Когда мы верили в русалок О'Нил Барбара

Я поворачиваюсь на бок, провожая его взглядом. Мое тело разморено после любовных ласк, все члены ломит приятная истома. У двери Хавьер на секунду задерживается. Я машу ему. Он в ответ выдувает воздушный поцелуй.

Смешно. И мило. Я не настолько глупа, чтобы влюбляться в обаятельного мужчину, терять из-за него голову, и все же… Впрочем, наша связь ограничена рамками обстоятельств. В сущности, мне ничто не грозит.

Я опрокидываюсь на спину и смотрю на гавань. Синева воды переливается радужными бликами. Сегодня утром парусников нет, зато в открытое море направляется приземистая баржа. Я перевожу взгляд на соседние офисные здания. В них пробуждается жизнь. В окне одного я вижу женщину в темно-синей зауженной юбке. Она торопливо выходит в коридор и вскоре появляется в другом помещении. Смогла бы я жить так, как она? Работать в офисе, перебирая за столом бумажки, ходить на работу в модных нарядах? В Окленде.

Пожалуй, нет. Это совсем не мое. По больнице я, конечно, не скучаю. Впрочем, я в отпуске всего-то несколько дней. Пока у меня не было особо времени подумать, чем еще я могла бы заняться, что меня манит. Если вообще что-то манит. Не исключено, что поездка сюда – это мой шанс подзарядить батареи.

Если бы не Бродяга, я пополнила бы ряды добровольцев одной из таких организаций, как «Красный Крест» или «Врачи без границ». Или «Корпус мира».

Но я не могу оставить Бродягу.

Кстати, раз уж я вспомнила про Бродягу, надо бы позвонить маме. Откинув одеяло, я голышом иду в душ, потом одеваюсь и варю кофе. Пока он готовится, я пишу маме SMS, спрашиваю, есть ли у нее время пообщаться со мной по «ФейсТайм».

Она вызывает меня почти тотчас же.

– Привет, родная! – Мама сдвигает веб-камеру так, чтобы я видела черную мордочку, выглядывающую из-под моей кровати. – Бродяга, смотри. Это твоя мамочка!

– Привет, малыш! – воркующим голоском обращаюсь я к своему коту.

Он издает жалобное писклявое «мяу».

– Ой, нет. Даже не знаю, хорошо ли это, что он меня слышит.

– Подмигни ему, – велит Сюзанна. – На кошачьем языке это означает «Я люблю тебя».

– Да я знаю. А тебе откуда это известно?

– Прочитала.

– Даже так? – Я тронута до глубины души тем, что мама с такой серьезностью выполняет возложенную на нее обязанность. Ее ревностное отношение размягчает мою броню, позволяет увидеть, как сильно она изменилась. Мама подносит свой планшет ближе к кровати. Мой кот, все так же жалобно мяукая, остается на месте.

– Привет, Бродяга. – Я старательно подмигиваю ему. – Ты в безопасности, и я тебя люблю, слышишь?

Кот смотрит на экран, словно ждет подвоха, потом быстро уползает назад, прячется за свисающим краем покрывала. Перед камерой снова появляется лицо Сюзанны.

– Не волнуйся за него, дорогая. Он просто напуган.

Бродяга – единственное существо, которое зависит от меня, а я его подвожу.

– Он хоть ест?

– Не так хорошо, как хотелось бы. Должно быть, вылезает из своего убежища, стоит мне уйти – судя по лотку, где он справляет нужду, – но при мне он носа не кажет. Миску с едой я ставлю ему у кровати, и он ест, когда меня нет дома. Поэтому утром я накладываю ему корм и иду гулять.

Бедный мой Бродяга.

– Боже мой! Как же мне его жалко!

– Не надо его жалеть, – твердо говорит мама. – Я хорошо о нем забочусь. Он здоров, ему ничто не угрожает.

– Ты обещаешь следить за тем, чтобы он не голодал?

– Клянусь, Кит. – В подтверждение своих слов она вскидывает ладонь в клятвенном жесте. Рука у нее грациозная, с длинными пальцами.

Я сглатываю комок в горле. Как ни странно, меня переполняют нежность и чувство благодарности к ней.

– Спасибо, мама.

Она отмахивается.

– А теперь рассказывай, что там у тебя. Есть зацепки?

– Нет, но у меня возникли кое-какие идеи.

– Отлично. Должна заметить, милая, что эта поездка идет тебе на пользу. Хоть щечки порозовели.

Опасаясь, как бы мои щеки и вовсе не зарделись, я выдавливаю из себя бесшабашную улыбку.

– Знаешь, вчера я на серфе каталась, и мне вдруг подумалось, что надо бы чаще так путешествовать. Вот что мне мешает?

– Конечно, надо! А я тебе запросто забронирую номер в любом из отелей сети «НорХолл» в любом уголке мира. – Она работает консьержкой в том, что находится в Санта-Крузе.

– Себе бы лучше забронировала.

Сюзанна передергивает хрупкими плечами.

– Знаешь, я предпочитаю придерживаться своей рутины. Мне так спокойнее. – Она неугомонно теребит в руках последние из своих медалей за трезвость, что выдают в клубе анонимных алкоголиков.

– Мама, ты давно уже не пьешь. И вообще, по-моему, сейчас даже туры трезвенников устраивают.

– Ладно, посмотрим, – говорит Сюзанна, но я знаю, что она не принимает мою идею. – Как тебе там, нравится?

– Здесь потрясающе. – Я подношу планшет к окну. – Ночью пронесся циклон, теперь все тихо. Смотри, вид какой!

– Красивое место. Как раз из тех, что нравятся твоей сестре, как ты считаешь?

Что-то в ее тоне настораживает меня, и я снова навожу камеру на свое лицо.

– Пожалуй.

– Какие планы на сегодня?

– Хочу обзвонить магазины по продаже снаряжения для серфинга, – отвечаю я. – Сама не знаю, почему мне раньше это в голову не пришло. Серфинг она не бросила бы ни за что на свете.

– Не спорю, но это только если она осталась самой собой. Вдруг у нее амнезия или еще что?

– Не исключено, – хмурюсь я. – Но маловероятно.

– Таких случаев полно. О них и в книжках пишут, и по телевизору показывают. Иначе зачем бы она допустила, чтобы мы оплакивали ее смерть?

– Может, затем что она эгоистка? Затем что она алкоголичка и наркоманка?

За тысячи миль мама сидит за столом в моем собственном доме и спокойным ровным взглядом смотрит на меня в камеру. Так будет выглядеть Джози через двадцать пять лет: седеющие белокурые волосы, высокие скулы, полные губы, с возрастом лишь чуть-чуть утратившие свой объем.

– Или, может быть, она была в отчаянии. Сломлена.

– Бедная Джози, – язвительно бросаю я. – Знаешь, я все время вспоминаю, как она украдкой пила спиртное из чужих бокалов и напивалась до одури, когда ей было одиннадцать-двенадцать лет, и недоумеваю: почему ты ее не остановила?

У Сюзанны хватает совести отвести взгляд.

– Если честно, Китти, я этого даже не замечала, – с сипотцой в глубоком грудном голосе отвечает она. – Я ведь тогда сама почти все время была пьяна.

Прямота матери приводит меня в замешательство. Моя уверенность в собственной правоте сдувается, как воздушный шар, который проткнули иголкой.

– Знаю. Извини. Просто я постоянно прокручиваю в голове события того времени и не могу понять, почему она ступила на порочный путь в столь юном возрасте. – Я помню то острое чувство безвозвратной утраты, что владело мной, когда я беспомощно наблюдала, как сестра ускользает от меня, словно она и впрямь превратилась в русалку и большую часть времени жила под водой. С этого началось мое беспредельное одиночество, и воспоминание о том столь мучительно, что я вынуждена его подавлять. – Она была такой потерянной.

– Да, – соглашается мама. Она теперь внимательно слушает и без лишних слов признает свою вину, но меня все равно это немного раздражает. – Что и говорить, для детей это была не самая подходящая среда.

– Естественно, – сердито говорю я. – Но у нас был Дилан. Он присматривал за нами.

– Да уж, – усмехается мама. – Сам еще ребенок. И наркоман. – Внезапно ее глаза наполняются неизбывной скорбью. – Наш Дилан, он всегда был пропащим юношей. А я обращалась с ним безо всяких скидок на это.

– Мам, а что с ним случилось? До того, как он поселился у нас.

– Не знаю. Совершенно очевидно, что он долгое время подвергался физическому насилию. Это все, что мне известно. Сам он никогда не рассказывал. – Она шевелит пальцами перед покрывалом, из-под которого торчат мохнатые черные лапки. – Мне бы следовало… – Она качает головой, глядя на меня.

– Да. – У меня щемит сердце.

– Прошлого не изменишь.

– Ты права, – вздыхаю я, тряхнув плечами. – Ладно, сейчас обзвоню серфинговые магазины, а потом, может быть, погуляю, посмотрю достопримечательности. Есть один автобусный тур на север острова. По-моему, должно быть интересно.

– Вот и хорошо. Развлекайся.

– Поцелуй моего кота, если получится, хорошо? И купи ему нормального тунца. Может, у него хоть аппетит проснется.

– Кит, с ним все будет в полном порядке. Обещаю.

– Спасибо, мама.

– Я люблю тебя, родная.

Кивнув, я машу ей раскрытой ладонью и кладу трубку. И злюсь на себя за то, что не ответила ей нежностью на нежность. Она так старается, давно уже, а я все никак не решусь подпустить ее ближе. Что это говорит обо мне самой?

* * *

В десять я начинаю обзванивать магазины, торгующие снаряжением для серфинга, и с третьей попытки добиваюсь успеха.

– Здравствуйте. Вас беспокоит Кит Бьянки. Я ищу одну мою подругу. Она переехала сюда несколько лет назад.

– Как она выглядит, милая?

– Очень красивая, белокурая, опытный серфер, но главная ее примета – большой отчетливый шрам, рассекающий бровь.

– Ну да, конечно. Это Мари Эдвардс. У нас она довольно частый гость. Правда, теперь, когда она купила Сапфировый Дом, боюсь, мы ее потеряем. Впрочем, удивительно, что она вообще захаживала к нам, с ее-то богатством.

Долгих две секунды я осмысливаю полученную информацию, а затем спешу записать имя.

– Мари, то есть Мария?

– Нет, она пишет свое имя без «я» – Мари.

– Ее телефона у вас, конечно, нет?

– Угадали. Но вы легко ее отыщете. Она замужем за Саймоном Эдвардсом, владельцем клубов «Феникс».

– Клубов? Ночных что ли?

– Нет, нет, что вы. Мари спиртного в рот не берет, а старина Саймон слывет самым спортивным человеком в Окленде. Это спортивно-оздоровительные клубы. Их рекламу постоянно по телику крутят.

– Ого! Большое вам спасибо. Вы мне очень помогли.

– Не стоит благодарности.

Я вешаю трубку и в поисковой строке «Гугла» печатаю имя, что мне назвали.

Мари Эдвардс.

Программа выдает тысячи статей. В большинстве она упоминается только в связи с Саймоном Эдвардсом, но кое-где встречаются и ее фотографии.

Да, это моя сестра. Почти везде она запечатлена рядом с высоким энергичным красивым мужчиной. На редких снимках – вместе со всей своей семьей: мужем, сыном и дочерью. Все четверо крепкие, атлетичные. На одной – все четверо в гидрокостюмах, с серфбордами под мышками.

Меня бросает в холод, потом в жар. Сердце колотится как бешеное.

Она воссоздала фантазию о Тофино.

Когда нам с ней было десять-одиннадцать лет, отношения между родителями особенно сильно испортились, и мы с Джози придумали семью, которая жила в Британской Колумбии. По телевизору мы видели передачу о Тофино, городке на западном побережье острова Ванкувер, где в январе бывают огромные волны, и нам троим – включая Дилана – безумно нравилась идея поехать туда. В нашей придуманной семье мама была учителем и тренером по плаванию, а папа работал в Офисе[29] (как в сериале). Каждое лето всей семьей они на машине ездили на побережье, распевали песни, питались в кафе. У них был жилой автоприцеп, все любили серфинг и всегда вместе катались на волнах, куда бы они ни поехали.

Это наша настоящая семья, говорили мы. А в «Эдеме» мы живем потому, что наши родители секретные агенты и находятся на задании. Как только они его выполнят, сразу вернутся за нами.

Семья Джози – Мари – олицетворение той, что мы придумали.

Во мне закипает гнев. Моя сестра была наркоманкой и алкоголичкой, обокрала меня, оставила ни с чем, причем в ту пору, когда я жила впроголодь. Как этой неудачнице удалось приземлиться на ноги, да еще с таким успехом? В то время как я…

Что я?

Я одинока. Живу одна. Ни семьи. Ни детей. Ни мужа.

Я отскакиваю от стола и бесцельно кружу по комнате, подгоняемая новой волной ярости. Мне хочется визжать, швырять и крушить вещи. Джози заставила нас поверить в то, что она погибла. А сама жива и здорова. Процветает. Еще как!

Злость бурлит и клокочет во мне. Кажется, я сейчас взорвусь.

Возьми себя в руки.

Я рывком раздвигаю балконную дверь и, ступив под открытое небо, крепко хватаюсь за перила. Делаю глубокий вдох, втягивая в себя запахи моря и города, влажной зелени и выхлопов. Закрыв глаза, я протяжно выдыхаю.

Ярость понемногу утихает, оставляя после себя жгучее желание зарыдать, но это я тоже осознаю и не даю воли слезам. Распахнув глаза, сосредоточиваюсь на открывшейся взору панораме, бесстрастным взглядом подмечаю, как сверкают стекла машин, едущих по длинному мосту Харбор-бридж, как плывет под ним баржа. На улицах подо мной снуют пешеходы, маленькие человечки в кукольной одежде.

А я что же, хотела бы найти ее в плачевном состоянии? Я желаю ей зла? Почему я в бешенстве оттого, что у нее чудесная семья?

Не знаю. Но я в бешенстве.

Смахнув с ресниц слезы, я сажусь за компьютер и снова вывожу на экран фото ее семьи. У нее есть дети. Мои племянники. Мамины внуки. Сама она выглядит здоровой. Счастливой.

Возбужденная, я возвращаюсь на страницу с результатами поиска и вижу видеорепортаж из программы местных новостей, снятый буквально вчера. Со страхом запускаю его.

И вот она – Джози, дает интервью в холле красивого дома. Слезы застят мне глаза и текут по лицу, не спрашивая моего разрешения. Я включаю звук и слышу давно забытый голос сестры – немного трескучий, теперь с намеком на акцент: выговор не совсем новозеландский, но уже и не американский. Голос Джози меня обжигает, но я внимательно смотрю видео, не в силах оторвать от нее глаз. Она ведет репортера по дому, расхваливая его деревянные элементы, демонстрируя виды, что открываются из окон, показывая спальню, где в тридцатых годах убили какую-то кинозвезду.

Она до сих пор прекрасна. Волосы гораздо короче, чем я помню, до плеч, элегантно уложенные, идеально ухоженные. Лицо соответствует возрасту. Кожа огрубелая – результат многолетнего воздействия яркого солнца, ветра, занятий серфингом и злоупотребления спиртным. Вокруг глаз сеточка тонких морщинок.

В кадр входит мужчина, тот самый, с фотографий. Он обнимает ее за плечи. С густыми каштановыми волосами, загорелый (столь красивым загаром может похвастать лишь человек, который много времени проводит на свежем воздухе), он обалденно хорош собой и с таким обожанием смотрит на мою сестру, что внутри у меня все переворачивается.

Я выключаю видео.

Моя жизнь в сравнении с ее жизнью вдруг кажется мне жалкой. Жалкой, блеклой, наполненной одиночеством.

Глава 20

Мари

Я приношу Гвенет коробку с чашками и блюдцами из фарфора «Коулпорт». Она будет от них без ума. Я пишу ей сообщение, предупреждаю о своем визите, чтобы она не занялась чем-то другим, заезжаю к ней по дороге домой.

Гвенет встречает меня в бесподобном комбинезоне из льняного полотна в черно-белую полоску в стиле 30-х годов. Волосы собраны на затылке в небрежный узел, на лице – ни капли косметики.

– Ты к Мачу-Пикчу[30] пешком поднималась или еще куда? – спрашивает Гвенет, придерживая для меня дверь. – Вид у тебя изможденный.

– Спасибо, дорогая. Ты тоже выглядишь изумительно. – Я ставлю коробку на стол и чмокаю ее в щеку. – Ночью плохо спала.

– Ураган был что надо, – соглашается она. – Лора со мной спать улеглась.

Дом Гвенет – прекрасно отреставрированный образец викторианской архитектуры. В его интерьере много антиквариата, стены украшают старинные предметы искусства. Потолочный вентилятор сегодня работает на полную мощь, но все равно жарко.

– Ты по-прежнему против кондиционеров? А я, пожалуй, установлю их в Сапфировом Доме.

– Не вздумай! – Гвенет взмахивает руками, очерчивая в воздухе полукруг по примеру автомобильных дворников. – Чистота линий пропадет.

– Я уверена, это можно сделать, не покушаясь на эстетику.

– Кондиционеры – это сущее бедствие, – хмыкает Гвенет.

– Или одно из величайших благ цивилизации.

– Пойдем на кухню, наведу нам лимонад.

Кухня у нее светлая и очень милая. Я сажусь за стол у окна, в которое видна гавань. Гвен бросает в бокалы кубики льда. Я знаю, что лимонад она приготовит терпкий, из свежевыжатого сока, – то что надо. Это один из ее коронных напитков. Гвенет приносит два высоких заиндевелых бокала и один ставит передо мной.

– Ну, как дом? Прости, что не смогла выбраться к тебе в эти выходные, но я подумала, что ты все равно захочешь побыть там со своей семьей без посторонних.

– Разбираюсь потихоньку. Вот, привезла тебе кое-что из фарфора. Подумала, что ты оценишь.

– Я видела тебя по телеку. Отличная работа.

У меня екает в животе.

– Уже показали? Ведь только что сняли!

– А чего тянуть-то? Сняли сюжет и выпустили в эфир. Великолепный репортаж. Ты была на высоте.

Кивнув, я отпиваю большой глоток, да, почти до боли терпкого лимонада.

– Может, кто-нибудь откликнется, прольет свет на убийство.

– Это вряд ли.

– Ну, не знаю. Может, они просто боятся навредить кому-то или себе. Что-нибудь в этом роде.

– Ну, такое тоже не исключено, конечно, – пожимает она плечами.

– Ну да. Кстати, я нашла дневники ее сестры.

– Ух ты! Дашь почитать?

– Не сейчас.

– Я откопала свои старые записи и вспомнила, что ходили слухи про краснодеревщика, который выполнил в доме все мозаичные работы. Якобы у него с Вероникой был роман.

– Слушай, ну ты молодец! – Я беру сумку и вытаскиваю из нее блокнот, который всегда ношу с собой, теперь еще и с авторучкой.

– О, новенькая?

– Нравится? – улыбаюсь я, с гордостью показывая ей свое приобретение. И чуть не добавляю: Мы с сестрой были помешаны на авторучках. Но вовремя спохватываюсь и закрываю рот.

– Что-то не так? – удивляется Гвенет. – Ты как будто муху проглотила.

– Да забыла купить одну вещь. – Сняв с ручки колпачок, я открываю блокнот на чистой странице. – Ладно, проверим эту информацию.

– Тебе нездоровится?

– Просто устала. – Я потираю ноющие виски. – Наверно, сейчас приеду домой и немного посплю, пока мои не вернутся.

* * *

Мой дом встречает меня благословенной прохладой. И тишиной: я сейчас здесь одна, не считая собак. Они семенят за мной наверх, где я задвигаю шторы и вытягиваюсь на кровати, размышляя об информации, что подкинула мне Гвенет. Пэрис устраивается рядом со мной. Я ласкаю ее, почесывая ей шерстку под мордой. Она тихо-тихо урчит от удовольствия.

На своем ноутбуке я открываю папку с материалами об убийстве и истории дома, что я собираю. В одном файле содержатся фотографии, которые я скачала из Интернета: Вероника в эффектном платье, которое принесло ей успех; Джордж с медалями – крепкий, могучий и чертовски сексуальный, как молодой Джейсон Момоа[31].

Фото Хелен у меня нет. Я роюсь в Интернете и нахожу всего три снимка. На одном она с сестрой и Джорджем перед недавно выстроенным домом; на втором – девочка с развевающимися на ветру волосами где-то в буше. На последнем фото она запечатлена за несколько лет до смерти, на каком-то благотворительном мероприятии. К тому времени она уже была величавой элегантной дамой: белоснежные волосы гладко зачесаны назад и собраны во французский узел; платье цвета морской волны чудесно оттеняет теплый оттенок кожи.

Не красавица, как ее сестра, но вполне себе симпатичная женщина. На снимке, где есть Джордж, он, широко улыбаясь, одной рукой обнимает Хелен, другой – Веронику, а они обе льнут к нему. Это вдруг напомнило мне нашу компанию – Дилана, Кит и меня, и я усилием воли изгоняю из головы этот образ.

Все трое – Хелен, Джордж и Вероника – были маори. Далеко не каждому дано наслаждаться богатством и славой, а среди маори состоятельные знаменитости в то время, наверно, и подавно были большой редкостью.

Хм. Я для себя отмечаю, что надо бы почитать больше материалов о звездном романе. Что о них говорили? Как оценивали Джорджа и Веронику?

А также о сестрах. Не исключено, что отношения между ними были не самые простые, уж я-то знаю, как это бывает. А вдруг Хелен была увлечена Джорджем или он – ею? (Если так, значит, Джордж – распутник: сначала изменил жене, потом стал обманывать любовницу). В моем понимании тот, кто предал один раз, предаст снова, не дорого возьмет. Мужчина, изменивший любимой женщине, по натуре своей не способен хранить верность.

Как мой отец.

Мне было восемь лет, когда я впервые догадалась, что мой отец завел интрижку с одной из официанток. Играя на берегу, я о камень поранила палец на ноге, и прибежала в «Эдем» за лейкопластырем. Отец в пустом баре обнимался и целовался с Иоландой – официанткой, что работала у нас по выходным. Они резко отпрянули друг от друга, когда я влетела в зал.

– Я поранила палец, – объяснила я, сердито глядя на них.

Отец велел Иоланде перевязать мне палец. Та, я видела, подчинилась неохотно. Помада на ее губах была размазана, вид она имела дурацкий, вот-вот расплачется.

– Маме не говори, ладно? – попросила Иоланда. – Мне нужна эта работа.

– Тогда не лезь к моему папе, – сказала я.

– Обещаю. Больше не повторится.

Назад я пошла через кухню. Отец там был один, и я ему заявила:

– Я все маме расскажу.

– Вот как? – Он наградил меня недобрым взглядом. – Это не твое дело, малышка. Ты ничего не понимаешь.

Обычно одного такого взгляда было достаточно, чтобы мы дали стрекача, но я сердито смотрела на него, злясь на себя за то, что из глаз моих потекли предательские слезы.

– Дурак ты, – ляпнула я и бегом помчалась из ресторана, не дожидаясь, пока он поймает меня и отшлепает за проявленное неуважение.

До того дня я обожала отца, готова была делать что угодно, лишь бы проводить с ним больше времени. После я почти всегда вычисляла, какая из женщин в данный момент его ублажает, а у него всегда кто-то был на стороне. Очередная грудастая красотка с пышными волосами и крупными зубами, как правило, моложе мамы лет на десять, хотя мама сама была на десять лет моложе отца. Я портила им жизнь миллионами разных способов. Сыпала соль в их бокалы с содовой; подкладывала сломанные чернильные ручки в таких местах, где они обязательно испачкаются; тырила из их сумочек, которые они оставляли в своих шкафчиках в глубине ресторана. Деньги не брала, если брала, то самую малость. Чаще это были такие вещи, как губная помада, гигиенические тампоны или – один раз – противозачаточные таблетки. В их смену я всегда что-нибудь специально разливала, рассыпала или вываливала. В общем, изощрялась в выдумках как могла.

Знал ли о моих выходках отец? Не могу сказать. Он и так относился ко мне критически, даже когда мне было всего одиннадцать-двенадцать лет. Ему все во мне не нравилось: мои наряды, волосы, школьные оценки. И чем старше я становилась, тем больше он меня критиковал. К тому времени, когда мне исполнилось тринадцать, мы с ним находились в состоянии войны. Я всячески старалась досадить и ему, и его любовницам, которых он использовал, одну за одной, и выбрасывал, как прохудившуюся обувь.

Знала ли обо всем этом Кит? Может, и нет. К десяти годам она с увлечением изучала режим погоды, морскую флору и фауну и занималась серфингом. Бог мой, как же она любила серфинг! И, к моему большому огорчению, каталась куда лучше меня. Я на доске смотрелась эффектнее – тонкие руки, длинные волосы, бикини (меня прозвали Сексуальной Малышкой), но как серфер Кит была искуснее. Волны и ветер читала как открытую книгу. Ей все советовали попробовать силы в соревнованиях по серфингу, но ее это не интересовало. Серфингом она занимается для собственного удовольствия, заявляла Кит.

То же самое говорил Дилан. Для собственного удовольствия. Иногда вдвоем они загружали свои доски в разбитый джип Дилана и колесили вдоль побережья, высматривая небывалый прибой.

Я с ними никогда не ездила. К тому времени у меня уже появились свои интересы, никак не связанные с Кит и Диланом. Я оставалась дома, в нашей комнате, которая на время принадлежала мне одной, и читала, делала записи в своем дневнике и мечтала о том дне, когда я наконец оставлю «Эдем», родителей и сама буду устраивать свою жизнь.

Я и помыслить не могла, что это произойдет так скоро.

Глава 21

Кит

Отыскав в Интернете фотографии Мари/Джози, я еще целый час странствую по кроличьей норе – потрясенная до глубины души, все смотрю и смотрю на снимки моей сестры, занявшей в обществе видное положение в качестве любимой супруги Саймона Эдвардса. Моряк, яхтсмен, владелец сети спортивно-оздоровительных клубов, он принадлежит к местной аристократии. Рослый, в хорошей физической форме, с обаятельной улыбкой. Мне нравится, как он смотрит на мою сестру. На каждом фото он либо держит ее за руку, либо приобнимает одной рукой, другую положив на плечо сына или дочери. Их сын – копия своего отца, но дочь…

Она похожа на меня. Внешне почти точь-в-точь как я. Веснушчатая, сбитая, с густыми темными волосами, а не белокурыми, как у матери.

Взвинченная, до безумия взволнованная, я нахожу их адрес. Они живут в Девонпорте, в пригороде, который виден мне с моего балкона; его огни подмигивают мне ночью. Когда я высматривала сестру, возможно, она стояла у себя дома у окна и смотрела через залив на мой отель.

От этой мысли меня пробирает дрожь.

Нужно ехать к ней. Чувствуя, как меня переполняет, захлестывает бушующий в крови адреналин, я начинаю судорожно натягивать на себя то же красное платье, в котором ходила два дня: оно пропахло океаном и солнцем, а его юбка измята так, будто ее изжевали. Из чистой одежды у меня только джинсы и футболка с надписью «ПРИЗВАНИЕ ЖЕНЩИНЫ – МЕДИЦИНА». Я тупо смотрю на них и замечаю, что у меня трясутся руки.

Вдох, выдох.

Придется довольствоваться тем, что есть. Я принимаю душ. С волосами ничего не делаю: пусть сохнут и ложатся, как им вздумается. Подкрасив губы, помаду я кидаю в сумку, беру шляпу и иду на причал. Поскольку прошлый раз нам какое-то время пришлось ждать паром, я и сейчас настроена на ожидание, но Девонпорт с деловой частью Окленда связывает более регулярное сообщение, и к тому времени, когда я добираюсь до пристани, уже идет посадка.

В этот раз я не поднимаюсь на верхнюю палубу, а сажусь внизу и наблюдаю, как удаляется центр города. Бизнесмены читают газеты, что меня изумляет. Как можно тратить время на такую обыденность, когда вокруг красота неописуемая! Неподалеку галдит компания подростков. Тут и там рассаживаются туристы со всех уголков света.

А у меня свербит одна мысль: Джози, Джози, Джози.

* * *

Я перевозбуждена, а в таком состоянии лучше ничего не предпринимать. Если верить карте в моем телефоне, их дом стоит на набережной в нескольких кварталах от причала, но бушующие во мне необузданные эмоции до добра не доведут, если мне случится встретиться с сестрой.

Чтобы успокоить нервы, я прогулочным шагом иду по центральной улице в сторону тропы, ведущей к вулкану, а сама, чтобы вернулось самообладание, стараюсь равномерно насыщать легкие кислородом. После урагана, разыгравшегося минувшим днем, воздух пропитан влагой; духота стоит такая, что не продохнуть. Обливаюсь потом и, пройдя один квартал, чувствую, что спекаюсь в джинсах. На несколько минут останавливаюсь в теньке, пропуская идущих мимо людей. Я надеялась, что в джинсах мне все-таки будет не так уж некомфортно, но теперь вынуждена признать, что вот-вот упаду в обморок от перегрева.

Впереди в двух шагах от меня магазин, перед которым на тротуаре выставлены вешалки с одеждой. В основном это футболки с эмблемами Новой Зеландии на груди, но, к своему огромному облегчению, я вижу среди них летние юбки-обертки из мягкой хлопчатобумажной ткани. Не раздумывая, беру одну из тех, что подлиннее, прикладываю ее к себе. По колено – то, что надо. Сняв эту юбку с вешалки, я примеряю ее в поясе – в самый раз. Выбираю еще три юбки разных расцветок из набивного ситца и несу их в магазин.

– Все это, пожалуйста, – говорю я, кладя юбки на прилавок. – И… думаю, мне еще нужны футболки.

Продавец – миниатюрная англичанка с узкими острыми плечиками – живо выходит из-за прилавка.

– Повернитесь, – бесцеремонно говорит она и прикладывает к моим плечам одну из футболок. – Вам вон к той вешалке.

– Спасибо. – Я рассматриваю цвета юбок: бирюзовая, красно-желтая, желто-голубая, в сине-зеленую полоску. Последняя мне особенно по душе. Я перебираю футболки, нахожу несколько гармонирующих по цвету и добавляю их к вороху одежды на прилавке.

– Вам, наверно, еще джандалы[32] нужны, – предлагает она.

– Джандалы?

Женщина кивает на полки со шлепанцами.

– Да. – Я тоже показываю на них и растерянно повторяю: – Джандалы. Сандалии что ли?

– Японские сандалии.

– А-а. Поняла. – Я выбираю одну пару и примеряю. Размер мой. – Прекрасно.

Она пробивает мне чек. Я расплачиваюсь картой.

– Вон там можно переодеться, если хотите. Но на вашем месте, медицинскую футболку я бы оставила. А то здесь все щеголяют с эмблемами Новой Зеландии.

Страницы: «« « ... 1011121314151617 » ... »»