Без очереди. Сцены советской жизни в рассказах современных писателей Улицкая Людмила
Сопротивление было сломлено. Через какое-то время мама стала кандидатом в партию и укатила в Италию.
Вернулась она с горящими от возбуждения глазами, с мотками жемчужно-серого мохера, с болоньевым плащом для папы и красными чулками для меня. На следующий день я надела их в художественную школу. Мы – юные художники – имели дело с красками, глиной, пастелью, поэтому строгостей в одежде было меньше, чем в обычной школе. Несмотря на такую вольницу, самое безобидное, что я услышала, было “повiя” (на украинском “гулящая”) – название романа Панаса Мирного.
Язык любви
Через десять лет случится и у меня первая заграница, но до этого…
После шестидневной войны 1967 года началась еврейская эмиграция из СССР в Израиль. Из нашей художественной школы уехал один мальчик, и класс долго жужжал, обсуждая это событие. Одни считали его предателем, другие завидовали открывающимся перед ним возможностям увидеть мир, побывать в Париже, купить джинсы… Казалось бы, где Израиль, а где Париж. Но для нас весь Запад был размером с Киев; знание географии не помогало – воображение не справлялось.
Моя подружка Лианка – красотка с иссиня-черными волосами и белой фарфоровой кожей, поделилась своими безумными, как мне тогда показалось, планами, предварительно потребовав с меня клятву.
– Клянись жизнью, что никому не скажешь.
Клясться жизнью я отказалась. Лианка еще немного поторговалась, но в итоге согласилась на честное слово. Оказывается, уже несколько месяцев она безрезультатно пыталась склонить родителей к эмиграции в Израиль. Те наотрез отказались, но Лианка твердо решила уехать – неважно куда. Мы были в пустом классе, она стояла против света, похожая на портрет юной революционерки в раме окна. Рассуждения ее поначалу показались мне нелогичными…
– Мне надо выйти замуж за поляка!
– ?! А почему не за француза или англичанина? Там свободы как-то побольше будет, разве нет?!
– Это да, – со знанием дела ответила Лианка, – но из капиталистической страны сложнее будет навещать маму, а могут и вообще не пустить. Болгария, считай, вообще не заграница, югославы и венгры нас терпеть не могут… Говорю тебе, оптимальный вариант – Польша! Поляки красивые, элегантные, и язык у них эротический! Я с ума схожу от всех этих “пше”, “джень”, “че”, “цо”… Этот язык создан для любви.
Я с завистью смотрела на свою рассудительную подругу, легко жонглирующую взрослыми понятиями. Я уже как наяву видела ее в Польше, где издается журнал Kobieta i ycie (“Женщина и Жизнь”), который иногда можно было купить в киоске на Крещатике и окунуться в мир западной моды.
В тот же вечер наш разговор получил продолжение. В гости пришел старый друг родителей – врач и хохмач дядя Ярик. Он был радостно взволнован. Несколько кардиологов из знаменитого института Николая Амосова собирались на научную конференцию в Париж. Сегодня их группу, как и положено перед загранпоездкой, инструктировал сотрудник из органов. Он рассказывал о правильном поведении советского человека за рубежом и о возможных провокациях. Дядя Ярик не был новичком и все уже знал наизусть. Он сидел и скучал, но на вопрос инструктора, нет ли вопросов, неожиданно для себя самого сказал:
– А что отвечать, если спросят про еврейскую эмиграцию?
– Отвечайте, – ничтоже сумняшеся сказал тот, – что эмигранты – это крысы, бегущие с тонущего корабля!
Наступила пауза, а потом все попадали от хохота.
– А что народ? – стонала мама.
– Похоже, не только до комитетчика, но и до наших не сразу дошло! – заливался дядя Ярик.
До меня тоже не доходило. В итоге родители потребовали, чтобы я дала вторую клятву за этот день никому не рассказывать о разговорах взрослых за столом.
Всё на продажу
Мы окончили школу и разъехались по разным городам и институтам. Я училась в Москве и с Лианой давно не виделась. Но однажды, приехав к родителям на зимние каникулы, столкнулась с ней в парке на днепровских кручах. Темные волосы Лианы были красиво рассыпаны поверх умопомрачительной, расшитой цветной шерстью дубленки. Живот выпирал вперед орнаментальными цветами.
– Господи, Лианка, где ты, что ты? Замужем? Откуда такой дублон?
Лиана, полная чувства собственного достоинства, отвечала:
– Замужем. После сессии ухожу в академический отпуск и уезжаю с маленьким (глаза на живот) в Варшаву.
Короче говоря, Лиана выполнила задуманный в юности план на все сто!
Кстати, дубленку ей подарила Эльжбета Чижевска, которая снималась в ней в фильме Анджея Вайды “Всё на продажу” (Wszystko na sprzeda).
Съезд комсомола
После окончания института я стала преподавать в московской художественной школе. Неожиданно Лианка прислала мне приглашение в Польшу. Год был 1975-й. По личным приглашениям тогда ездили единицы, в основном родственники, да и то с трудом. Остальным смертным в лучшем случае доставались групповые поездки под надзором искусствоведа в штатском, как нежно называли приставленного стукача.
Я была уверена, что меня не пустят, но по настоянию Лианы и собственному жгучему желанию решила попробовать. Бездетная, незамужняя, беспартийная – шансы на выезд у меня были почти нулевые! Даже активность, необходимая для получения характеристики на работе, у меня отсутствовала. Типичный маргинал, как назвали бы меня сейчас. С другой стороны, и Польша не была капстраной, так что какая-то вероятность все же существовала.
Директор художественной школы, где я преподавала, обещал дать положительную характеристику при условии… моей активности. Он был человеком не вредным и сам придумал мне дело – три дня работы в пресс-центре на съезде комсомола Фрунзенского района.
В те времена, куда ни глянь, везде преобладали женщины: в метро, в автобусах, на родительских собраниях, в магазинах, в театре… Врачи, учителя, маляры, продавцы, дворники – в основном тоже женщины. Меня разбирало любопытство – а где же прячутся мужчины?! И вот на съезде я их, наконец, увидела. В огромном зале их было подавляющее большинство, и только изредка виднелись в рядах женские прически.
В мои обязанности входило сидеть в комнате под лестницей, куда передавали информацию со съезда и фотографии участников. Я компоновала всё на больших ватманских листах, и получалась газета, которую несколько раз в день вывешивали у входа в зал. В обеденный перерыв участникам и пресс-службе раздали талончики на обед. Где-то в районе Динамо находилась фабрика-кухня из четвертого сна Веры Павловы.
Я было сунулась в зал на первом этаже, где на длинных столах, покрытых белыми скатертями, горками высились разнообразные по цвету и форме закуски. Мне подсказали, что обед для пресс-центра подают этажом выше.
На втором этаже все оказалось значительно круче. Круглые столы на шесть-восемь человек, вышитые скатерти, натюрморты из черной и красной икры, балыка и севрюги, пирожков и кулебяки на четыре угла… О, где вы, Николай Васильевич?!
За столом уже сидели несколько ничем не примечательных мужчин. Я решилась и культурно придвинула к себе одну из вазочек с волшебными коралловыми икринками, когда увидела, что к нашему столу направляется Он! Иностранец, поняла я, – таких ухоженных мужчин я еще никогда не встречала на просторах нашей родины.
Это был человек лет сорока с посеребренными висками и удивительной, нездешней стрижкой, спортивной фигурой теннисиста. Одет он был в мягкие замшевые мокасины, твидовый пиджак и темную водолазку. Вежливо кивнув, иностранец сел напротив меня. Понимая краткость момента, я распустила хвост.
– Вот, оказывается, где кормят людей, – защебетала я, обращаясь как бы ко всем. – Давно я не встречала балык и севрюгу, а черную икру видела исключительно на картинке в “Книге о вкусной и здоровой пище”.
Кто-то засмеялся, другие молча ели. Мой визави одарил меня очаровательной улыбкой и снова кивнул. Заметив, что он ест селедку под шубой, я спросила, вкусно ли, и получила полный отчет на чистейшем русском языке.
К концу дня в пресс-центр принесли фотографии и информацию о почетных гостях съезда: “Полковник комитета государственной безопасности”, – внутренне немея, прочитала я.
Собеседование
Как ни странно, никаких плохих последствий эта встреча для меня не имела. Хотя времена после чешских событий 1968 года ужесточились и гайки подкрутили, но треп обывателя вряд ли мог заинтересовать личность такого масштаба. Переждав на всякий случай несколько дней, я продолжила собирать документы для Польши.
Теперь мне предстояло пройти заседание профкома Союза художников. Еще была жива память о запрете на браки с иностранцами, да и вопросы улучшения демографии страны остро волновали партийцев. Генофонд нужно было сторожить, поэтому мне, молодой здоровой женщине, могли запросто отказать.
В течение месяца в целях повышения политической осведомленности я ежедневно покупала газеты. Не имея навыка подобного чтения (а это очень специфический язык), я мало понимала и плохо усваивала. “Это потому, что мозги у меня по-другому устроены”, – утешала я себя.
В повестке заседания мое дело было последним. Передо мной чистилище проходил будущий знаменитый художник, получивший личное приглашение из музея современного искусства в Амстердаме. Его долго мучили. Потом дверь на минуту отворилась, выпустив в коридор гул возбужденных голосов. Я расслышала женский визг: “Отберите у него микрофон!” – и дверь снова захлопнулась.
Вскоре из зала с побагровевшим лицом вылетел сам художник, а минут через пять вызвали меня. От предыдущего общения лица у многих были гипертонического цвета. Меня пригласили к микрофону, и экзекуция началась.
Руку поднял старичок с выцветшими голубыми глазами.
– А вы бывали когда-нибудь на Байкале, в Узбекистане? – мечтательно произнес он, смотря поверх моей головы в синюю байкальскую даль.
Я виновато понурилась.
– Сначала свою Родину надо узнать, а потом ездить по заграницам! – напустилась на меня тетка, которая предлагала отключить микрофон художнику, – я узнала ее визгливый голос.
Тут инициативу перехватила дама интеллигентного вида и вкрадчиво спросила:
– Деточка, а вы знаете, к какому съезду партии мы сейчас готовимся?
Ха, я знала!
Видно, они перестарались с будущей знаменитостью, поэтому меня больше ничего не спросили. Уже поставив подпись, парторг задержал в воздухе печать и строго сказал:
– Вы там смотрите, замуж не выскочите!
Знал бы он, что в Польше я немедленно получу предложение руки и сердца.
Непорочный марьяж
В Польше я произвела фурор – нет, не умом, не красотой: я была независимым туристом из Советского Союза, а многие поляки в жизни такого не встречали! Они привыкли к группам пугливых, не по моде одетых советских граждан, а тут я – в джинсах-клеш (самопальных, но с этикеткой Lee), в сногсшибательных босоножках, которые мне соорудила моя талантливая однокурсница. Они стоят отдельного рассказа: покупаешь в детском мире на Лубянке три деревянных кубика, раскрашиваешь их в силу своей фантазии и приклеиваешь к любым плоским сандалиям. Два идут на каблуки, а один на всякий случай носишь с собой в сумочке вместе с тюбиком клея.
Польша меня поразила. Свобода ощущалась повсюду: в музее – взрывающий мозг польский плакат, в театре, где шла пьеса Мрожека “Эмигранты”, в магазинах польской моды, в Центре современного искусства, где проходила выставка гениальной Магдалены Абаканович – ни на кого не похожего скульптора мощных текстильных скульптур.
Во Вроцлаве на дерзкой эротической пьесе Тадеуша Ружевича “Непорочный марьяж” (Biae maestwo) я подумала: “Хорошо, что родителей нет рядом!” Зато рядом оказалась аристократичного вида старушка, с которой в антракте я перемолвилась несколькими словами. Во время спектакля, когда на авансцену вышел эксгибиционист на ходулях и распахнул плащ, она наклонилась ко мне и прошептала: “Jaka szkoda, e pani nie rozumie wszystkiego”. (“Как жаль, что пани не все понимает”.)
Я знаю украинский язык, и это помогало мне понимать и немного болтать по-польски. Многие советские интеллектуалы, включая моего отца, учили польский, чтобы читать переводных западных авторов. Для меня – советского человека 70-х, впервые попавшего за границу, степень свободы там, особенно в сравнении с СССР, показалась бескрайней! Только я задумалась, как бы мне продлить этот кайф, как мой мелкий бес-хранитель тут же подсунул вариант.
В залах варшавской национальной галереи никого не было, кроме меня и высокого элегантного господина лет семидесяти. У многофигурной батальной сцены польского художника XIX века мы разговорились. Узнав, что я из Советского Союза, он взялся провести для меня экскурсию по музею. Пан Анджей оказался архитектором, искусство он хорошо знал и понимал. Из музея мы вышли друзьями.
– Пани уже была в Виланове? Ах, как же нет! Это абсолютная необходимость! Я с удовольствием продолжу экскурсию в изумительно красивом дворцовом комплексе короля Яна III.
Заметив мои загоревшиеся глаза, он замялся:
– Единственное… Знаете ли, по воскресеньям я навещаю на кладбище свою жену. Если пани согласна, мы по пути заедем к Беате.
Могила бедной Беаты была покрыта сухими листьями. Я соорудила из веток веник и стала подметать, как делала всегда на могиле бабушки. Такси ждало нас у ворот кладбища…
От посещения Виланова больше всего мне запомнился небесно-голубой бассейн в саду ресторана, где под полосатыми зонтиками стояли круглые столики с венскими стульями и ужинали элегантно одетые люди. Такой антураж я видела только в заграничных фильмах про красивую жизнь.
В этом антураже пан Анджей сделал мне предложение! Вероятно, мое поведение на могиле Беаты его сильно растрогало. Какое-то время я не могла понять, что он от меня хочет. Но когда наметился смысл, я стала валять ваньку, делать вид, что ничего не понимаю. Он говорил, что такой необычной, развитой, цивилизованной и отзывчивой девице, как я, нечего пропадать в этой тюрьме народов, то есть в Советском Союзе. Он брался вызволить меня из плена посредством брака. Пан Анджей снял с безымянного пальца обручальное кольцо и попытался надеть его мне, но ничего из этого не получилось – я судорожно сжимала в руке ложечку от мороженого.
Он довез меня до дома Лианы и Войтека и на прощание сказал:
– Буду ждать вас завтра в семь возле музея. Если пани не придет, я пойму.
Он поцеловал мне на прощание руку, и больше я никогда не видела моего romantycznego pana.
Back in the USSR
Я вернулась домой. Одна мысль не давала мне покоя…
Дома в Москве я сяла со стены большую репродукцию Босха “Рай земных наслаждений” и повесила на ее место карту мира. Разноцветная мозаика европейских стран насыщала сетчатку глаза. Да, Польша превзошла все мои ожидания! Но как же должно быть там, дальше на запад, где раскинулись настоящие цветники свободных и праздничных городов – Париж, Амстердам, Вена, Рим, Лондон, Нью-Йорк…
Я засиживалась допоздна в сквере перед домом, курила, разглядывая скульптуру “Миру – мир!”. Мне казалось, что в ней скрыто какое-то послание, адресованное лично мне. Вот африканец и азиат держат над головой земной шар. Они принесли его буквально к моему порогу. И я, наконец, поняла намек – мир в твоих руках, вставай и иди! И я пошла… Уж не знаю, правильно ли я расшифровала знаки судьбы.
Прошло много лет с тех пор, как я впервые перелетела через Атлантический океан и приземлилась в Новом Свете. Праздник и Свобода оказались понятиями неоднозначными – не синонимами, как я их тогда воспринимала! Праздник – одно, свобода – другое. Иногда они идут рука об руку, но это не так часто, как хотелось бы.
Как бы там ни было, но и СССР, и Польша моей молодости так и остались в памяти “праздником, который всегда со мной”.
Ольга Вельчинская
Пиджачок и курточка
Одна третьеклассница как-то спросила другую третьеклассницу, дочь наших знакомых: “В вашей семье есть замшевое или кожаное?” Услышав, что ни замшевого, ни кожаного в семье не имеется, она скорчила презрительную гримаску и интерес к однокласснице потеряла. Да-да, некогда замшевая или кожаная вещица придавала ее владельцу особый статус! До поры до времени и в нашей семье не было ничего кожаного или замшевого, о таких сакральных предметах мы и не помышляли, но однажды они таки появились – кожаный пиджачок и замшевая курточка! Сюжеты их обретения незатейливы, однако это очерки тогдашнего быта.
Заведующий кафедрой нашего Полиграфического института и сотрудник знаменитого Института технической эстетики Воля Николаевич Ляхов был блистательным человеком. Моложавый и энергичный, любимец студентов и студенток, он щеголял в куртке спортивного покроя, сшитой из толстой выворотной кожи[5] цвета горького шоколада с пуговицами в виде крошечных футбольных мячей. Воля Николаевич был “выездным”, то есть принадлежал к тому тонкому слою граждан, которых нехотя, но все же выпускали за рубежи Родины. Побывал Воля Николаевич и в Болгарии, а ведь поездка даже и в абсолютно дружественную и совершенно свою Болгарию не каждому оказывалась по зубам. Ей предшествовал ряд процедур и как апофеоз – посещение районного комитета партии. Комиссия из старичков ветеранов придирчиво рассматривала человека и задавала каверзные вопросы. К испытанию готовились, читали передовицы, заучивали состав политбюро, зубрили даты партсъездов. Воля Николаевич прошел райкомовское чистилище, съездил в Болгарию и вернулся на родину в куртке, которой любовался и гордился весь факультет.
Однажды зимним утром мы с подругой Леной оказались возле комиссионного магазина на улице Николая Заморенова. В этой комиссионке иногда удавалось задешево обрести какой-нибудь батник, водолазку, свитер-лапшу. Только нужно приехать к открытию магазина. Итак, потоптавшись минут пятнадцать перед входом, мы первыми ворвались в торговый зал и сразу же увидели на вешалке совершенно новую куртку, в точности такую, как у Воли Николаевича. Из выворотной кожи цвета горького шоколада с пуговицами-мячами – в самый раз на мужа моего Евгения. Я обомлела. Что это – мираж? Неужто мы станем обладателями этой неземной красоты? Возможно ли такое чудо? Куртка стоила 120 рублей, дорого, но не запредельно же! Тогда мы получали 80 рублей в месяц, то есть стоила куртка всего-то полторы наших зарплаты. О, счастье! О, перо Жар-птицы!
Заветную сумму следовало срочно добыть. Выписанный и отложенный товар по советским торговым законам хранился в течение часа, и через шестьдесят одну минуту куртка могла превратиться в саднящее душу воспоминание. Действовать следовало собранно и разумно. По счастью, сестра Инна жила неподалеку, и на нее можно было положиться. Выписав чек и оставив Лену стеречь куртку, я бросилась к телефону-автомату. Нашлись две копейки, а Инна, верный друг, оценила небывалую удачу и, не раздумывая, взялась добыть деньги и доставить за короткий срок. Время пошло…
Ситуация складывалась напряженная. Наше стремительное появление в торговом зале, мгновенная и алчная реакция на куртку ошарашили продавщиц. Редкостная вещь кому-то предназначалась и через минуту после открытия магазина должна была переместиться на другую вешалку, ту, на которой висел “выписанный товар”. Но кто-то замешкался, кого-то мы опередили, короче – момент был упущен.
Целый час нам с Леной предстояло стеречь вожделенную куртку. И в отличие от часовых, несущих караул возле Мавзолея, прожить эти шестьдесят минут в обстановке недоброжелательной, даже враждебной. Не знаю, выдержала бы я тот накал ненависти в одиночку. Но со мной была Лена, любительница экстремальных ситуаций, отважная озорница и виртуоз язвительных реплик. Обыкновенно она развлекалась, провоцируя пассажиров автобуса 72-го маршрута, которым пять студенческих лет мы добирались в родной институт. Сорок минут от метро “Новослободская” до Тимирязевской академии Лена будоражила возвращавшихся с работы граждан (мы учились на вечернем отделении) не всегда безобидными шуточками и монологами. Поддразнивала попутчиков, но и расцвечивала, перчила томительный автобусный маршрут.
В комиссионном магазине на улице Заморенова этот ее талант пригодился. Завязалось нечто вроде дуэли, от которой магазинное пространство разве что не искрило, выброс адреналина и с той, и с другой стороны зашкаливал. При этом и мы с Леной, и продавщицы не сводили глаз с часов на стене торгового зала. То и дело я выбегала на улицу и вглядывалась в морозную мглу, из которой должна была материализоваться Инна со 120 рублями. С каждой минутой продавщицы все злораднее и злораднее переглядывались, почти торжествовали, мы с Леной держали оборону, петушились и готовились в случае фиаско уйти пусть и несолоно хлебавши, но не потеряв лица. И буквально за пару минут до нашего поражения Инна пришла! Вес был взят, на нашей улице случился праздник, а куртка на пару десятилетий стала второй кожей Евгения. Социальный статус семьи подрос – в доме появилось нечто то ли кожаное, то ли замшевое, пусть и выворотное…
Промелькнула жизнь, много жизней. Умер молодым Воля Николаевич. Волею судьбы его правнук оказался нашим внуком. Кто-то вырос, кто-то постарел. Только не куртка. Похоже, она нетленна. Не изменив ни формы, ни цвета, все такая же шоколадно-коричневая, висит себе в шкафу, есть не просит и даже смотрится почти актуально…
Однажды в самый пик эпохи застоя меня командировали на фабрику “Черемушки”, выпускавшую женское белье, и вправду похожее на импортное и почти такое же дефицитное. Мне поручили изготовить эскизы ярлыков, дабы придать отечественному бельишку еще более товарный вид. И женская половина нашего отдела (а работали мы под руководством Михаила Матвеевича Шварцмана в художественно-конструкторском бюро, созданном блистательной Аллой Александровной Левашовой, прекрасном, надо сказать, учреждении, своего рода заповеднике, заслуживающем отдельного рассказа) надеялась, что я сумею договориться с руководством фабрики о бартере (слово это появится в лексиконе спустя десятилетия, но понятие существовало всегда). Мы, молодые в те времена женщины, мечтали, что за работу заказчики расплатятся с нами не призрачными деньгами, переведенными со счета фабрики на счет конструкторского бюро, а кружевными трусиками, нарядными бюстгальтерами и поясами для чулок (эра колготок для широкой массы советских женщин еще не настала).
Увы, ничего не вышло, не смогла я войти в контакт с фабричным руководством, надежд подруг не оправдала, мечты развеялись. Но прошлась по цехам и своими глазами увидела облака нежнейших кружев, эдакие миражи, предназначавшиеся, увы, не нам
Так вот, к началу 70-х появились-таки способы добычи пристойного белья. Можно было купить у спекулянтов (или у хороших знакомых, но по спекулятивной цене) магические сертификаты и попытаться с уверенным видом пройти мимо амбалов, зорко охранявших от чужеродной публики вход в валютный магазин “Березка”. Конечно, рисковали проколоться на фейсконтроле и вляпаться в неприятность, но дело того стоило.
Был и другой путь, попроще… В историческом центре Москвы, в Столешниковом переулке, а также на углу Кузнецкого Моста и Неглинки, издавна существовали известные каждому столичному жителю общественные туалеты. С восьми утра и до восьми вечера в сортирах шел торг. Использовать эти муниципальные учреждения по первоначальному назначению было бы нонсенсом, вызовом общественному мнению, потому что кабинки служили примерочными и только примерочными. Там-то, в общественных туалетах (когда-то подобные заведения романтично назывались “павильонами ретирады”), и обретали мы необходимые предметы. Но приходилось держать ухо востро – облапошить могли запросто. Как-то раз в одном из этих пунктов я купила модные оранжевые босоножки и, примчавшись в счастливом возбуждении домой, обнаружила, что обе они на левую ногу.
Из общественного сортира на углу Кузнецкого и Неглинной возвращаюсь на станцию метро “Профсоюзная” в тот самый день, когда огорченная неудачей, постигшей меня на фабрике “Черемушки”, я заглянула в ближайший универмаг в вечной надежде отыскать в навозной куче жемчужное зернышко. И жемчужина обнаружилась, да не одна, а целое ожерелье! На длинной металлической штанге висели пиджаки изумительного сизого цвета и изумрудные куртки, сшитые из натуральной лайки[6], тонкой и нежной, пересекшие океан и прибывшие в Москву из экзотической страны Аргентины. Не под прилавком в какой-нибудь хитрой элитарной комиссионке, а в самом обыкновенном посконном универмаге свободно продавались всамделишные лайковые пиджаки и куртки, изящного покроя и чудесных цветов. Оценить экстраординарность явления может только тот, кто жил в те годы.
Неправдоподобная встреча с пиджаком произошла за пятнадцать минут до начала обеденного перерыва, без четверти два по московскому времени. То есть для того, чтобы добыть деньги на покупку пиджака, судьба дала мне не один жалкий часик, а полновесный час плюс еще пятнадцать минут – бездну времени! Я выписала чек и ринулась ловить такси. Поймала мгновенно и обрисовала таксисту ситуацию. Таксист оказался понимающим человеком, оценил остроту момента и заразился моим азартом. С Профсоюзной улицы мы помчались в Мансуровский переулок, в нашу квартиру, где на блюдечке с голубой каемочкой вовсе не лежала нужная мне сумма (пиджак стоил 160 рублей – деньги нешуточные!): 30–40 можно было наскрести, а остальные следовало раздобыть в самые сжатые сроки. Добрый таксист согласился ждать у подъезда.
В стареньком нашем трехэтажном доме родились и мой отец, и я, и моя дочь. Прежде в каждой из шести квартир жили испокон века знакомые люди, почти родственники, но к середине 70-х коренные жители разъехались. И только на третьем этаже по-прежнему обитала тетя Полина Крошина, некогда заменявшая мою няню Аню. В те времена я каждое утро отправлялась на третий этаж и целый день паслась в семье тети Поли. Крошины жили в просторной комнате, где кроме самой тети Поли помещались дядя Саша, Шура с Томой (почти взрослые девочки) и три гигантских фикуса с растопыренными лоснящимися листьями, произраставшие из трех оцинкованных бельевых баков. Пахло в комнате сытно, хотя и кисловато. Мой дневной сон происходил в супружеской постели тети Поли и дяди Саши, на никелированной кровати с шишечками, отгороженной от фикусов темно-красным плюшевым пологом, среди пуховых перин и множества подушек в цветастых наволочках. Уютно спалось мне на крошинском ложе за театральным занавесом!
Некогда существовал в Москве институт “ответственных по подъезду”. Несомненно, должность эта была не так проста, как может показаться на первый взгляд, не всякий для нее годился, не за одну только чистоту подъезда отвечал “ответственный”. Под пристальным и неусыпным его оком находились все жильцы дома. Дядя Саша, коренастый, бритый наголо человек в потертом до лысоватости кожаном пальто и скрипучих сапогах, занимавший с послевоенных времен этот важный пост, обладал существенными преимуществами. Он, только он, владел ключами от подвала нашего дома и хранил там бочонок с кислой капустой, и только тетя Поля сушила белье на чердаке. Прочие жители обходились веревками, натянутыми под кухонными потолками. По этой причине все кухни нашего дома вместе со своими обитателями вечно плыли под влажными простынными парусами.
В нашем доме обязанности “ответственного” были несложными. И без того все жили на виду у всех. И если о прошлой жизни соседей, происходившей до вселения в наш дом, никто не знал ничего, о настоящей знали всё. Однажды семья наша совершила чудесную покупку, вроде бы не полагавшуюся по имущественному нашему статусу. Мы купили холодильник “Север” и оказались в центре внимания всего подъезда, потому что холодильниками в конце 50-х обладали единицы. Чудо это свершилось потому, что папе обломилась потрясающая “халтура” – неожиданный заработок, к тому же почти по специальности.
Затевались съемки фильма “Василий Иванович Суриков”. Сценарий заверчен был вокруг “Боярыни Морозовой”. Как известно, для этой картины Суриков написал множество этюдов. Целый зал Третьяковки занимают эти превосходные портреты. Но снимать в кино оригиналы нельзя, поэтому потребовалось изготовить копии. Вот тут-то папе и пригодилась школа копийного цеха, работой в котором он некогда так тяготился. И несколько месяцев – осенними, зимними и весенними утрами, пешком – по Остоженке, Волхонке, Ленивке, через Каменный мост папа отправлялся в Лаврушинский переулок, ставил этюдник в “морозовском” зале, усаживался перед очередным портретом и до закрытия музея копировал, копировал, копировал… Сурикова папа любил, поэтому работал с удовольствием и даже с профессиональной пользой. Иногда я сопутствовала папе, часами слонялась по залам, что-то запоминала, а кое-какие картины даже полюбила. В результате пристрастилась к Третьяковке и в зимние месяцы именно там прогуливала школу. Самое безопасное, уютное было местечко. И коржики в буфете продавали отменные. О лимонаде и говорить не стоит…
Завершив работу, папа получил такую кучу денег, что мы смогли купить холодильник. Дворовые подружки приникали к окну (благо жили мы на первом этаже), расплющивали носы, рассматривали диковинку и об увиденном докладывали родителям. Как только холодильник водворился в красном углу, явился дядя Саша с инспекцией. Похоже, что к обязанностям, некогда на него возложенным, он прикипел душою. Хотя к нашей семье относился беззлобно, почти по-дружески. С шутками и прибаутками, с усмешечками (такое у него было амплуа – балагур а-ля Василий Теркин), но въедливо дядя Саша выспросил, откуда взялись такие бешеные бабки у бедного художника, с какой это радости замахнулись мы на роскошную покупку. Родители и не думали скрывать нашей удачи, наоборот, хотели ею поделиться.
А еще от кинематографической эпопеи осталась гора масляных красок, выписанных киностудией с большим запасом и доставленных в самом начале работы прямо на дом. Вообразить папино воодушевление при виде груды коробок с красками может только живописец. Оставшиеся “суриковские” краски добрые кинематографисты у папы не отобрали, и хватило их ему надолго.
С Крошиными связано прекраснейшее событие моей жизни. В семье нашей существовало несколько запретов и вытекающих из них традиций. Считалось, к примеру, что до пяти лет детям нельзя есть мороженое. Впервые событию этому суждено было происходить ровно в пять лет, независимо от времени года, и обставлялось оно торжественно. Так случилось и со мной. То есть наутро после дня моего рождения, в январскую стужу, мы с Тамарой Крошиной отправились на растворившуюся в морозном мареве Крымскую площадь и купили у закутанной до бровей лоточницы эскимо на палочке. Эскимо, мечтою о котором я жила уже не первый год, представляло собой усеченный конус, обернутый в тоненькую серебряную фольгу. Один рубль и еще десять копеек доверены были Томе и помещены ею в варежку. Я трепетала, боялась, как бы Тома не потеряла деньги. Но все обошлось благополучно, мы купили эскимо и пустились в обратный путь. По дороге я с упоением облизывала заиндевевшую фольгу, и хотя язык покалывало, наслаждалась волшебным ощущением и предвкушала счастье, ожидавшее меня дома.
Так и вышло: дома эскимо торжественно развернули, положили на блюдечко, всей семьей, во главе с бабушкой, отправились на кухню, поместили блюдечко на плиту вблизи газовой горелки, на моих глазах мороженое растаяло, шоколадная глазурь расплавилась, мне вручили серебряную ложечку с выгравированным на черенке бабушкиным вензелем, и в таком вот жидком тепловатом качестве я впервые испробовала божественный продукт. И было так вкусно, что с тех пор я предпочитаю изрядно подтаявшее мороженое. Счастье это случилось в конце сурового января 1953 года. А если бы историческая карта легла иначе и “отец народов” не скончался бы вскоре после сладчайшего события моей жизни, а родители, опасаясь за состояние гланд моих и аденоидов, отложили бы дегустацию до весны, может, я и не попробовала бы московского эскимо на палочке. Впрочем, история не терпит сослагательного наклонения, это общеизвестная банальность, о которой не стоит забывать.
Короче говоря, в случае с лайковым пиджаком я надеялась только на тетю Полю, знала, что родство, образовавшееся в те дни, когда я, пятилетняя, паслась под сенью ее фикусов, не забыто. Выскочив из такси, вихрем взлетела на третий этаж. Ко дню аргентинского пиджака тетя Поля стала уютной, вечно растрепанной добродушной старушкой, только частично присутствовавшей в сегодняшней (тогдашней) реальности. Крест-накрест (по-детски) укутанная в серый деревенский платок с концами, узлом связанными за спиной, ласково приговаривая что-то, подолгу кормила голубей на окрестных помойках. Сама щей и борщей не варила, передоверила это дело Томе. В тот день, на мое счастье, голубей тетя Поля уже покормила, просьбе моей вняла, покопалась в комоде, развязала тряпицу и деньги выдала. А добрый таксист без проволочек домчал к магазину ровно к окончанию обеденного перерыва.
Чудо появления сизых лайковых пиджаков и изумрудных курток быстро разъяснилось. Пиджаки и куртки странновато, мягко говоря, пахли (а по существу смердели), вот и выпустили их в свободную продажу для простого люда. В магазине обоняние мое притупилось, видно, от восторга и неожиданности, но, похоже, я не отказалась бы от покупки, даже если бы учуяла дурной запах. Как бы то ни было, но на следующий день я надела пиджак и отправилась на работу. Коллеги мои испытали двойной шок. Первый – от красоты пиджака, второй – от его запаха. Не успела я смутиться и оправдаться, как открылась дверь учреждения и появилась манекенщица Рита, редкостной красоты девушка боттичеллиевского облика. Ритины глаза сияли, а чудные длинные волосы цвета красного дерева струились по изумрудной лайке аргентинской куртки, от которой разило точно так же, как и от моего сизого пиджака. Я приободрилась.
Увы, но пиджачно-курточную радость нам обеим пришлось отложить на несколько месяцев, в течение которых запах выветривался. Рите повезло, у нее был балкон, на нем изумрудная куртка и провисела всю зиму. А у нас балкона не было, так что аргентинскую пиджачную вонь пришлось вынюхать самим и в полном объеме. Запах развеялся только к весне, и тогда уж я с чистой совестью надела пиджак и вышла в нем к людям. А по остальным показателям вещь оказалась отменная! В последующие годы время от времени встречались мне женщины в “моих” сизых пиджачках и изумрудных “ритиных” куртках, и мне чудилось каждый раз, будто бы что-то нас объединяет, будто мы принадлежим к тайному какому-то сообществу… Запах-то – субстанция мистическая. Эх, с каким удовольствием я и сейчас щеголяла бы в сизом своем пиджачке, да давно уж нет никакой физической возможности втиснуться в его лайковые объятия.
Анна Матвеева
Долгие и частые письма
– “Поща” – это значит “почта”, – говорит папа, глядя как всегда, поверх очков. То есть он не всегда, конечно, смотрит на меня поверх очков, но каждый раз делает это, объясняя какую-то с его точки зрения простую вещь (и которую я никак не могла понять). Именно с таким лицом он рассказывал мне, что такое параллели и меридианы, и был неприятно удивлен, когда я притащила на другой день двойку по природоведению. – Читается, кстати, “пошта”. Ну а “НР България” – это совсем просто. Народная Республика Болгария. Ясно, Анютик?
– Угу, – говорю я и иду с новыми вопросами к маме. Мне хочется знать, почему в болгарском языке все слова какие-то твердые, зубчатые? Вот ведь слоеный пирог баница – он очень мягкий, и розовое масло в крохотных пробирочках – сама нежность (так говорил кто-то из особо восторженных маминых подружек), и перевитые красно-белые кисточки мартениц не хочется выпускать из рук, такие они мягонькие на ощупь!
Диссонанс между приятнейшими явлениями болгарской жизни и суровым, рубленым языком зиял как пропасть, перемахнуть ее в одиночку третьекласснице было не под силу, и родители-филологи были здесь очень в тему, хотя мама все равно не поняла, в чем тут проблема. А я не смогла ей этого объяснить.
Вот, например, Франция и французский язык, которые влекли меня намного сильнее в те годы, не имели никаких разногласий. Всё там гармония, всё диво – и быстрота речи, и мушкетеры, и Ален Делон из набора открыток “Артисты французского кино”, и мой репетитор по прозвищу Бонжур, и журнал Elle, который маме дала посмотреть на одну ночь какая-то коллега. Но, увы, это были единственные контакты с Францией, которые я могла себе позволить, будучи Анютиком девятилетнего возраста. Болгария была ближе, да и выглядела она вполне реально, достижимо. Я представляла, что однажды там окажусь, но о Франции даже мечтать себе не позволяла – в СССР и без меня хватает желающих там оказаться. Куда более достойных желающих!
Франция – это была потаенная мечта. А НР България периодически всплывала в разговорах взрослых как реальность. Учись как следует, будь примерной пионеркой, глядишь, и попадешь туда однажды на десять дней.
Вот, например, тетя Наташа из Тюмени несколько раз была в Чехословакии и Болгарии: привозила оттуда не только браслетики-мартеницы (их полагалось дарить любимым 1 марта, поздравляя с весной, хотя мне было жаль расставаться с такими чудесными кисточками, и они лежали в верхнем ящике письменного стола от марта к марту), но и книги на русском языке с очень смешными опечатками, и те самые пробирочки с розовым маслом, и восхитительную баницу (сейчас я думаю, а как же тетя Наташа довезла ее из Софии до Свердловска практически свежей? Еще же пересадку надо было делать в Москве!). А однажды она спросила:
– Хочешь переписываться с болгарскими пионерами, Анютик?
Тетя Наташа была, конечно, странная. Кто это, интересно, будучи в своем уме, такого не хочет? Да я готова была переписываться с пионерами из всех социалистических стран (больше всего, мне, впрочем, хотелось бы познакомиться с детьми из капстран, но там пионеров не было, и тетя Наташа туда не ездила)! Пока что у меня была только одна подруга по переписке – Зора. Адрес ее попал ко мне по воле случая, а звали тот случай Инной Валерьяновной. Она руководила районным клубом интернациональной дружбы на ВИЗе при Верх-Исетском доме пионеров, куда меня занесла неизбывная жажда общения и новых знаний. Я еще до школы возмечтала выучить все иностранные языки, какие только существовали в мире, и когда услышала, что на ВИЗе преподают чешский и привозят в гости настоящих живых чехов, то чуть не в тот же день отправилась записываться в КИД.
(Мое детство – парад аббревиатур.)
Инна Валерьяновна встретила меня приветливо, рассказала, по каким дням будем заниматься, и спросила, знаю ли я уже какие-то факты о ЧССР (ну вот опять!).
Я знала такие факты, что в Свердловске ходят трамваи чехословацкого производства, а еще я любила мультфильмы про Крота и умела играть в PeXeSo, вывезенное из Праги неутомимой тетей Наташей.
– Неплохо, – обрадовалась Инна Валерьяновна. – Обычно мы таких маленьких не берем, но ты, я вижу, девочка умная. Читаешь, наверное, много?
Я, скромно потупившись, призналась, что да.
– А знаешь ли ты, что такое КПЧ? – внезапно спросила Инна Валерьяновна.
Ответа на этот коварный вопрос я не знала, но тут произошло чудо. Инна Валерьяновна сидела передо мной нога на ногу, и я вдруг заметила, что у нее торчит из-под платья серый подъюбник (вот еще одно окаменевшее советское слово-динозавр вроде “КИДа”). Мама мне давным-давно объяснила, что подъюбники видны только у нерях, и обычно я проникалась к таким женщинам и девочкам антипатией – но Инна Валерьяновна была настолько живая и милая, что я простила ей неряшество. И в тот же самый момент мне как будто бы кто-то прошелестел на ухо ласковые слова:
– Коммунистическая партия Чехословакии!
И я их повторила.
– Умница! – сказала Инна Валерьяновна, показав в улыбке приятные белые зубки. – Тебя уже приняли в пионеры? Ну прекрасно! Приходи в следующую среду к пяти часам на занятия.
Вскоре я стала завсегдатаем и чуть ли не главной активисткой КИДа. Учила чешский, который был совсем не таким простым, как мне казалось, – Инна Валерьяновна рассказала на занятии, что чешский находится как бы на полпути от русского к немецкому, и Ленка Сапожникова из немецкой школы приосанилась – а я немецкого тогда совершенно не знала и приосаниваться не стала. Выписывала в тетрадку “факты о Чехословакии”. Показывала на географической карте, где находится Крконоше. Распевала вместе с другими пионерами песенки, всегда начинавшиеся с указания места действия:
- На том Божилецкем мостку
- Храли там две пани в костку.
- Храли, храли, храли,
- Аж се обехрали
- Сходили се с мостку.
Или вот такая:
- На окне седела кочка
- Был хорки летни ден.
- На окне седела кочка
- А коукала се вен.
То ли это было совпадение, то ли Инна Валерьяновна специально подбирала такие тексты для советских пионеров – этого я сказать не могу. Как не могу и удалить из памяти слова чешских песен.
Абсолютно всё в нашем КИДе Инна Валерьяновна делала сама. Никаких других сотрудников я не помню – она отвечала и за песни, и за танцы, и за географические викторины, и за встречи делегаций чешских рабочих, приезжавших из Пльзеня в Свердловск, чтобы обмениваться металлургическим опытом.
Приезд чехов – это был, честно говоря, главный аттракцион для всех членов нашего клуба. Именно к нему мы готовились целый год – зубрили стихи, штудировали передовицы газеты Rud prvo, а самые продвинутые учились готовить блюда чешской кухни (хотя мне уже тогда казалось странным пытаться удивлять чехословацких гостей их собственными кнедликами – это все равно как угощать русских борщом в Париже).
Предвкушая первый визит иностранцев, я донимала папу, безуспешно пытавшегося укрыться от меня в своей комнате с газетой:
– Ты видел когда-нибудь чехов?
– Видел, – вздыхал папа, жалобно смотря на нетронутый “Советский спорт”. – На конгрессе в Москве.
– И как?!
– Что как?
– Ну как они выглядят-то?
Папа нетерпеливо шелестел газетой:
– Люди как люди. Рожек у них нет.
Я была крайне разочарована таким ответом, уходила в детскую и мечтала, мечтала, мечтала… Не знаю, что уж я там такое себе навоображала, но, когда настоящая делегация чешских рабочих поднималась по лестницам Дома культуры (красно-зеленая ковровая дорожка прижата к ступеням специальными скобами, а бюст Ильича под фикусом блестит, как свежий зефир), я ощутила такое же точно разочарование. Люди как люди, действительно, – хотя Рената, которую усадили за наш с Катей Соколовой стол, все-таки выглядела немного похожей на киноартистку из набора открыток. Катя глазами делала мне знаки, чтобы я обратила внимание на Ренатин маникюр – ногти у нее были накрашены совсем не так, как у наших мам: не красным, а светло-оранжевым лаком с сильными блестками. А ведь простая рабочая!
Чехи довольно спокойно слушали, как мы поем, а вот танцы им понравились больше – мужчины с особенной симпатией хлопали рослой Тане Двоишниковой, исполнявшей сложный номер с подпрыгиваниями. Потом был литмонтаж на чешском языке, когда мы по очереди рассказывали гостям о том, чем занимаемся в клубе, – я очень волновалась за доверенную мне Инной Валерьяновной фразу “Чтеме ческе книжки а часописы”, но чудом произнесла ее почти не заикаясь.
Более опытные кидовцы заранее предупредили нас, что главная часть праздника – это когда чехи начнут одаривать нас сувенирами. Обычно пионеры получали жвачки, конфеты, открытки, лишь некоторым везло особенно – и они становились обладателями кукол, мягких игрушек, а одной девочке год назад вручили детские духи!
Я, конечно, мечтала о духах, и пусть эта мечта не сбылась, нам с Катей тоже повезло. Улыбаясь во все свои зубы с немного островатыми клыками, Рената дала каждой по авторучке, которая писала невиданно светлыми, голубыми чернилами. А по самой авторучке тянулась изящная надпись золотыми буквами – Zlata Praha! Таких ручек не было ни у кого в школе!
Паша Терентьев, о котором все взрослые говорили, что он похож на маленького Ленина, сразу после окончания праздника предложил мне сменять ручку на две упаковки жвачки Pedro, но я с негодованием отказалась. А Инна Валерьяновна, уже после того, как чехи уехали и мы вернули на место стулья и столы, которые собирались по всему ДК, сказала:
– Кто еще не переписывается с чехословацкими пионерами, срочно подойдите ко мне в следующий раз.
Я подошла, конечно же, – я же тогда еще не переписывалась! И мне дали клочок бумаги с адресом девочки по имени Зора Галбава. Она жила в Тренчине, эта Зора, а Тренчин находится в Словакии. Первое письмо, в котором она все это сообщила, пришло через два месяца после того, как я отправила свое. И получить его была тоже целая история.
Сначала в наш почтовый ящик положили извещение, где было написано: М/П. ЧССР.
– Международное письмо, – расшифровал папа. – Сегодня пойдем вечером на почту и заберем.
Была зима. Темно-чернильная свердловская зима начала 80-х. Папа знал, куда идти за письмом, потому что сам получал довольно часто то одно, то другое М/П – приглашения на конгрессы по финно-угорским языкам. То из Венгрии, то из Германии, то из Финляндии. Мне этих писем не показывали, я уже потом, взрослой, нашла в отцовском архиве толстую пачку приглашений в конвертах, аккуратно вскрытых с правого края ножом для бумаги (нож был из черного дерева, привезли его мамины коллеги, работавшие по обмену в Африке).
Ни на один конгресс отец так и не смог поехать, так как был беспартийным. Одни университетские недоброжелатели – вполне возможно, из тех, кто скрывался в подписях к официальным поздравлениям на открытках: “Ректорат”, “партком”, “местком”, – сплетничали, что Матвеев, дескать, еврей. А другие в ответ на это заявляли: ну что вы, он дворянин – это еще хуже!
В общем, кроме этих приглашений – на тонкой бумаге, в невероятных конвертах, с таинственными марками – отцу ничего от международного профессионального общения не перепало. Но он знал, где находится отдел доставки почтового отделения 620102, а для меня это было тогда самое важное!
В отделе доставки пожилая женщина в теплом оренбургском платке, как у мамы – только у мамы была ажурная “паутинка”, а у женщины – более скучная “пуховка”, когда я подала ей сложенную вчетверо квитанцию, произнесла:
– Надо же, такая маленькая, а уже международную корреспонденцию получает.
Сказано это было без всякого умиления, а как бы даже с подозрением.
Папа только усмехнулся, а женщина протянула мне изящный конверт, на котором была приклеена марка с надписью “Ческословенско” и рисунком, воспроизводящим в художественном виде трагедию в Лидице.
Мне ужасно хотелось распечатать письмо прямо тут, на почте, но ппа сказал: потерпи до дома.
Когда мы вернулись, папа аккуратно разрезал конверт с правой стороны – из него выпала бледно-розовая страничка с маленьким рисунком пони в правом нижнем углу. Я взяла эту страничку с благоговением.
“Дорогая подруга Аня, – Зора писала разборчивым почерком с идеальным наклоном, – я буду конечно с тобой переписываться. Только чешскому я тебя учить не могу, потому что я живу в Словакии и не знаю чешский язык.
Пришли мне, пожалуйста, твою фотографиру, дорогая подруга Аня. Напиши, что ты любишь делать. Я люблю читать. Я учусь только на единицы и двойки и хочу стать врачом. Кем ты хочешь стать?”
Письма мои в Чехословакию к Зоре и ее ко мне друг от друга сильно отличались. Дело не только в изящных конвертах, красивых марках и нарядных открытках (одну такую, с украшенной елью, стоявшей в элегантной гостиной, я помню и теперь как живую – вместе с горьким чувством осознания, что у нас никогда не будет ни такой ели, ни гостиной). А в том, что Зора писала мне именно письма – пусть и короткие, а я отправляла ей в ответ куцые послания на полстраницы из серии “ни о чем”. Писать в Чехословакию о чем-то действительно важном (поссорилась с подругой – не по переписке, а по двору; села в новой юбке на тополиную почку и получила от мамы нагоняй; влюбилась в брата другой подруги – похоже, что, как всегда, безответно) я не решалась – понимала, что представляю в своем скромном лице всю советскую пионерию. Хотелось выглядеть перед Зорой Галбавой в лучшем свете. И фотографию я долго не могла ей выслать именно по этой причине – портреты-открытки, которые делали в Универбыте на Посадской, мне не нравились, точнее, мне не нравилась моя физиономия на этих портретах. Потом уже брат, кажется, договорился с кем-то из друзей-фотолюбителей, и мне сделали небольшой, с пол-ладони, узнаваемый портрет (косы веревками, глаза немного выпученные, губы толстоваты, но в целом – ничего). А Зора мне прислала крошечное фото, снятое для какого-то документа – и мама, увидев его, аж задохнулась:
– Какая красивая девочка!
Я сама там особой красоты не увидела, но маме, как обычно, поверила. То фото Зоры хранится у меня по сей день – теперь-то я вижу, она была очень красивой. Даже на черно-белом фото видно, как контрастируют светлые (голубые?) глаза с длинными темными волосами. Носик прямой, ноздри аккуратно вырезаны, и брови идеальные – сама себе ни за что так не выщиплешь!
Интересно было бы увидеть взрослую Зору, хотелось бы знать, какой она стала сейчас. Но, увы, это желание вряд ли сбудется – на мои взрослые письма, написанные с полным соблюдением европейского хорошего тона (то есть на английском – с чего бы свободной словачке помнить язык проклятых оккупантов?), Зора так и не ответила.
Тренчин – красивый город. Зора присылала мне несколько раз открытки с видами, и я каждый раз страдала, что живу не в Москве и Ленинграде и не могу прислать в ответ такие же красоты… Открытки с видами Свердловска из ларька “Союз- печать” были, как аккуратно выразилась мама, “несколько пугающими”.
– А ты отправь открытку с Петергофом! Это ж все равно СССР, – посоветовала тетя Наташа, опять случившаяся у нас дома проездом из Тюмени. – У них такого точно нет!
Я послушалась тетю Наташу – и послала Зоре золоченого Самсона, раздирающего пасть льву: сверкали оба так, что глазам было больно смотреть.
Зора сдержанно поблагодарила меня в ответ – видимо, Самсон не произвел на нее особого впечатления, а может, уязвил имперской мощью.
И примерно в то же самое время тетя Наташа принесла мне адрес болгарской пионерки Калины Бачевой – она проживала в Софии, в жилом комплексе “Младост-2”, а название страны на конверте надо было писать так: “НР България”.
Мое первое письмо Калине лежит сейчас передо мной – но не в материальном виде. Это скан письма, сделанный в НР Българии по моей просьбе два часа назад взрослой Калиной – теперь уже не Бачевой, а Кондовой.
Калинка нашлась спустя годы – сначала ответила на мое письмо, потом добавилась в друзья на “Фейсбуке”, и наконец мы с ней встретились в реальной НР Болгарии, когда я приехала поработать над книгой в пустую квартиру своих софийских друзей.
Наша переписка, как я теперь думаю, предвосхитила общение в социальных сетях – когда у тебя есть невидимые друзья в разных странах, так или иначе присутствующие в каждом дне. И в тех наших детских попытках предстать перед друзьями лучше, чем ты есть на самом деле, – красивее, моложе, удачливее – тоже было предчувствие “Фейсбука”, где всякий является улучшенной версией самого себя.
Мое первое письмо Калине (на скане виден след сгиба листа: граница двух миров – до и после детства) – это самое скучное письмо в мире:
Здравствуй, Калинка!
Меня зовут Аня Матвеева. Я живу в СССР, в городе Свердловске. Мне 9 лет. Я учусь в 3 классе.
Я хотела бы с тобой переписываться. Можно?
Мой адрес: СССР, 620102, г. Свердловск, ул. Шаумяна, д. 86/4, кв. 91.
Напиши мне, пожалуйста, адреса твоих подруг, потому что мои подруги хотели бы тоже переписываться.
И дальше почти угрожающее добавление:
Пиши. Я жду. Аня
Калина ответила довольно быстро – и тоже прислала мне свою фотографию: хорошенькая, похожая на олененка, девочка в пионерском галстуке. Точно такой же галстук – не вишневого, как советские, а пронзительно-алого цвета мне потом привезет из Болгарии тетя Наташа – и я буду понтоваться им в школе.
Еще в конверт были вложены открытка с видом телебашни на вершине Снежанки из Пампорово и календарик 1983 года с рекламой “Национален комитет за трезвеност”. Почтовая марка на конверте номиналом 8 стотинок (а чешская всегда была в 1 крону).
В одном письме к Калине меня вдруг разобрало на поэтическое воспевание родной страны – всех ее пятнадцати республик последовательно. Из Софии переслали уже сейчас и этот шедевр: на двух страницах я расписываю через запятую степи Казахстана, море Эстонии, виноград Молдавии… В следующем письме – уже по просьбе Калины – рассказ о Якутской СССР, где я никогда не бывала, но под рукой у меня всегда были нужные книги (а ненужные можно было одолжить у папы – и он обязательно записывал в блокноте, какую книгу в какой день я у него взяла и когда должна вернуть).
Ты просила рассказать тебе о Якутии. Я с удовольствием выполняю твою просьбу. Столица Якутской АССР – г. Якутск. Он стоит на реке Лене. Его основали в 1632 году. На территории Якутии очень много горных хребтов – это Верхоянский хребет. Хребет Черского и другие. Много и рек – Лена, Яна, Анабар, Оленёк, Индигирка, Колыма. Якутская земля славится своими лесами.
Якуты – прекрасные оленеводы, охотники. В Якутии добывают золото и алмазы, уголь, газ.
Якутская АССР награждена тремя орденами – Орденом Ленина, Орденом Революции и Орденом Дружбы народов.
Поздравляю тебя с Новым годом!
Пиши!
Аня
Я мечтала увидеть хотя бы какие-то города кроме Свердловска, но у мамы с папой не было ни возможностей, ни лишних денег. На море нас с братом вывозили только раз – и я помню ту поездку в Севастополь в мельчайших деталях, запахах и звуках. Какая уж там Чехословакия или НР България?
Хотя вот тетя Наташа смогла же как-то проложить туда дорогу?
В Прагу я впервые приеду в двадцать пять лет вместе с мужем – нашим гидом будет словак, разговорчивый милый пан Ян.
А в Софию попаду совсем взрослой.
За неделю до вылета, уже взяв ключи от квартиры друзей на улице Тимок, я написала Калине, что прилетаю в Софию и мы можем, наконец, встретиться. Наяву.
“Oh, that is nice! – пришел жизнерадостный ответ из Софии. – We should have a coffee”.
В конце февраля в Софию приходит весна, в магазинах появляется первая клубника, и местные модницы, вышедшие на охоту за новыми платьями на бульвар княгини Марии-Луизы, стучат каблучками по чистому асфальту. Но я довольно часто вожу с собой стихию – вот и сейчас прихватила в Болгарию наш уральский снег. Ох и засыпало Софию! Таксист едва-едва проехл по улице Тимок. На другой день сугробы, конечно, опали и потекли ручьями в разные стороны: в воздухе запахло мокрым деревом, кричали птицы, я шла на встречу с Калиной в кафе “Папая” – оно прямо напротив станции метро “Лъвов мост”.
Эта станция заткнет за пояс иную московскую – видно, что при строительстве ориентировались на большой метростиль прошлого. “Истинский” дворец.
Но сегодня мне в метро не нужно, я иду на встречу с бывшей пионеркой Калиной Бачевой пешком.
Иду, наслаждаясь каждым болгарским словом на рекламном плакате, вывеске магазинчика или у пешеходного перехода: ведь скучное русское предложение “Нажать кнопку” превращается в болгарском в восхитительно эротическое действие – “Моля натиснете бутона, изчакайте зелен сигнал, за да преминете!” Или только мне, испорченной, кажется, что оно эротическое? Наверное, это софийская весна виновата: одним махом пробуждает в человеке силы, и застывшие льдом внутренние соки вдруг начинают движение. Вот уже и бабульки рядом со станцией метро “Лъвов мост” продают розовые и синие гиацинты. Этот кудрявый цветок – символ праздника 8 Марта, оставшегося в свободной Болгарии на память о прошлом.
Кафе “Папая” чересчур европейское для Софии, где постоянно присутствие Востока. Он в пятничных толпах, идущих из мечети, в коврах, украшающих полы оперного театра, в яркой внешности и характере болгар – черноволосых, смуглых, вспыльчивых. Болгарский характер – это серьезно. Как говорит моя подруга – хозяйка той самой квартиры в доме на улице Тимок – с болгарами трудно подружиться, но уж если они тебя полюбят и примут, то сделают для тебя всё!
Калина встает мне навстречу из-за столика, за которым дымится чашка кофе. Мы целуемся тоже по-европейски – не касаясь губами щек. Садимся и разглядываем друг друга.
Я ни за что не узнала бы свою подругу по переписке в этой сдержанной, красивой женщине: но я и вообще не узнала бы ее, ведь у меня была всего одна фотокарточка коротко стриженной пионерки!
Сегодня 1 марта, национальный праздник – Баба Марта. “Честита Баба Марта!” – слышно со всех сторон. На руках у официантки красно-белый витой браслетик из ниток – те самые мартеницы. Почти такой же Калина надевает на руку мне. Почти такой же лежит где-то в дальних ящиках маминой квартиры…
Мы с Калиной говорим на странном англо-русском наречии: я обращаюсь к ней по-русски, она ко мне – по-английски. Это не встреча старых добрых подруг, а новое знакомство двух взрослых женщин, обремененных семьей, работой и разного рода кризисами.
Но мы обе быстро понимаем, что нам легко и хорошо вместе. Сквозь мучительные преграды английских слов прорывались искренность Калины, ее дружелюбие, непоказной ум и какой-то очень родной мне, слегка мрачноватый юмор.
Мы вышли из кафе поздним вечером. Прогулялись по бульвару княгини Марии-Луизы, далеко перед нами темнела гора Витоша. Договорились встретиться через несколько дней – пойти вместе с подругами Калины на чемпионат по фигурному катанию.
Оказывается, Калинка – страстная болельщица.
Ее подругам – Клубу Плохих Матерей, как сказала самая бойкая из них, – трудно было поверить в то, что мы с Калиной знакомы намного дольше, чем с они с ней. Плохие Матери они потому, что дружно развлекаются, а не сидят дома с отпрысками (давно и успешно выращенными).
Я вместе с Плохими Матерями любовалась тем, как крутятся на льду тоненькие фигуристки. Вместе с ними ужинала, обсуждая на чудовищной смеси языков местную кухню, болгарский характер и современную русскую литературу. И восхищалась Софией.
София – это живой музей. Спустишься в подземный переход – там античные развалины римской Сердики.
Кому-то в этом слове услышится “сердитость”, а я слышу – “сердце”. То, что заставило меня однажды написать незнакомой девочке письмо и бросить его в почтовый ящик. Не только мое сердце, но и сердце той девочки, и сердце взрослой Калины, и сердце так и не найденной Зоры, и доброе сердце моего папы, отправлявшегося после долгого рабочего дня к “Буревестнику”, и терпеливое сердце мамы, всегда объяснявшей мне любые непонятные слова, и деятельное сердце Инны Валерьяновны из районного КИДа…
Я задолжала всем вам “долгие и частые” письма: не только потому, что ленилась и отвлекалась, но и потому, что жизнь, как обычно, “забирала свое добро повсюду, где находила его”…
Читать бесплатно другие книги:
