Бумажная оса Акампора Лорен
![](/book/70166.jpg)
– Почему ты не беспокоишься о ней? Почему бы тебе не поблагодарить Бога за то, что он и ее хранит?
– Пожалуйста, давай не будем портить ужин.
– Боже, спасибо, что хранишь мою сестру в живых и оберегаешь ее от тюрьмы, – бросив взгляд на маму, произнесла я.
– Аминь, – прошептала мама.
Метроном в моей голове, ударяясь о нежную ткань мозга, становился все громче и болезненнее. Если бы я не двигалась и не разговаривала, не давала ему пищу, то он бы постепенно остановился. Рассматривая свой кусок курицы на тарелке, я поймала ледяной взгляд отца, наблюдавшего за мной, но, закончив ужинать, он встал из-за стола, поставил тарелку в раковину, чтобы кто-нибудь ее помыл, и удалился.
В ночь, когда Шелби ушла из дома, она заглянула ко мне в комнату. Она делала так всегда, когда я была маленькой: я лежала в постели в свете своей клубничной лампы, а она приоткрывала дверь и улыбалась мне. «Спокойной ночи, конфетка», – ласково обращалась она ко мне, и мне всегда нравилось, что ее лицо сердцевидной формы было последним, что я видела перед сном. Но в какой-то момент она перестала это делать. Как бы она меня ни любила, ее чувства остыли, когда я превратилась из маленькой девочки в подростка. И в конце концов меня перестало это волновать. Но в свою последнюю ночь дома она открыла дверь и заглянула ко мне.
– Что ты делаешь? – спросила я.
– Спокойной ночи, конфетка, – с ухмылкой на лице обратилась она ко мне.
Я прекрасно знала, что она делала. Иногда ее голос все еще звучал у меня в голове, мелодичный и саркастический, мелодия провала.
Мы никогда не были по-настоящему близки, как должны быть близки сестры. С разницей в возрасте всего в восемнадцать месяцев, мы были настолько похожи друг на друга, что люди спрашивали, не близнецы ли мы, и это раздражало нас обеих. Мы были априори несовместимы. Она была жесткой бунтаркой с любовью ко всему материальному. Я же была замкнутой и необщительной, спокойно проигрывала на соревнованиях, без эмоций могла стоять в украшениях, которые она на меня навешивала, и не кричала, когда она брала мои вещи. Когда она бесилась от злости, я замолкала, уходила в свою комнату и закрывала дверь. Это злило ее еще больше, пока она наконец не перестала возиться со мной и не нашла себе драму вне дома.
Я не простила сестре ее выбор, но, может быть, это не было ее виной. Ей всегда не хватало дисциплины и воображения, ей будто было суждено следовать закону, заложенному в ее генах: плохие парни, наркотики, гулянки. Покинув наш старый район с его заборами в сеточку и лающими собаками, она перебралась в местечко под названием Гесперия, всего в паре часов езды к северу. Не думаю, что этот новый городок был намного лучше, хотя я не была там и это никогда не входило в мои планы. В моей крови текла совсем другая история.
После ухода Шелби в доме воцарилась зловещая тишина. Какой бы сложной она ни была, по крайней мере, мои родители ее поняли. Они играли в ее игру, знали, как с ней бороться, и вполне хорошо справлялись с этим. В ту ночь, когда Шелби попыталась уйти из дома в шортах и прозрачном топе на бретелях, на заднем дворе полыхало пламя, напоминавшее костер в середине лета. Соседи ни за что не заметили бы, как мой отец выходит во двор с охапкой ее одежды в руках, а затем идет в гараж за бензобаком.
Что же касается меня, то, наоборот, я была замкнутым интровертом, непробиваемой. И в кострах не было необходимости. Все, что когда-либо происходило внутри меня, там и оставалось. Вероятно, мои родители считали, что я сама создала эту непробиваемость и она каким-то образом защищает меня. Они были уверены, что со мной все будет в порядке.
У меня было немного денег, но недостаточно, чтобы купить билет на самолет. На протяжении последних лет я сама покупала себе продукты, принадлежности для рисования и коллекцию фильмов. Чтобы накопить на билет, потребуются недели, даже месяцы. Конечно, размышляя логически, я бы могла собрать вещи на следующий день после встречи выпускников и полететь к тебе, расплатившись кредитной картой родителей. Но я была совсем не в том состоянии. Мне пришлось ждать, пока некая сила сможет поднять меня с земли. Поэтому следующие несколько мучительных недель я просто провела в своей крепости под названием «спальня». Со временем мысль о том, чтобы просто набрать твой номер, не говоря уже о том, чтобы поговорить с тобой снова, стала казаться невероятной. Я начала сомневаться, что вообще видела тебя в тот вечер. Возможно, наша встреча была ярким сном в алкогольном бреду.
Но это было реальностью. Стены, выстроенные вокруг жизни моей мечты, разрушались. Мои ночные видения превратились в трехмерные сцены, полнометражные фильмы с огромным количеством деталей, словно это происходило наяву. Каждую ночь я могла вспомнить по меньшей мере три, а иногда четыре или пять циклов сна, которые переходили из одного в другой, подобно движениям оркестра. Многие из них повторялись вновь и вновь, лишь незначительно отличаясь друг от друга. Сны были двигателем моего воображения с детства и до сих пор не отпускали меня. Просыпаясь, я четко ощущала, что это происходило со мной наяву, будто меня выдернули из реального места. Годами я рисовала свои сновидения по памяти. Мне уже давно не хватало места в папках для рисования под кроватью, и я начала закатывать рисунки в тубусы для плакатов и убирать их в шкаф.
В последнее время мне все чаще снился сон с участием сатиров. В нем ты была профессиональной танцовщицей в темно-синем гимнастическом купальнике, тонкой фатиновой юбке, пуантах и с бараньими рогами на голове. Выйдя на сцену на лесной поляне, ты собиралась выступать под открытым небом. Там был деревенский амфитеатр с бревенчатыми скамьями, заполненный твоими поклонниками. Ты легко и изящно двигалась в танце, и публика начинала шевелиться. По мере того как танец продолжался, их охватывала страсть. Поднимаясь и расталкивая друг друга, они пытались подойти ближе, пока, наконец, окончательно не штурмовали сцену. Окружив тебя со всех сторон, они превратились в сатиров. Козьи шкуры покрывали их обнаженные тела с волосатыми масками и рогами, с поднятыми фаллосами. Я хотела побежать, чтобы задержать их, но ноги не слушались меня. Я лишь беспомощно наблюдала издалека, как они тебя засасывали.
Днем, когда я не стояла на кассе в «Мейере», я сидела в своей спальне, наслаждаясь фильмами Перрена и перечитывая отрывки из его книги «Ризома и Источник». Я была заинтригована его упоминаниями о Ризоме, его академии в Лос-Анджелесе, спрятанной в горах Санта-Моники. Он был ориентирован в основном на голливудских звезд – актеров, сценаристов, режиссеров, художников по костюмам, стремившихся развить свои творческие способности и мастерство. «Мы все являемся частью некой Ризомы, – говорится в книге, – представляющей собой бесконечный горизонтальный корень, находящийся внутри Источника – великих вод бессознательного, источника всеобщего воображения. Мы зависим от созидательной пищи Источника так же, как корневищные растения зависят от питательных веществ, получаемых ими из воды. Каждый раз, когда мы спим или полностью отключаем наше неугомонное сознание, мы воссоединяемся с Ризомой, возобновляем контакт с Источником и открываемся мощным образам и посланиям». В книге не было фотографий реального кампуса, но мне он представлялся зданием в стиле Гауди, цветущим и зеленым, залегающим на тропической горе, усыпанной пальмами.
Всякий раз, когда я смотрела на фотографию автора на обратной стороне книги, меня словно пронзало стрелой так же, как в тот момент, когда я увидела твою фотографию. Это был портрет в деловом стиле, эффектно освещенный и искусно подчеркивающий пряди бело-голубых волос Перрена, затемняя ямки на щеках и делая светлые глаза более выразительными. Мне казалось, будто его взгляд был устремлен прямо на меня.
Находясь далеко, я все равно была лучшей ученицей Перрена. Я почти выучила главу книги об активном воображении; это был сценарий, написанный специально для меня. Теперь я могла не только переносить свои ночные сны на бумагу, но и делать то же самое наяву, изображая свои видения, тревожные или радостные. Благодаря Перрену я больше не зависела от перепадов настроения, а могла управлять ими с пользой для себя. В моем шкафу было уже двадцать три тубуса, в каждом из которых лежала по меньшей мере дюжина свернутых рисунков – наброски для сотен фильмов. Все, что мне было нужно, – найти человека, который поможет каким-то удивительным образом перенести их на кинопленку, вдохнуть в них новую жизнь и распространить по миру. И я знала, что Перрен единственный, кто был способен на это. Если бы я когда-либо его встретила, он бы сразу это понял. Едва увидев мои рисунки, он бы сразу предложил мне сотрудничество.
Но пока не оставалось ничего, кроме как просто ждать, и было невыносимо сложно. Сны наводнили мою обычную жизнь. По сравнению с ними реальный мир казался хрупким и фальшивым, будто находился под угрозой исчезновения. Я добиралась до работы в супермаркет «Мейер», будто прорываясь сквозь тундру. Я терпела натиск ярких ламп, металлической музыки, шуршание пластиковых пакетов. Я стояла на кассе в своей темно-синей майке поло и проводила товары по сканеру: зефир, презервативы, летающие диски. Покупатели откуда ни возьмись появлялись один за другим и исчезали так же быстро, как и приходили. Передо мной всегда было чье-то лицо, моргающее, сияющее или бормочущее. Всегда был слышен скрип колес тележек для покупок и доносился запах еды из отдела продуктов. Остальная часть магазина утопала в бесконечном водовороте подушек и садовых наборов, как будто находясь между Сциллой и Харибдой.
Издалека доносились мировые новости. Массовое убийство в школе в Пакистане. Авиалайнер исчез в море. Я часто тренировала свою технику по Перрену прямо на кассе, но иногда была не в состоянии сдержать захватывающую меня волну ужаса, и она обрушивалась на меня с огромной силой. И тогда грохот падающих банок в продуктовом отделе мог показаться мне стрельбой из оружия, а раздавленные фрукты и пролитое на пол молоко – чьей-то кровью. Мое сердце начинало бешено колотиться, а в ушах стучало. Мне приходилось бросать то, что я делала, и хвататься за полку, чтобы не выбежать за дверь. Но после встречи выпускников я стояла на стойке кассы и просто прокручивала в голове наш разговор на диване. Время от времени закрывая глаза, я вспоминала запах твоих волос, твою благословенную улыбку. Я вновь слышала твое приглашение, ясное, как церковный колокол. Это было по-настоящему. Ты там была. Ты все помнила.
Когда моя смена закончилась, я скупила все журналы в надежде найти тебя. Сидя в кресле у себя в спальне, я открыла Vanity Fair[13] и пролистала страницы. Я не ожидала увидеть тебя там – я никогда не видела тебя на страницах этого издания, но как только мой взгляд упал на твое фото, я почувствовала, как это отозвалось в моей груди теплом, словно вода в ванной прикоснулась к моей коже. Ты была там: твоя голубовато-зеленая блузка переливалась, точно жук-листоед, а копна твоих волос напоминала огромный лисий хвост. Усилием воли отведя взгляд от двух отражений света в форме полумесяцев на радужке твоих глаз, я прочитала статью:
«Во время рассказа она ест салат с киноа, медленно, маленькими порциями накалывая его на вилку, и откидывает с лица локон своих золотисто-каштановых волос (она от природы – рыженькая). Когда речь заходит о ее следующем фильме «Весперс (Вечерня)», в котором ее партнером стал Рафаэль Солар, она откладывает вилку и заметно оживляется. «Я играю кого-то типа сатира, – говорит она с нескрываемым удовлетворением. – Ну ты понимаешь, с раздвоенными копытами и небольшими рожками на голове». Она подносит руки к голове, выставляет вверх указательные пальцы и шевелит ими, изображая рожки. Красавица и чудовище».
Отложив журнал в сторону, я на мгновение закрыла глаза. Я сидела неподвижно, наблюдая за пляшущими точками у меня под веками. Танцующие сатиры. Все они расположились на своих местах, как составные части калейдоскопа. Все предопределено. Я взяла тяжелые швейные ножницы, способные резать идеально ровные линии. Послышался звук отсекаемой от журнала страницы, как будто свист пронесся над травой. Бросившись на пол, словно животное, я вытащила из-под кровати старую розовую коробку, в которую когда-то укладывала спать своих кукол, и положила вырезанные страницы сверху остальных, взглянув на тебя последний раз. Мой старый друг, просящим, умоляющим о помощи взглядом ты смотрела мне прямо в глаза. Мои сны говорили правду. Они никогда не ошибались. Они были реальнее жизни. Удерживая на тебе взгляд, я поняла, что наша связь никогда по-настоящему не прерывалась. Ты нуждалась во мне как никогда.
В последний день уходящего года я вновь увидела сон о доме на холме. Это был самый редкий из моих повторяющихся сновидений, сон, которого я так ждала и который мог пролить свет на происходящее. Во сне я оказалась в горной местности возле озера, настолько девственного, что я заплакала. «Это, – подумала я во сне, – то место, которое я искала всю жизнь, и я никогда не уеду отсюда». По мере того как разворачивался сон, я узнавала это место, предсказывая, что будет дальше. На холме я увижу белоснежный дом и мельком какого-то чокнутого гения внутри.
Я проснулась на пике эйфории. Сбросив одеяло, я спрыгнула с кровати прямо к туалетному столику и стала рисовать без остановки, прогнав маму, решившую зайти в комнату проведать меня. Я работала весь день. У меня не было аппетита и никаких других потребностей, кроме как запечатлеть этот сказочный пейзаж – детали белоснежного дома, словно покрытого сахарной пудрой, его мебель в стиле барокко, большие окна с видом на озеро и сверкающую над моей головой люстру. Это то самое место.
За окном валил свежий снег и ложился на землю поблескивающими пластами. Этот блеск был настолько ярким, что ослеплял до боли. Снег похрустывал под ногами, настойчиво напоминая о минусовой температуре за окном. Помню, что был Новый год. Новый, 2015-й. Эта цифра казалась мне какой-то неверной, сюрреалистичной, ослепляюще пустой. Я весь день рисовала. Передо мной раскинулась панорама в мельчайших деталях – белоснежный дом на холме, с его мебелью, каждой его комнатой и детьми, находящимися в нем. Каждый стул, каждый диван, каждый кристаллик в люстре.
Уже смеркалось, и небо окрасилось в синий цвет, настолько глубокий, что его края казались за гранью человеческого восприятия. Я ощущала заряд энергии и величия, как если бы я могла слиться с самим Богом, как если бы мое тело было машиной для божественного творения. Это было то самое чувство, которое я ждала. Теперь можно было отправляться к тебе. Я могла делать все, что пожелаю, и быть всем, чем пожелаю. Я с легкостью могла создавать шедевры. Закончив покраску стен холла, лестницы и перил, каждого высеченного прутика, каждой спирали, напоминающей раковину наутилуса, я тихо рассмеялась про себя.
Я обошла комнату по кругу. Вот обои с рисунками кроликов, которые я выбрала в детстве. Здесь были и растрепанные куклы, наследство от моей покойной бабушки, и керамические животные из чайных коробок, и стеклянные шары со снегом и фигурками дельфинов и танцоров внутри. Все аккуратно разложено по полочкам, припорошено пылью и омертвевшими клеточками кожи. Я кружилась по комнате, сжимавшейся с каждым вращением, до тех пор, пока у меня не закружилась голова. Я остановилась, но казалось, будто я продолжала кружиться. Стены все еще вращались вокруг меня, и я почувствовала, что расту. Я росла, упираясь ногами в пестрый старый ковер. Наконец, я смогла дотянуться и коснуться пальцами каждой стены, одним движением сметать все с полок, опрокидывать комод и шкаф и рассыпать их содержимое на пол. Я могла запросто насквозь пробить потолок и крышу. Я могла протиснуться сквозь гипсокартонные стены, выйти во двор, продолжая расти.
Пошатываясь, я стояла на ковре и смеялась над своей комнатой.
Глава вторая
Аэропорт Лос-Анджелеса был светлый и просторный, и люди, казалось, порхали по его пастельному ковровому покрытию, как перышки. И я стала одним из них, парила под указателями наземного транспорта, волоча за собой свой чемоданчик. Мне нужно было сходить в уборную, но я не решалась остановиться. Наконец, очутившись среди толпы воссоединяющихся пар, солдат, вернувшихся домой со службы, таксистов и водителей, я вытащила телефон и нашла твой номер, который ты сама для меня записала. Словно во сне, я нажала кнопку вызова и прижала телефон к уху.
Послышался щелчок, и голос на записи велел мне оставить сообщение. Наблюдая, как маленькая девочка в желтом платьице бежит навстречу своим бабушке и дедушке, я почувствовала, как мое сердце замерло.
– Привет, Элиза, – пискнула я, все еще глядя на девочку. – Это Эбби Грейвен. Угадай, где я!? В Лос-Анджелесе! Не могу дождаться встречи с тобой. Я в аэропорту. Перезвони мне.
Я положила трубку и прижала к себе телефон, тяжело дыша. Маленькая девочка с семьей направилась к раздвижным дверям и исчезла. Я вдруг ощутила присутствие окружающих меня таксистов, смесь запахов пота и одеколона.
Я пристально смотрела на вывеску на ленте выдачи багажа и ждала. И вдруг телефон завибрировал в моей руке, и вот я уже слышу твой голос, как давно забытую мелодию. Я улыбнулась в никуда, встретившись глазами с незнакомцами, которые тут же отвели взгляд.
– Эбби? – воскликнула ты. – Вот это да! Не думала, что ты приедешь.
– Сюрприз, – выдохнула я.
– Это действительно сюрприз, – сказала ты, и на заднем плане я услышала чужие голоса. – Ты надолго?
– Еще не знаю.
Минутное молчание.
– Где ты остановилась?
– Пока не знаю, – ответила я. – Я сейчас в аэропорту.
– В аэропорту, – повторила ты мои слова.
– Да. Я стою в зоне выдачи багажа.
– Ты не бронировала гостиницу?
Я слегка растерялась:
– Нет, гостиницы пока нет. Только я и мой чемодан. Что мне делать?
Последовала долгая приглушенная пауза. Может быть, ты прикрыла телефон рукой. Может быть, ты была не одна, и нужно было отойти в сторону, чтобы поговорить. Пауза была мучительной. Я хотела снова услышать твой голос.
И я сказала в пустоту:
– Это ничего, что я приехала, так ведь?
Наконец ты заговорила с тонкой металлической ноткой в голосе:
– Да, конечно, все в порядке. Почему бы тебе не взять такси и не приехать ко мне? У тебя есть ручка? Запиши адрес.
В такси стоял тошнотворный запах раскаленной кожи и синтетической обивки. По радио не было слышно ни музыки, ни новостей. Машина молча двигалась по проспектам и широким автострадам и наконец свернула на узкую извилистую дорогу через заросли холмов. В какой-то момент все признаки городской жизни исчезли. Это был Лос-Анджелес, такой, каким я не ожидала его увидеть: неплодородная холмистая местность, больше подходившая для диких котов, чем для кинозвезд. Где ты жила, я точно не знала, но предположительно где-то у воды.
– Как называется этот район? – откашлявшись, спросила я водителя.
– Малибу, – последовал быстрый ответ.
Вероятно, у него было странное чувство юмора. Я, конечно, мало что знала, но была уверена, что это не Малибу. И как раз в тот момент машина замедлила ход и остановилась перед коваными воротами.
– Здесь подойдет? С вас сто долларов.
Взглянув на водителя, я протянула ему мамину кредитную карту. В следующее мгновение такси бесследно исчезло, а я осталась стоять перед воротами, защищая глаза от яркого солнца. Сквозь ослепляющий свет я заметила кнопку звонка, которую мне нужно было нажать. Долго рассматривая ее, я вдруг почувствовала, как медленно просыпаюсь. Помешательство охватило меня настолько, что казалось, будто кто-то похитил мое тело и управляет им.
Я смутно помнила, как на рассвете нацарапала родителям записку «Уехала в Калифорнию повидаться с Элизой, буду на связи» и выехала на проезжую часть на своем стареньком «шевроле», с его потрескивающим от холода двигателем. Словно все это происходило не со мной… Я помнила, как парковала свой автомобиль в аэропорту в специальной зоне, отведенной для длительной стоянки, и как дрожала от волнения, стоя в своих красных капри у стойки регистрации и оплачивая билет в одну сторону маминой кредиткой Mastercard. Что я наделала, зачем приехала сюда? Хоть теперь уже было слишком поздно, но мне казалось, что по телефону я услышала смятение в твоем голосе. Неужели ты не была мне рада? Я дрожала, стоя у твоих ворот. Теперь ты так близко. На мои глаза навернулись слезы. Нажав на звонок, я постаралась отпустить все мысли. Возможно, я совершила самую большую ошибку, но вскоре ты предстанешь передо мной, и все остальное потеряет смысл.
В ожидании я всматривалась вглубь сквозь калитку. Твой дом оказался на удивление скромным и заурядным. Я представляла себе нечто большее. Снаружи дом был отделан штукатуркой, с красной черепичной крышей, ставнями зеленого цвета и деревянной дверью в деревенском стиле. Увидев открывающуюся дверь, я ощутила, как земля уходит из-под ног. И тут появилась ты, озаренная солнечным светом, в свободном платье и сандалиях. Ты улыбалась, но не так широко, как мне хотелось бы.
– Это действительно сюрприз, – произнесла ты.
– Извини, что я заранее не сообщила о своем приезде.
Ты посмотрела мне в глаза, и мое тело невольно загудело от удовольствия. Твое лицо, такое знакомое, оказалось намного милее, чем на страницах журналов. Я улыбнулась тебе, и ты, возможно, рефлекторно расплылась в ответной улыбке.
– Все в порядке, – сказала ты. – Заходи, я покажу тебе дом.
Я последовала за тобой по мощеной дорожке, усеянной фиалками по краям. Ты казалась немного меньше ростом, чем я тебя помнила, миниатюрная, как кошечка. И все же одновременно я видела только часть тебя: твои волосы, непринужденно спадающие естественными волнами, с несколькими прядями, заправленными за ухо; обнаженные пятки нежно-розового цвета; длинное платье из плотного хлопка в ромбик, облегающее твое тело при ходьбе. Я никак не ожидала увидеть тебя в таком образе, похожую на коренную жительницу Калифорнии.
– Я купила дом всего несколько месяцев назад, – пояснила ты, прикрывая глаза от солнечного света. – Мне он очень нравится. Хоть он и небольшой, но зато с характером. Эти дорожки вымощены совсем недавно.
Оставив чемодан и рюкзак на крыльце, мы с тобой обошли вокруг дома и приблизились к бассейну и веранде, выполненной из голубого песчаника. Твоя веранда будто сошла со страницы журнала Dwell. В ней располагалась мягкая мебель с декоративными подушками, словно целая гостиная вдруг переехала на улицу. Задняя часть дома представляла собой стеклянную стену с видом на каньон. Вдалеке виднелась темная полоса океана. Я никогда не видела ничего более великолепного в своей жизни. Ты наслаждалась этим потрясающим видом каждый день. В этом месте ты засыпала и просыпалась. Возможно, все это являлось фреской, нарисованной специально для тебя: природа в своем непринужденном величии, не уступающая твоему собственному великолепию.
Я проголодалась, и к тому же мне было нужно в ванную комнату, но я не могла собраться с духом, чтобы перебить тебя. Ты оживилась, увлеченная экскурсией по дому, как ребенок, демонстрирующий свои игрушки. Я следовала за тобой по тропинке, по обеим сторонам которой стояли искривленные лимонные и апельсиновые деревья, из-за которых больше ничего не было видно. Это была твоя личная затененная беседка. Подняв с земли спелый лимон, ты поднесла его к моему лицу. И, прикоснувшись носом к восковой кожуре, я уловила его утонченный аромат, ощутив прилив радости.
– Я люблю океан, – начала ты, – но мне не нравится, что вокруг всегда так много людей. Все пытаются найти укромное местечко на пляже, но дома внизу расположены слишком близко друг к другу. Наверху мне нравится больше. Тут так тихо и безмятежно, что иногда я забываю, что нахожусь в Лос-Анджелесе.
Меня вдруг осенило, что именно так ты разговариваешь с журналистами. От близости, витавшей между нами на том самом диванчике на вечере встречи выпускников, не осталось и следа. Но она вернется, я точно знала. Тебе просто нужно было время, чтобы привыкнуть ко мне.
Следуя за тобой в дом, я сжимала лимон в своей руке, как грушу механического тонометра. В фойе висело зеркало в медной раме в мексиканском стиле, в котором я увидела свое собственное отражение, похожее на призрак, и на мгновение мои глаза с черной каймой стали какими-то чужими. Ты водила меня по заставленным вещами комнатам, залитым солнечным светом. Полы были устланы выцветшими турецкими коврами, на которых красовалась модная мебель с признаками искусственного старения. Рядом стоял разобранный диван и висело плетеное кресло-кокон. С потолка на меня смотрел светильник из оленьих рогов. Стены были от пола и до потолка увешаны картинами в не сочетающихся друг с другом рамах и багетах. Я не могла переварить все увиденное сразу.
– Я зайду в ванную комнату, если ты не против.
Я уединилась в уборной, обклеенной обоями с повторяющимся изображением башен-пагод на черном фоне. Это была самая эффектная ванная, которую я когда-либо видела, и я приметила каждую кропотливо выбранную деталь: фарфоровые ручки на кране, дымчатое зеркало, выкрашенное в золотой цвет, с потертостями, мыльницу из зеленого стекла в форме спящей кошки. Мое лицо в отражении казалось затуманенным, и это навеяло мне воспоминания о той ванной комнате, в которой я стояла в пьяном угаре в день встречи выпускников, как раз перед тем, как ты меня спасла.
Когда я вышла, ты ждала меня в коридоре. Ты вдруг улыбнулась мне, и я улыбнулась в ответ. Мы смотрели друг на друга. Это было началом. Прямо здесь и сейчас. Я знала это и чувствовала, что ты тоже знаешь. Это было началом нашей новой совместной истории.
Ты повела меня вверх по лестнице, каждая ступень которой была устлана расписной плиткой «Талавера»[14] в мексиканском стиле, а стены увешаны фотографиями, рисунками и картинами.
– Мне нравится, как ты все тут обставила, – сказала я тебе вслед. – Должно быть, это потребовало много усилий.
– Если честно, не очень. Я наняла дизайнера. Но основную часть предметов искусства выбирала сама.
Мы поднялись по лестнице и вошли в комнату, заставленную книгами.
– На самом деле я не читала ни одной из них. Я выбирала их в основном по торцевой части, – говорила ты, стоя посреди комнаты в свободном платье, опустив руки по бокам; внезапно вдруг ты показалась мне такой уязвимой. – Я особо никогда не читала, ты знаешь.
– Знаю, – улыбнувшись, кивнула я.
Заметив, что мой взгляд упал на розовую люстру в форме осьминога, висящую над твоей головой, ты пояснила:
– Это из магазина «Антрополоджи»[15], но ее дизайн выполнен настоящим художником из Филадельфии. А вот посмотри на это, – и ты указала на расположенный в углу пьедестал со стеклянным куполом. Внутри купола была диорама: миниатюрный домик, нависающий над колодцем. Одна из внешних стен дома была разрушена, обнажая обставленные мебелью комнаты внутри и таких же миниатюрных людей, занимающихся своими делами. Там была женщина с крошечным пылесосом в руках, мужчина, смотрящий телевизор и не подозревающий о катастрофе. Дом коричневого цвета был выполнен в стиле обычного ранчо, со ставнями и водосточными трубами, маленьким автомобилем c кузовом седан, припаркованным на подъезде к дому, и металлическими качелями. Деревья перед домом стояли совсем голые.
– Это работа одного мастера из Нью-Йорка, – пояснила ты тихим голосом, как будто эти маленькие человечки могли услышать. – Мне это напоминает о доме.
– Я не знала, что ты увлекаешься искусством, – рискнула вымолвить я.
– Мне нравится ходить здесь в галереи. В них представлены работы художников со всего мира. Я вроде как пристрастилась к коллекционированию.
Еще несколько минут я стояла, глядя на диораму. Унылый задний двор дома был окружен стеной, и я увидела ребенка, присевшего к ее подножию и смотрящего сквозь дыру, пробитую камнем. За стеной и по ее периметру виднелась зеленая роща, в густой листве которой кучно висели плоды, напоминающие золотые шары в мифическом саду.
– О, а вот как раз та, которую я действительно пролистывала, – воодушевленно сказала ты, снимая с полки огромных размеров книгу. – Эта, наверное, не в счет, потому что в ней в основном картинки, а текст написан на немецком. – Ты рассмеялась. – Но она классная, не правда ли?
Это была тяжелая книга в красном кожаном переплете, на корешке которой виднелась надпись: «К. Г. Юнг».
– Ты читала Юнга в колледже? – поинтересовалась ты.
– Нет, – ответила я, слегка замешкавшись, не зная, как объяснить весьма снобистский рейтинг мыслителей в академических кругах и почему Юнг оказался в самом его конце.
– Что же, эту книгу мне рекомендовал мой наставник в Ризоме, куда я хожу для своего рода профессиональной терапии. Мой наставник считает, что мне важно знать о работе Юнга, понимать идею коллективного бессознательного.
Мое сердце застучало. Ты спокойно переворачивала страницы, на каждой из которых была изящная и красочная иллюстрация мандалы. В узорах переплетались змеи, деревья и глаза.
– Ты посещаешь Ризому?
– Слышала о ней? – взглянув на меня, удивилась ты. – Я и подумать не могла. – Твоя фраза прозвучала больше вопросительно.
Мое лицо сперва похолодело, а затем вспыхнуло.
– Конечно. Это же пристанище Перрена.
– А, значит, ты все еще увлекаешься Перреном?
Я молча кивнула.
– А помнишь, как мы вместе смотрели фильм «Долина Эврика»? – спросила ты, улыбаясь. – Это навсегда изменило мою жизнь.
Твой взгляд устремился в точку где-то над моей головой.
– Как бы то ни было, пару месяцев назад я начала ходить в Ризому, и это кардинально все поменяло. Это научило меня мыслить как по-настоящему творческая личность.
Поставив огромную книгу Юнга обратно на полку, ты вывела меня из комнаты через холл. Шагая впереди меня, ты перекинула прядь волос через плечо. Я вдруг ощутила странное беспокойство глубоко внутри, бурление какого-то темного гейзера. Ты с излишней небрежностью произнесла имя Перрена, назвала себя творческой личностью, и это резануло мне слух как фальшивая нота. Я наблюдала, как твое тело плавно двигается под свободным платьем. Твоя детская спинка теперь вытянулась во всю длину, та самая спина, по которой я когда-то нежно, ритмично колотила кулаками. Мне вспомнились песенки, которые мы разучивали, когда я оставалась у тебя с ночевкой, нам было тогда по девять или десять лет: «Люди умирают, младенцы плачут. Сконцентрируйся! Сконцентрируйся!» Затем мой взгляд скользнул на твой затылок – то место, по которому я когда-то стучала костяшками своих пальцев: «Разбейте яйцо о голову и почувствуйте, как стекает желток»; и позвоночник, по которому я скользила пальцами: «Воткните нож в спину, почувствуйте, как стекает кровь». На мгновение закрыв глаза, я продолжила идти за тобой по коридору.
Остановившись, ты открыла дверь в следующую комнату. Отойдя в сторону, ты жестом попросила меня войти первой. Комната была полностью выкрашена в черный цвет. На минуту я потеряла ориентацию, а когда мои глаза привыкли к темноте, передо мной открылась коллекция цветных стеклянных сфер, свисающих с потолка, напоминая сложные фасеточные глаза насекомых, преломляющие яркий свет. Их было не меньше сотни.
– Войди, – скомандовала ты.
Я вошла в комнату, лавируя между сферами, которые висели на разной высоте. Некоторые из них изнутри как будто сияли, другие ярко вспыхивали. Это было похоже на пребывание в открытом космосе.
– Это невероятно, – прошептала я, задев один из шаров, который начал раскачиваться и вертеться, посылая лучи света на стены.
– Я заказала это у одного японского художника, – пояснила ты. – Это было мое первое отчетливое видение во сне на одном из моих начальных сеансов. Ну, знаешь, те круглые штуки, будто плавающие у тебя под веками, которые появляются, как только ты закрываешь глаза?
Я наблюдала, как твои веки поднимаются и опускаются, пока ты говоришь, под тяжестью густых пышных ресниц, столь обожаемых многими. Сейчас ты стояла передо мной как ребенок, ожидающий похвалы. Для тебя это было чем-то новым, необыкновенным – сделанное тобой открытие, танец геометрических фигур, точно такой же, как видела я и многие другие люди.
– Да, я понимаю, о чем ты, – промолвила я.
– Ризома помогает воплотить в жизнь видения из твоих снов любым творческим способом. Поэтому я попыталась физически воплотить свои сны в реальном мире. У меня теперь есть собственный дом, так почему бы и нет?
Ты смотрела на меня как бы вопрошая, и я поняла, что ты ждешь от меня подтверждения сказанного тобой. Ты хотела, чтобы я излила свою душу, восхищалась тобой и поддерживала так же, как в детстве, чтобы я сказала, что ты особенная, несравненная. Но в горле пересохло, и какое-то время я не могла вымолвить ни слова. Нарастало ощущение внутренней трещины, и темный гейзер внутри меня вновь угрожающе зажурчал.
Наконец-то мне удалось прохрипеть:
– Очень красиво.
– Спасибо, – поблагодарила ты. – Сперва я думала, что излишне потакаю своим желаниям, но мне это нравится.
Затем ты показала мне свою спальню. Декор в ней был минималистичным по сравнению с остальной частью дома. На ворсистом коврике из сизаля на небольшой платформе располагалась широкая и высокая кровать, а стены были просто выкрашены в бежевый цвет. Эта кажущаяся простота была противоположностью интерьеру твоей детской комнаты, украшенной рюшами и оборками. Тем не менее в комнате царил беспорядок: сбившиеся в углу дизайнерские сумки, разбросанная обувь и запутанные украшения из камней на комоде.
– Дизайнер специально оставил комнату полупустой, – объяснила ты. – Мой наставник в Ризоме считает, что простая спальня активизирует сновидения. Но я хочу, чтобы ты увидела ванную.
Ты открыла дверь ванной комнаты, и я увидела светящийся куб ультрамаринового цвета. Потребовалось время, чтобы понять, что передо мной огромный аквариум. Он продолжался вверх и вниз, образуя стены и потолок. Какие-то плоские существа серого цвета скользили по голубой воде и, волоча за собой хвосты, проплывали прямо над головой. Было слышно лишь приглушенное журчание аквариумного фильтра.
– Это тоже из моего сна, – сказала ты. – Никогда раньше я не считала скатов красивыми, но в моем сновидении они были волшебными, и теперь я без ума от них. Они кажутся такими древними и изящными. Это вышло намного дороже, чем я рассчитывала, да и обслуживание стоит безумных денег, но теперь это мое любимое место в доме. Иногда я просто лежу в ванне и наблюдаю за ними.
Наличие раковины, ванны и туалета здесь казалось кощунственным, но тем не менее я бы не отказалась полежать в такой ванне и посмотреть водный балет в исполнении этих плененных созданий, бесконечно ищущих выход. А может, они даже не подозревали о своем заточении, инстинктивно плавая туда-сюда снова и снова.
– Это великолепно, Элиза. Просто невероятно.
– Спасибо. Я показывала его не всем, естественно. Рада, что ты не считаешь это глупым.
– Это не может быть глупым, – ответила я. – Ничего из того, что ты делаешь, не может быть глупым. Никогда.
Поймав твой взгляд в нежно-голубом свете лампы, мне вдруг показалось, что я вижу любовь в твоих глазах. А потом ты спросила:
– Так где ты остановилась?
Я смотрела на тебя в изумлении. Теперь стало ясно, что я неправильно поняла твой взгляд. Ты ждала, пока я уйду. Теперь, когда экскурсия по дому подошла к концу, со мной было покончено.
– Я… я еще не думала об этом, – замешкалась я.
– Хочешь – оставайся у меня.
– Нет-нет, – ответила я, и тепло снова разлилось по моему телу. – В этом нет необходимости.
– Я знаю, но мне бы хотелось, чтобы ты осталась. Значит так, сегодня я тебя приглашаю на ужин, – ты снова бросила на меня свой взгляд, и твоя улыбка стала шире. – Знаешь, ты сумасшедшая. Не могу поверить, что ты вот так взяла и приехала.
Ты проводила меня в комнату для гостей. Это была небольшая комната, обставленная темной лакированной мебелью. Каркас кровати был инкрустирован перламутром, а китайская ширма расписана цветками вишневого дерева. На стене напротив кровати красовалась большая цветная фотография.
– Это сделал тот, о ком мы только что говорили, – пояснила ты. – Угадаешь?
На фотографии была изображена женщина в темно-синем платье с обнаженной спиной. Ткань ее платья была текучей, точь-в-точь как на картине Уистлера или Сарджента, а ее кожа цвета слоновой кости казалась безупречной. На картине женщина смотрела в камеру, и было видно, как ее кожа как бы отслоилась, обнажая под собой изуродованную хрящевую ткань.
– Перрен, – выдохнула я.
Стоя в дверях, ты задумчиво улыбалась, поглаживая рукой дверной косяк.
– Итак, устраивайся тут и отдохни. Если хочешь, поспи немного.
Как только ты ушла, я присела на край кровати и почувствовала, как комната будто бы вращается вокруг меня. Должно быть всему виной смена часовых поясов. Еще бы, не часто ведь пересекаешь континент всего за один день. Я не могла оторвать глаз от работы Перрена. Его фильмы были полны зловещих образов, но они проносились мимо так же быстро, как и появлялись. Но эта картина навязчиво засела в моем поле зрения.
Проснувшись в комнате для гостей, я обнаружила темное пятно от слюны на атласном покрывале. Я поднялась с кровати и взглянула на свои капри – они были жутко помяты: глубокие складки раскинулись веером между ног. Посмотрев на себя в зеркало, я поняла, что моим длинным волосам уже ничто не поможет. Я нанесла консилер на фиолетовые мешки под глазами и наложила румяна, купленные в аптеке.
Ты не сказала, что мне делать, когда я отдохну. Спустившись вниз, я нашла тебя в холле, ты говорила с кем-то по телефону. Заметив меня, ты положила трубку, откинув волосы за плечо.
– Ты проголодалась? Пойдем поужинаем. Здесь неподалеку есть небольшое итальянское заведение, если ты не против.
Ты поднялась, вытянув руки в стороны и потянувшись, как будто собиралась взлететь, как бы демонстрируя обыденность этого события, словно мое присутствие не будет для тебя помехой. Я хотела было спросить, можем ли мы остаться дома, но вместо этого сказала:
– Что мне надеть?
– Что угодно. То, что надето на тебе, подойдет.
– Дай мне минутку, – попросила я и поспешила наверх.
Я стала судорожно рыться в своем чемодане, лихорадочно примеряя и сбрасывая одежду, прежде чем, наконец, выбрала самый безопасный вариант: черное платье из дешевого трикотажа на запах. Вырез был слишком глубоким, обнажая часть моего бюстгальтера, но с помощью английской булавки мне удалось скрепить два края ткани вместе. Классических туфель я не взяла. Лучшее, что я могла надеть, это туфли на танкетке с открытым носом, которые ужасно смотрелись с платьем, но их можно было принять за местную моду. Ты ждала меня у лестницы. Спускаясь, я ощущала на себе английскую булавку, блеск металла которой, я уверена, был заметен.
А потом мы ехали в твоей машине, синем кабриолете «Мустанг» с поднятым верхом, петляя через каньон. Заходящее солнце озарило растительность легким румянцем. Какое-то время совсем не было видно признаков человеческой жизни, и я задумалась, а не проезжаем ли мы то пустое пространство, которое я видела из самолета. Затем показался океан. Все внутри меня словно подпрыгнуло, разливая по телу детский восторг. Я не говорила тебе, что никогда раньше не видела океан вживую. Людям нравилось хвастаться, что озеро Мичиган само по себе является океаном и что оно даже больше, чем некоторые моря с соленой водой, но я сразу поняла, что вода в океане совсем другая. Ее цвет был более глубокий, с нездоровым желтовато-зеленым оттенком, а движение воды в нем совсем не похоже на движение воды в озере, он как бы втягивал сам себя с необыкновенной силой.
Мы свернули на дорогу, идущую параллельно побережью, проезжая мимо морских ресторанчиков и пустых участков земли с табличками, расставленными агентствами недвижимости. Я была удивлена увиденным – весьма провинциальное местечко, без блеска и лоска, который у меня ассоциировался с Лос-Анджелесом. Припарковавшись перед рестораном, ты отметила вслух:
– Ничего особенного, но в этом месте вкусная пицца, и здесь нас точно никто не побеспокоит.
Симпатичная молодая администратор ресторана взглянула тебе прямо в глаза и спросила, не хотим ли мы присесть во внутреннм дворике. Вечер был тихий, но ты ответила:
– Нет, спасибо, лучше внутри.
Когда она подвела нас к столу посреди комнаты, ты мягко шепнула ей, положив руку на плечо:
– А можно нам присесть в каком-нибудь другом месте? Как насчет вон того столика с диванами?
Администратор провела нас к одному из столов в самом дальнем углу. Я была поражена твоей учтивостью. Первой заняв место на скамье, развернутой к стене, ты предложила мне сесть лицом к залу. И только когда мы расположились и твое лицо, словно прожектор, ослепило меня своим светом, мне стал понятен смысл такого решения. Ты не хотела, чтобы тебя кто-то увидел.
Я наблюдала, как ты читала меню. За нашим столом воцарилась тишина, и мне стало не по себе. Я как будто должна была сказать что-то доброе и искреннее, что заставило бы тебя взглянуть на меня так же, как ты смотрела на меня в тот вечер на встрече выпускников.
– Я так рада, что ты пришла на встречу выпускников, – наконец-то промолвила я.
Оторвав взгляд от меню, ты сказала:
– Я тоже очень рада, что ты пришла.
Ты улыбнулась, и за внешностью знаменитости показалась тень подруги моего детства, как проступает карандашный набросок из-под написанной маслом картины.
Нетерпеливо хмурясь, к нам подошла официантка, но, узнав тебя, тут же расцвела.
– Здравствуйте! – поприветствовала она, широко улыбнувшись сначала тебе, а потом и мне. – Могу я предложить вам что-нибудь выпить, дамы?
– Бутылка каберне вполне подойдет, – сказала ты, посмотрев на меня.
Посетители ресторана за соседними столиками украдкой поглядывали на нас и тут же отводили взгляд. Мне было интересно, обсуждают ли они тебя, готовясь пересказать свои догадки и наблюдения друзьям, или же у здешних людей уже выработался иммунитет к знаменитостям. Твой взгляд был устремлен прямо на меня, а твои зеленые глаза казались мне чужими и родными одновременно. Принесли вино, и ты, сделав большой глоток, наблюдала за мной сквозь стекло бокала.
– Кстати, – с навязчивой дрожью в голосе начала я, – я видела тебя в журнале Vanity Fair. Новый фильм кажется действительно грандиозным событием.
Я непроизвольно коснулась волос рукой. Мне не нужно было зеркало, чтобы увидеть, что они снова прилипли ко лбу.
И тут твои глаза заблестели.
– Мне действительно очень повезло, что я получила эту роль. Это открывает передо мной новые двери. Я уже начинаю читать сценарии, о которых раньше и не мечтала.
Видимо, от удовольствия на твоих щеках появились восхитительные розовые пятнышки. Когда мы были младше, ты никогда не разговаривала со мной о своих ролях. Мне все еще казалось, что ты ведешь себя немного сдержанно, будто даешь интервью, но я чувствовала, что ты готова рассказать мне гораздо больше, нужно просто подождать.
– Я надеюсь, что не испорчу все, – продолжила ты через мгновение уже более низким голосом. – Это решающий момент в моей карьере, и я должна быть осторожна с выбором ролей, на которые пробуюсь.
– Но разве еще можно что-либо испортить? Ты бешено востребована. Уверена, что режиссеры умоляют тебя сняться в своих фильмах.
– Ну, вроде того. Но именно поэтому для меня важно создать образ, который бы отличал меня от других актрис. Теперь, когда у меня есть кое-какие козыри, я должна взять свою карьеру под контроль. Это большая ответственность. Так много людей делают неверные шаги в молодости и уже никогда не возвращаются на правильный путь.
– Действительно, большая ответственность.
Ты вздохнула:
– Что мне сейчас по-настоящему нужно, так это больше доверия как к актрисе. Важно, чтобы мой следующий фильм был серьезным. Мне нужно держаться подальше от образа слащавых легкомысленных девушек. Понимаешь, о чем я? Но все труднее убедить студии присылать мне серьезные сценарии, так как на меня уже повесили определенный ярлык.
– Уже? Это несправедливо.
– Конечно несправедливо, – закатив глаза, согласилась ты. – Понимаешь, это самая что ни на есть лишенная справедливости работа на планете. Особенно для женщин. Но у меня есть цель. Чего я действительно хочу, так это сняться в фильме Перрена.
Я сделала глоток воды, проглотив кусочек льда целиком. Он пронзил мое горло острой болью.
– Конечно я понимаю, что я не единственная. Все хотят с ним работать, ну, или, по крайней мере, актеры с большими амбициями. Это был бы невероятный взлет для меня. Роль в фильме Перрена принесла бы мне настоящее признание в качестве актрисы, получившей, как говорится, одобрение самого мастера, – взглянув на меня невозмутимо, ты добавила: – Но он печально известен своей избирательностью. Он даже не проводит проб.
– Как же тогда он отбирает актеров?
– Это своего рода загадка, но, говорят, он отдает предпочтение актерам, которые посещают Ризому. Иногда он наведывается туда на свои собственные сеансы, и, я думаю, находясь там, он присматривается к посетителям и составляет свое мнение. Я слышала, он приезжает туда раз в несколько месяцев. Все это остается негласным, но все сходятся во мнении, что посещение Ризомы является предпосылкой для получения роли в кино. Он действительно считает, что это выводит актеров на более высокий уровень, а, по его мнению, посещение Ризомы отражает их преданность делу.
Нам принесли пиццу, от которой исходил горячий пар, струившийся между нами. Последовала долгая пауза, в течение которой я пыталась переварить все, что ты мне только что рассказала. Огюст Перрен жил в Швейцарии и, как известно, вел весьма затворнический образ жизни. Складывалось впечатление, что он основал Ризому больше для блага других, нежели для себя. Никогда не думала, что он сам побывает в ней или даже просто переступит границы этой страны.
Положив кусок пиццы себе на тарелку, ты бросила на меня взгляд, словно что-то прикидывая, и приставила вилку и нож к своему кусочку. Тишина затянулась. Затем, наклонившись ко мне, ты прошептала:
– И, кстати, сменим тему. Я не помню, говорила ли тебе на встрече выпускников, что я начала кое с кем встречаться.
Я ощутила, как что-то натянулось в области диафрагмы.
– Нет, не говорила.
Осмотревшись по сторонам, ты сказала:
– Его зовут Рафаэль Солар.
Произнеся его имя, ты будто снова вернулась в детство, и я внезапно ощутила тот всплеск возбуждения и волнения, который мы с тобой испытывали когда-то, делясь тайнами о своих детских влюбленностях. Оказалось, что он родом из Аргентины, на пару лет моложе, но, по твоему мнению, самый необыкновенный мужчина в Голливуде. Ворвавшись в мир кино несколько лет назад в роли одного из мародеров Чингисхана, с тех пор он неуклонно растет как профессионал.
Широко раскрыв глаза, я осторожно опустила бокал на стол, и мое волнение немного стихло.
– Ух ты, это фантастика.
Кивнув, ты расплылась в дьявольской улыбке, которая была мне хорошо знакома.
– Все случилось так быстро. В первый день на съемках «Вечерни», клянусь, словно что-то перевернулось, и мы будто могли читать мысли друг друга.
Натяжение в области диафрагмы усилилось. Я попыталась переложить кусок пиццы на свою тарелку, и по столу шлейфом потянулись полоски сыра.
– Он родом из аристократической аргентинской семьи, и он самый утонченный мужчина, которого я когда-либо встречала. И гораздо более консервативный, чем можно представить. Возможно, из-за его латинского происхождения для него так важно быть джентльменом. Он всегда галантен, чем заметно отличается от остальных мужчин в этом бизнесе. Он не похож ни на кого, с кем я когда-либо была в отношениях.
Безусловно, я знала о других мужчинах, которые у тебя были. Репортеры все докладывали. Мне казалось, что все твои пассии были парнями на один вечер, напоминающими эльфов, или ухоженными, более зрелыми версиями Тофера, в которого ты была влюблена в восьмом классе. Я помню, как, оставаясь у тебя дома с ночевкой, мы, уютно устроившись в спальных мешках поближе друг к другу, направляли фонарик на блокнот, чтобы поиграть в MASH[16]. Мы писали имена кинозвезд, как будто они – наши будущие мужья, а также самых симпатичных мальчиков в школе (среди которых был Тофер) и самых некрасивых. Разве ты когда-нибудь попадала на имя кинозвезды? Разве ты когда-нибудь попадала на слово «Особняк»?
– Он сказал, что хочет отвезти меня в Аргентину. Его родители разводят поло-пони. У них целая конюшня. А Раф – потрясающий игрок в поло. Он вроде лучший в Лос-Анджелесе. – Снова наполнив свой бокал, ты сделала глоток вина. – Как здорово, что я могу поделиться всем этим с тобой, Эбби! Это, правда, так здорово! Хоть я и была немного навеселе на вечере встречи выпускников, но все, что я говорила, – это правда. Я очень скучаю по друзьям, которые меня действительно знают. Старым друзьям, как ты. Ведь ты же знаешь меня с детства.
Было ясно, что ты опять выпила лишнего, твоя речь стала несвязной.
– У меня здесь есть друзья, но это совсем не то.
Мое лицо горело пламенем и, казалось, было пурпурного цвета. Подмышки вспотели под платьем из джерси, а шея жутко чесалась.
– Была у меня одна подруга, ну, я считала ее своей подругой, одна актриса. Думаю, ее имя тебе знакомо, но я не буду называть его, – и, держа бокал в руке, ты снова закатила глаза.
Чтобы поддержать тебя, я тоже сделала глоток вина.