызвать золотаря: человеческий помёт превысил все допустимые нормы, и случилась некоторая аварийная неприятность, ибо университетская клиника до сих пор не была оснащена образом, соответствующим современности. А расплатиться прямо сейчас ему было с ним нечем.
Когда у профессора возникла ментально-чувственная пауза, парашник успел продвинуться в глубь кабинета, ибо народ этот требовал к себе уважения и получал его. Отнесись к отходнику непочтительно, так он зарвавшемуся содержимое бочки на его же двор опорожнит.
– Драгоценный вы мой! – опомнился профессор. – Едва деньги будут, клиника рассчитается за вывоз экскрементов.
– Ну кане-е-ешн! – протянул золотарь, смелее подступаясь к профессору. В глубине души он никак не мог понять, отчего такой солидный человек, чистого происхождения, господской должности, никогда не гаркнет на него. Справедливости ради, он к профессору относился благосклонно, потому как тот спас его сынишку, и совершенно бесплатно, стоит отметить. Но если разок-другой кому спустишь, так на третий он уже и на голову присядет, да и слухи пойдут, а у Прохора – солидная репутация в своём деле! Так что он не то чтобы бедствовал, напротив, как говорится, «мы в день целковый получаем, а тебе и вся цена грош». Так что скорее по привычке без платы не желал удаляться. – Снова-здорово! Экс… кс… кр… «ночное золото» для Прохора всегда есть! – как и положено уважающему себя цеховику, говорил он о себе в третьем лице. – Это всегда пожалте! А денег для Прохора у нас нет, этого нет так нет, пардонов просим!
Прохор размашисто развёл руками, и профессор поневоле сморщил нос, за что его тут же обожгло стыдом. За то, что смеет быть недовольным запахом жизненно важной профессии Прохора, но особенно за то, что денег нет. Даже личных. Деньги давно были в ведении супруги. Иначе бы профессор все их тратил на нужды клиники.
– Голубчик Прохор Иванович, я вам премного благодарен! Если бы не вы…
Но Прохор Иванович раздухарился. В любой другой день он отпустил бы услугу в долг, как делал не раз. Да и не столько оплаты ему хотелось, сколько погутарить с приятным человеком. А как к этому «зверю» – беседе с хорошим образованным человеком – подойти, позолотчик не знал.
Матрёна Ивановна, важная как главнокомандующий перед наступлением, шла по коридору на всех парах. Рядом с ней семенила Ася, виновато лепеча:
– Мне надо пойти к Алексею Фёдоровичу…
– Ты себя какого полёта птицей возомнила, чтобы без приказа к руководителю клиники являться?!
– Я должна объясниться, покаяться…
– Не терпится опрокинуть на старика свою душевную плевательницу?! Мало нас всех обслюнявила?! Хватит! Когда и если позовёт, тогда и пойдёшь! А для погашения твоей совести – пойди исповедуйся, для этого священники имеются. У нас больница, и шестнадцать свежих на перевязки! Вчера стольких приняли, что горшок…
Внезапно Матрёна из суровой старшей сестры милосердия превратилась в сущее повидло, увидав стройного молодого человека в конце коридора. И рванула к нему такой рысью, что Ася, по инерции поспешая за наставницей, чуть не упала, путаясь в юбках.
– Вера Игнатьевна!
Выкрикнув женское имя, Матрёна Ивановна схватила молодого человека в объятия и стала его так трясти, что с мужчины слетела шляпа, и Асе стало ясно, что он – женщина.
– Мотя! Выпусти меня! Чёрт!
Читать бесплатно другие книги:
