Семь сестер. Сестра жемчуга Райли Люсинда

– Ты только посмотри туда! – неожиданно крикнула Крисси. – Это же стадо кенгуру!

Крисси резко остановила машину, свернув на пыльную обочину и громко лязгнув тормозами. От столь неожиданного маневра наши головы непроизвольно дернулись назад и застыли в таком положении.

– Прости. Но не хотелось упустить их. Фотоаппарат у тебя с собой?

– Да.

В жизни кенгуру оказались значительно крупнее, чем я их себе представляла. Крисси принялась подбадривать меня, чтобы я изображала всякие глупейшие позы, вытанцовывая перед ними с фотоаппаратом в руках.

Когда мы возвращались назад к машине, все время отпугивая от себя полчища назойливых мух, так и норовивших усесться на голое тело, я невольно вспомнила, когда фотографировала в последний раз. И что потом получилось с этой злополучной фотопленкой. И вот сейчас я стою посреди буша в окружении кенгуру, рядом Крисси, а Таиланд и все, что с ним связано, кажется таким далеким. Будто все это было в другой жизни и не со мной.

– Еще далеко? – поинтересовалась я у Крисси, когда мы снова тронулись в путь.

– Минут сорок от силы, я думаю.

К счастью, она оказалась права в своих расчетах. Потому что минут через сорок мы наконец свернули с пыльной дороги куда-то в сторону и увидели перед собой скопление построек, выкрашенных в белый цвет. На деревянной табличке было написано от руки, что мы прибыли в миссию Хермансберг.

Когда мы вылезли, я увидела, что на машине сюда приехали только мы да, видно, еще какая-то семья на грузовичке-пикапе. А чему удивляться? Такая глушь! Вокруг на десятки и десятки миль раскинулись безлюдные земли. Прямо как на Марсе. А еще меня поразила необыкновенная тишина, царящая вокруг. Ни тебе дуновения ветерка, ни звуков клаксонов. Разве что изредка пропищит какое-то насекомое. Странно, но даже я, большой любитель тишины и широких, открытых пространств, вдруг почувствовала себя неуютно в этом царстве безмолвия.

Мы направились к входу и вошли в какое-то бугало под железной крышей. Глаза медленно адаптировались к полумраку помещения после ослепительного солнечного света на улице.

– Добрый день, – поздоровалась Крисси с мужчиной, стоявшим за стойкой.

– Добрый день, – ответил тот. – Вас что, только двое?

– Да.

– Девять долларов с каждой.

– Здесь сегодня тихо, – прокомментировала Крисси, пока я рассчитывалась за билеты.

– Да, в такую пору года, когда печет с утра до ночи, туристов действительно немного.

– Понятное дело, – согласилась с ним Крисси. – Это моя подруга Келено. У нее есть одна старая фотография, которую она хочет показать вам. – Крисси слегка толкнула меня в бок. Я достала фотографию и отдала ее мужчине. Он глянул на снимок, потом перевел взгляд на меня.

– Это Наматжира. Как эта фотография попала к вам?

– Мне ее прислали.

– Кто прислал?

– Из нотариальной конторы в Аделаиде. Они сейчас тоже пытаются установить, кому изначально принадлежала эта фотография. А я приехала в Австралию, чтобы отыскать свою настоящую семью.

– Понятно. И что же вы хотите узнать у нас?

– Сама толком не знаю, – замялась я, чувствуя себя в идиотском положении. Будто я какая-то мошенница… Может, этот человек каждый день лицезрит перед собой таких же вот самозваных родственничков Наматжиры.

– Ее удочерили, когда она была еще грудным младенцем, – пришла мне на помощь Крисси.

– И что дальше?

– Мой отец умер несколько месяцев тому назад. Он оставил письмо, в котором сообщил, что мне завещали деньги, – принялась я объяснять. – Когда я прибыла для разговора к его швейцарскому нотариусу, то тот отдал мне конверт, в котором лежала эта фотография. Вот я и решила сама поехать в Австралию и уже на месте выяснить, кто именно послал мне ее. Я разговаривала с нотариусом из Аделаиды, но на тот момент я и понятия не имела, кто такой этот Наматжира. Никогда не слышала его имени. И потом… – Я запнулась, не зная, что еще сказать. Крисси положила свою руку на мою ладонь и вступила в разговор:

– Сиси потому и приехала сюда, в эту миссию, что я тоже узнала на фотографии Наматжиру. Она думает, что это такая подсказка, которая облегчит ей дальнейший поиск настоящих родителей.

Мужчина снова принялся внимательно разглядывать фотографию.

– Да, это точно Наматжира. Могу также с уверенностью утверждать, что снимок сделан в Хевитри-Гэп где-то в середине сороковых годов прошлого столетия, когда Альберт приобрел себе этот грузовичок. Про мальчишку, стоящего рядом с ним, ничего не могу сказать. Я его не знаю.

– А вы не устроите нам с Сиси небольшую прогулку по территории миссии? – предложила ему Крисси. – Может, что вспомните дельное. У вас тут имеется архив?

– Мы ведем учет всем младенцам, поступившим к нам в миссию или родившимся здесь. Имеется также и картотека с черно-белыми фотографиями, наподобие вот этой. Но, чтобы просмотреть ее, мне понадобятся многие дни.

– А мы вас и не торопим, мой господин. Все же мы пойдем, оглядимся вокруг, – продолжала настаивать на своем Крисси.

Взяв меня за руку, она провела мимо стеллажа с почтовыми открытками и морозильной камеры, заставленной прохладительными напитками, к указателю «В музей». Какое-то время мы шагали по еще одной пыльной дорожке, а потом оказались на большом открытом пространстве, окруженном со всех сторон белыми домиками, вытянувшимися по периметру в форме буквы L.

– Что ж, начнем осмотр с часовни. – Крисси указала на здание часовни.

Мы пересекли кусок красной земли и вошли в небольшую часовню. Какие-то шаткие на вид лавки были приспособлены под скамьи для верующих. Большая картина с изображением Христа на кресте висела над кафедрой.

– Итак, один человек по имени Карл Стрехлоу прибыл в эту миссию, чтобы попытаться обратить аборигенов в христианство, – прочитала мне вслух Крисси то, что было написано на информационной табличке внизу. – Он приехал сюда из Германии вместе со своей семьей в 1894 году. И с тех пор эта миссия стала функционировать на постоянной основе. Он, как и пастор, который возглавил миссию уже после него, увлекся культурой местного народа аранда и его традициями, – продолжила свои пояснения Крисси, пока я разглядывала смуглые лица, изображенные на многочисленных картинах. Все люди на них были облачены в белые одежды.

– А кто такие эти аранда? – спросила я у нее.

– Туземное племя, обитавшее в здешних местах.

– Они еще живут здесь?

– Да. Насколько мне известно, в 1982 году власти официально вернули этим людям земли, когда-то принадлежавшие им. В том числе и ту территорию, на которой располагается миссия Хермансберг. Так что сегодня эта миссия принадлежит законным собственникам.

– Здорово, правда?

– Да. Во всяком случае, такой шаг со стороны властей достоин уважения. Идем дальше, осмотрим и все остальное.

Продолговатое здание под железной крышей оказалось школой. На школьной доске до сих пор сохранились какие-то слова и картинки.

– Между прочим, – продолжила свой экскурс Крисси, – согласно имеющейся здесь информации, в эту миссию никогда не привозили детей аборигенов, рожденных вне брака, и всяких прочих полукровок, которых органы опеки насильно отбирали у матерей. Сюда приходили сами или привозили детей только по доброй воле.

– И все эти люди… они фактически становились христианами, да?

– Утверждать это со всей определенностью трудно. Но все они обязаны были посещать церковные службы, читать Библию. Хотя наверняка священники благоразумно закрывали глаза, если аборигены продолжали и дальше соблюдать свои культурные и национальные традиции.

– Получается, что они верили или делали вид, что верят, в две разные религии?

– Да. Я и сама такая же, – ухмыльнулась в ответ Крисси. – Как, впрочем, и остальные аборигены, проживающие на территории современной Австралии. А сейчас давай-ка сунем свои носы в домик Наматжиры, полюбопытствуем, что там хранится.

Дом Наматжиры состоял из нескольких основных помещений с бетонированными стенами. В одной из комнат на каминной полке стояла фотография, на которой я сразу же узнала лицо Наматжиры. Крупный мужчина с такими же крупными и сильными чертами лица. Он оживленно смеется, щурясь на солнце. Рядом с ним скромно стоит застенчивая женщина с шарфом на голове.

– Альберт и Рози, – прочитала я подпись под картиной. – А кто такая эта Рози?

– Его жена. При рождении ей дали имя Рубина. У них с Наматжирой было девять детей. Четверо умерли еще при жизни Наматжиры.

– Зачем им только нужен был камин в такой жаре? – искренне удивилась я, ткнув пальцем в камин, тоже попавший в кадр.

– А ты поверь мне на слово, подруга, по ночам в этой пустыне бывает такая холодина, что не приведи господь.

Одно полотно, висевшее на стене, сразу же привлекло мое внимание. Я подошла поближе, чтобы разглядеть его.

– Это кисти самого Наматжиры? – поинтересовалась я у Крисси.

– На табличке указано, что это он нарисовал.

Я принялась внимательно разглядывать акварель. В отличие от типичных живописных полотен, нарисованных аборигенами, Наматжира искусно изобразил красивый пейзаж: в одном углу – эвкалипты, теряющиеся в белой дымке, на переднем плане стелются необъятные просторы, запечатленные в мягких, пастельных тонах, а на заднем фоне взметнулись ввысь пурпурно-алые горы Мак Доннелл или, как их тут зовут, хребты Мак Доннелл. По технике очень похоже на полотна импрессионистов. Оставалось лишь поражаться, как этот человек, выросший посреди бескрайней пустыни, абориген по рождению и христианин по дальнейшей жизни, смог самостоятельно приобрести столь самобытный и неповторимый стиль.

– Не совсем то, что ты предполагала увидеть? – осторожно поинтересовалась у меня Крисси.

– Пожалуй, что так. Ведь большинство полотен туземцев, которые мы с тобой видели в картинных галереях города, выполнены в традиционной технике пуантилизма, в виде таких отдельных точечек.

– Наматжиру обучал живописи белый художник по имени Рекс Баттарби. Он находился под большим влиянием импрессионистов. Собственно, и в Австралию он приехал затем, чтобы запечатлеть на своих картинах здешнюю природу. Именно у него Альберт и научился технике акварельной живописи.

– Слушай, Крисси! Я впечатлена твоими познаниями. Кажется, ты знаешь все на свете. Я права?

– Только то, что мне действительно интересно. А я ведь тебе уже говорила, что всерьез увлекаюсь искусством. Тем более что Наматжира – это, можно сказать, моя страсть.

Я последовала за Крисси на выход, по пути размышляя о том, что и для меня до недавнего времени искусство тоже было всем. Но сейчас былая страсть угасла почти полностью, и я потеряла всякий интерес к живописи. Однако внезапно до меня дошло, что я очень-очень хочу, чтобы этот интерес снова вернулся.

– Мне надо в туалет, – сказала я, выходя во двор, где по-прежнему царил испепеляющий зной.

– Уборная вон там. – Крисси указала направление поисков.

Я быстро пересекла дворик, подошла к будочке и увидела на ее дверях красочное объявление.

«ЗМЕИ КАК ВОДА! ПРОНИКАЮТ ПОВСЮДУ.

ЗАКРЫВАЙТЕ ЗА СОБОЙ КРЫШКУ УНИТАЗА!»

Еще никогда в своей жизни я не справляла малую нужду на такой скорости. Пописала и тут же выскочила из кабинки как ошпаренная.

– Нам пора в обратный путь, – сказала Крисси. – Зайдем на пост дежурного, прихватим с собой пару бутылок воды в дорогу.

В этом домике размещалась не только билетная касса, но и сувенирная лавка. Мы подошли к прилавку, чтобы расплатиться за воду.

– Вы можете на время оставить мне эту фотографию, мисс? – спросил у меня мужчина. – Хочу показать ее кое-кому из тех, кто постарше. Завтра вечером здесь будет проводиться ежемесячное собрание старейшин. Может, кто-нибудь из стариков опознает мальчонку, запечатленного рядом с Наматжирой. Самому старому члену нашей общины уже девяносто шесть, но память – дай бог каждому! Острая, как у молодого.

– Я… – Я глянула на Крисси в некотором смятении. – Получается, что нам снова надо будет ехать сюда, чтобы забрать эту фотографию?

– Я буду в городе в субботу. Мне не составит труда привезти вам снимок. Только оставьте номер своего мобильника и укажите, где вы остановились.

– Ладно! – согласилась я, увидев, что Крисси подбадривающе кивнула мне головой. Я вручила мужчине фотографию, а на листочке бумаги нацарапала номер своего телефона и адрес, по которому меня можно будет разыскать в Алиса-Спрингс.

– Не волнуйтесь, милая, – приободрил меня мужчина, улыбаясь. – Обещаю сохранить вашу фотографию в целости и сохранности.

– Спасибо.

– Счастливого пути, – крикнул он нам вдогонку.

– Ну, как тебе Хермансберг? – поинтересовалась у меня Крисси, когда мы выехали на автостраду и покатили вперед по широкой пустынной дороге, возвращаясь в цивилизацию.

– Что ты имеешь в виду? – ответила я вопросом на вопрос.

– Ну, ничего не щелкнуло у тебя внутри? Вдруг интуиция подсказывает тебе, что ты тоже родом из Хермансберга?

– Знаешь, Крисси, я даже не уверена в том, что у меня вообще есть эта самая интуиция.

– Есть, еще как есть, Си! У нас у всех есть интуиция. Просто тебе нужно больше доверять своей интуиции и чаще прислушиваться к ней.

Уже на подъезде к Алиса-Спрингс солнце устроило нам просто грандиозное прощальное шоу. Склоняясь за края хребтов Мак Доннелл, оно, расколовшись на тысячи крохотных лучиков, облило своим светом красную пустыню внизу.

– Останови машину! – вдруг приказала я Крисси.

Крисси опять лихо нажала на тормоза и остановила машину на обочине дороги.

– Извини, но я хочу сфотографировать этот закат.

– Не надо извинений, Си. Ступай, фотографируй.

Я схватила фотоаппарат, выскочила из машины и перебежала на противоположную сторону дороги.

– Боже мой! Какое великолепие! – воскликнула я, щелкая затвором. И вдруг почувствовала, как кончики моих пальцев начало слегка покалывать. Верный сигнал, который всегда подавало мне тело, когда у меня возникала потребность или желание что-то нарисовать. Поразительно! Такого со мной не было уже много месяцев.

– У тебя такой счастливый вид, – коротко прокомментировала Крисси, когда я снова забралась в машину.

– Я действительно счастлива. Очень! – ответила я.

Но главное – так оно и было на самом деле.

На следующее утро я проснулась, как только услышала, что Крисси уже на цыпочках ходит по комнате. Обычно, проснувшись в такую рань, я через некоторое время снова погружаюсь в дрему, но сегодня что-то толкало меня из постели, какое-то странное, непонятное предчувствие, ожидание чего-то волшебного.

– Прости, что разбудила. Я как раз собиралась пойти позавтракать.

– Все в порядке. Я тоже пойду с тобой.

За чашкой крепкого кофе и яичницей с беконом плюс фрукты, которые для меня всегда словно бальзам на душу, мы с Крисси обсудили наши планы на грядущий день. Крисси предложила отправиться в художественный центр Аралуен, где развернута постоянная экспозиция картин Наматжиры. Но у меня возникла другая идея. Потому что я наконец поняла, что именно подняло меня с постели в такую несусветную рань.

– Видишь ли, – начала я не очень уверенно. – Дело в том, что вчера по пути домой я пережила пару минут того, что называется вдохновением. Вот я и подумала. А не можешь ли ты снова отвезти меня на то самое место, где я фотографировала закат? Мне хотелось бы запечатлеть это место на холсте.

Лицо Крисси мгновенно просияло.

– Фантастика! Потрясающая новость! Конечно, я готова отвезти тебя туда хоть сейчас.

– Спасибо. Но для начала мне нужны краски, бумага…

– О, здесь этого добра полно. – Крисси кивнула в сторону окна, указывая на улицу, на которой расположилось множество арт-галерей. – Сейчас заглянем в одну из этих галерей и спросим, где они покупают все принадлежности для рисования.

После завтрака мы подались на улицу и зашли в первую же галерею, встреченную на пути. Крисси поинтересовалась у дежурной на входе, где можно раздобыть для меня бумагу и краски, добавив при этом, что я студентка. Учусь в Королевском колледже живописи в Лондоне.

– Хотите остаться здесь, чтобы порисовать? – Женщина указала на большую комнату, примыкающую к выставочному залу. Несколько художников из аборигенов были заняты там сейчас своей работой: кто-то рисовал, сидя за столом, а кто-то и прямо на полу. Свет широкими потоками вливался в помещение через многочисленные окна. Сбоку располагалась крохотная кухонька, в которой кто-то заваривал себе кофе. В целом смотрелось все очень уютно. Не сравнить с казенной атмосферой, которая царила в нашей студенческой мастерской в бытность мою в академии.

– Нет, она хочет податься на природу, в буш. Я так говорю, Си? – Крисси незаметно подмигнула мне. – Ее, между прочим, зовут Келено, – добавила она на всякий случай.

– Хорошо. – Женщина приветливо улыбнулась. – У меня есть кое-какие краски и холсты. Или она предпочитает работать с акварелью? – обратилась она к Крисси через мою голову, так, словно они обсуждали, что им делать с четырехлетним ребенком и чем его можно занять.

– Я работаю и с масляными красками, и с акварелью, – вмешалась я в их беседу. – Но сегодня мне хочется поработать именно с акварелью.

– Ладно! Пойду взгляну, что у меня есть.

Женщина вышла из-за прилавка, и я увидела ее довольно объемный живот, который не скрывал даже свободный фасон желтого платья-кафтана. Пока она отсутствовала, я прошлась по залу, разглядывая живописные полотна, выполненные в традиционной манере аборигенов.

Все стены были увешаны многочисленными изображениями созвездия Плеяды. Семь сестер красовались в самых разных видах: нарисованные точками, резкими мазками, какими-то причудливыми геометрическими формами, с помощью которых художники пытались воссоздать девушек и старца по имени Орион, который гонялся за сестрами, преследуя их по всему небу. Меня всегда удивляло, почему отец назвал меня в честь одной из звезд созвездия Плеяды, о котором повествовалось в красивом древнегреческом мифе. В конце концов, все эти звезды отстоят от нас, землян, на многие и многие миллионы световых лет. Но сегодня, разглядывая все эти полотна, я вдруг ощутила себя какой-то особенной, будто мне есть чем гордиться. Получается, что я тоже как бы часть этого созвездия и у меня с ним особая связь. А здесь, в Алиса-Спрингс, я и вовсе почувствовала, будто переступила порог Верховного храма.

А еще меня приятно согревала мысль о том, что я сейчас нахожусь среди художников, которые, готова побиться об заклад на свои шикарные апартаменты на берегу Темзы, никогда не посещали никаких художественных школ и колледжей. Что вовсе не мешает им заниматься живописью: они рисуют так, как чувствуют. И при этом, судя по всему, неплохо зарабатывают на своем ремесле, если учесть, сколько туристов изо дня в день топчется в галерее, наблюдая за тем, как они работают.

– Вот все, что нашла для вас, Келено, – промолвила мне женщина, вручая старую банку с акварельными красками, пару потертых кисточек, небольшой кусок липкой ленты, лист ватмана и холст, натянутый на деревянный подрамник.

– Она – блистательный художник, – снова принялась рекламировать меня Крисси, не успела я даже рта раскрыть, словно она какой-нибудь мой агент. – Вам нужно будет обязательно взглянуть на ее работы.

Несмотря на пот, обильно струящийся по лицу, я густо покраснела.

– Сколько с меня причитается за все это? – Я кивнула на бумагу и краски.

– Предлагаю вам сделку. Вы приносите мне свой рисунок, и если он действительно стоящий, то я тут же включаю его в экспозицию. Выставляю в галерее. А прибыль от реализации картины поделим пополам. Меня зовут Миррин. Я управляю этой галереей от имени своего хозяина.

– Вот как? Интересное предложение, но…

– Большое вам спасибо, Миррин. Тысячу благодарностей! – снова перебила меня Крисси. – Мы так и сделаем. Правда, Си?

– Я… Да. Спасибо.

Выйдя на улицу, я тут же набросилась на Крисси:

– Ради всех святых, Крисси, что ты там несла? Ты же не видела ни единой моей картины! К тому же с акварелью у меня всегда не очень клеилось. Просто захотелось сегодня немного поэкспериментировать, и только. Так, исключительно ради забавы… И потом…

– Заткнись, Си! Я прекрасно знаю, что ты – уже состоявшийся художник. Отличный художник! Я это сердцем чувствую. – Крисси энергично похлопала себя по груди. – Тебе просто не хватает уверенности в своих силах. Вот я и решила поддержать тебя.

– Но эта женщина, – заговорила я, тяжело дыша от жары и охватившего меня возбуждения. – Она же будет ждать, что я принесу ей что-то стоящее. И…

– Послушай! Ну, даже если у тебя случится прокол… что из того? Мы просто покажем ей твои рисунки и рассчитаемся за бумагу и краски. Но я знаю. Я уверена в том, что никакого прокола не будет. У тебя все получится как надо, Си.

После того как мы выехали за пределы города, Крисси решила устроить мне еще одну лекцию. Рассказать, как именно Наматжира совершенствовал свое искусство.

– Вчера ты выразила удивление по поводу того, что он рисовал пейзажи. Поскольку большинство художников-аборигенов, как известно, предпочитают рисовать такие почти абстрактные полотна, используя всякие символы для того, чтобы рассказать зрителям легенды, связанные с нашей древней историей.

– Меня это и правда удивило, – согласилась я с Крисси.

– Однако если присмотреться к картинам Наматжиры внимательнее, то, по сути, он делает то же самое, что и его собратья по кисти. Просто его полотна другие по форме. Я потом покажу тебе наглядно, что именно я имею в виду. Ну вот, к примеру, взять эти эвкалипты из его акварели, похожие на деревья-призраки. А ведь он изображает не просто дерево. Каждый отдельный эвкалипт – это своего рода символ. Его полотна буквально пронизаны символизмом. В своих пейзажах он тоже повествует о древних легендах нашей земли. Понимаешь?

– Думаю, да.

– Он пытается очеловечить природу, придать ей человеческий облик. Вглядись в изображение, и ты увидишь, что сучки на кустах акации – это глаза человека. А в одном из его пейзажей все-все-все: небо, горы, деревья – все как бы перемешано, все сдвинуто, все как бы погружено в некий сон, но вдруг из этого хаоса проступает фигура женщины, лежащей на земле.

– Ух ты! – невольно издала я восхищенный возглас, попытавшись представить себе эту картину. – Послушай, Крисси, а ты не думала, как пустить в дело свои столь обширные познания в области искусства?

– А что ты предлагаешь? Поучаствовать в какой-нибудь викторине типа «Австралийские художники ХХ столетия»? Как-никак, а это – моя излюбленная тематика.

– Нет, я имею в виду профессионально заняться искусствоведением.

– Да ты, наверное, шутишь, Сиси. Те люди, которые числятся в рядах профессиональных искусствоведов, долгие годы учились и пополняли свой багаж знаний, чтобы стать кураторами всяких выставок или агентами. Кто со мной захочет разговаривать серьезно?

– Я захочу. Вот ты только что прочитала мне захватывающе интересную лекцию. И потом, та женщина в галерее. Не скажешь по ней, что она уж сильно обременена научными степенями и званиями в области искусства. И, тем не менее, руководит арт-галереей и, судя по всему, неплохо справляется со своей работой.

– Может, ты и права. Ну вот, приехали! Где ты хочешь расположиться?

Крисси помогла мне расстелить одеяло и разложить подушки, которые мы тайком вынесли из своего номера. Мы устроились в тени эвкалипта, уселись, выпили немного воды.

– Пойду пока, поброжу немного вокруг, – сказала Крисси. – Оставляю тебя одну. Не возражаешь?

– Нет. Спасибо. – В отличие от тех художников, которых я видела сегодня утром в галерее, лично я не привыкла работать на публике. Рисовать под пристальным взором постороннего человека – это точно не мое. Я уселась, скрестив ноги, приклеила лист ватмана к подрамнику с помощью клейкой ленты. И невольно почувствовала, как внутри нарастает паника. Так со мной случалось все последние месяцы, стоило взять в руки кисть.

Я закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Горячий воздух слабо пах мятой, напоминая своим ароматом успокоительную медицинскую настойку. Наверняка это запах эвкалипта, в тени которого я сидела, опершись на его ствол. Я подумала, так кто же я на самом деле? Дочь Па Солта? Одна из Семи сестер? Представила себе на мгновение, как я прилетела на землю, опустившись с небес, и, покинув своды пещеры, вышла наружу. И перед моими глазами предстал величественный, неповторимый по своей красоте пейзаж, где все залито солнцем…

Я открыла глаза, опустила кисть в бутылочку с водой, смешала воедино несколько красок и начала рисовать.

– Ну, как у тебя дела?

Я подпрыгнула от неожиданности, едва не расплескав грязную от красок воду в бутылочке на свой рисунок.

– Прости, Си, что побеспокоила. Судя по твоему лицу, ты полностью отрешилась от всего и с головой ушла в мир собственных фантазий. Я права? – повинилась передо мной Крисси и, наклонившись, поправила бутылочку, чтобы она не опрокинулась ненароком. – Не проголодалась еще? Ты ведь рисуешь уже добрых два часа, если не больше.

– Неужели? – спросила я полусонным голосом, будто только что очнулась от глубокого сна.

– Да. Я, наверное, уже минут сорок проторчала в машине. Включила кондиционер на полную мощь и спасалась от жары. Я принесла тебе бутылку холодной воды. – Крисси протянула мне бутылку. Я с жадностью набросилась на воду, все еще не в силах стряхнуть с себя состояние странной потерянности. Где я? Что я? – Ну что? – Крисси бросила на меня озадаченный взгляд.

– Что «что»?

– Я имею в виду, как пошло?

– Э-э…

Я замялась, не зная, что сказать. Я действительно понятия не имела, как оно пошло. Я глянула на лист ватмана, лежавший у меня на коленях, и, к своему немалому изумлению, обнаружила, что каким-то непонятным, таинственным образом на нем возник уже полностью законченный рисунок.

– Ух ты, Си! – Крисси глянула через мое плечо, я не успела остановить ее. – Это же просто… ух! О боже! – Она радостно всплеснула руками. – Я знала! Я с самого начала знала! Великолепно! Особенно если учесть, что в твоем распоряжении была всего лишь какая-то полузасохшая баночка со старыми акварельными красками.

– Ну, я бы не стала так уж нахваливать, – осторожно заметила я, внимательно разглядывая пейзаж. – Горы Мак Доннелл в перспективе изображены не совсем точно. Что-то тут ускользает. И цвет неба какой-то мутно-голубой получился. Наверное, просто нужно было поменять воду, налить в бутылку чистой воды.

Однако при всем том, разглядывая свой рисунок, я была вынуждена признать: это, несомненно, лучшая из всех моих акварелей.

– А это пещера? – Крисси опустилась на одеяло рядом со мной. – Такое впечатление, что на входе в нее маячит фигура какого-то человека.

Я пригляделась к своему рисунку внимательнее и поняла, что Крисси права. Разглядела какое-то расплывчатое белое облако, похожее на тонкую струйку дыма из трубы.

– Да, ты права, – согласилась я с ней, хотя, убей меня бог, не помню, как я все это рисовала.

– А вот эти два сучковатых выступа на коре эвкалипта, они похожи на два глаза, которые незаметно наблюдают за фигурой. Си! Какая же ты молодец! Приехала и сделала! – Крисси крепко обхватила меня и сжала в своих объятиях.

– Ты так думаешь? Но я и сама не понимаю, как я это сделала.

– А вот это не имеет никакого значения. Главное, что у тебя получилось.

– Но для меня это имеет значение, особенно если я снова захочу заняться живописью. Нет, все же эта акварель далеко не безупречна. – Со мной, кстати, всегда так. Как только посторонние начинают меня хвалить, я тут же начинаю разглядывать выполненную работу критическим оком и, естественно, сразу же обнаруживаю в ней кучу недостатков. – Вот, взгляни сама! Ветки на эвкалипте расположены не вполне симметрично, листья на дереве покрыты какими-то грязными пятнами… И цвет зелени не тот. И…

– Отдай! – Крисси схватила рисунок с моих колен, словно испугавшись, что я, чего доброго, возьму и разорву его на клочки. – Я знаю, художники всегда самые суровые критики своих работ. Но позволь заметить, что это зрителю судить о том, что хорошо и что плохо. А я в данный момент выступаю в роли зрителя. К тому же, как ты уже изволила понять, в душе я настоящий специалист и знаток искусства. Особенно когда речь идет о таких рисунках, как твой. Говорю тебе еще раз. То, что ты нарисовала, это великолепно. По-настоящему большая работа мастера. Хочу сфотографировать ее на память. Ты взяла с собой фотоаппарат?

– Да, он у меня в машине.

Мы несколько раз сфотографировали акварель, потом сложили все свои пожитки и направились обратно в город. Всю дорогу до Алиса-Спрингс Крисси рассуждала о моей акварели. И не просто рассуждала, а анализировала ее до мельчайших подробностей. Можно сказать, разбирала по косточкам.

– Самое удивительное, – вещала Крисси, – что ты позаимствовала манеру письма Наматжиры, но она у тебя приобрела свои индивидуальные особенности. Вот эта тонкая струйка то ли дыма, то ли чего еще, выходящая из пещеры, глаза, спрятанные на дереве, которые словно наблюдают за всем происходящим, шесть облаков, плывущих высоко в небе…

– Знаешь, перед тем как приступить к работе, я вспомнила ту легенду о Семи сестрах, которую рассказывала нам твоя бабушка, – призналась я.

– Я это сразу поняла! – воскликнула Крисси. – Но просто не хотела тебе говорить до тех пор, пока ты сама не скажешь. Ты, как и Наматжира, умудрилась внести в свой дивный пейзаж второй слой. Но сделала это по-своему, Си. Он использовал символы, а ты воспользовалась легендой. Это божественно! Я в полном восторге. У меня нет слов!

Я сидела рядом с Крисси, переполняемая самыми противоположными чувствами. С одной стороны, мне льстили ее восторги, но с другой – мне хотелось, ну или почти хотелось, чтобы она заткнулась. Я понимала, Крисси совершенно искренне хочет помочь и поддержать меня, но внутренний голос цинично нашептывал мне, что, несмотря на все свои обширные познания, которыми, судя по всему, моя подруга располагает по творчеству Наматжиры, она все же не является профессиональным экспертом-искусствоведом. И потом, еще такой вопрос. Предположим, в этой акварели действительно есть что-то обещающее… Но смогу ли я повторить свой успех снова?

Крисси припарковала машину на главной улице города. Мы завернули в кафе, то самое, где я впервые отведала мясо кенгуру. Я заказала нам бургеры, продолжая между делом слушать восторженный треп Крисси.

– Тебе нужно обязательно научиться водить машину. Потому что, думаю, тебе нужно будет снова съездить туда. А я уже завтра утром улетаю в Брум. – Глаза у нее помрачнели. – Не хочу, конечно. Но что делать? Мне понравилась Алиса. А ведь многие рассказывали всякие ужастики о том, какие существуют трения между нами, аборигенами, и белым населением города. Да, наверное, в чем-то все эти люди правы. Но в том, что касается искусства в Алиса-Спрингс, оно здесь великолепно. А ведь мы еще даже не взглянули на Папунуа.

– А что это такое?

– Еще одна живописная школа, точнее, направление в живописи, появившееся уже после смерти Наматжиры. Чем-то напоминает полотна, выполненные в стиле пуантилизма, которые ты видела в арт-галерее.

Я постаралась сдержать зевок, но, при всем своем желании, так и не смогла. Не понимаю, почему я чувствую себя такой безмерно уставшей.

– Послушай, почему бы тебе не вернуться сейчас в гостиницу и не прикорнуть? – предложила мне Крисси.

– Пожалуй, ты права, – согласилась я сонным голосом. У меня не было даже сил возражать ей. – А ты тоже со мной?

– Нет. Пойду еще раз загляну в Центр искусства Аралуен. Полюбуюсь там полотнами Наматжиры.

– Ладно! – Я поднялась из-за стола, выложив необходимую сумму за обед на двоих. – Тогда до встречи на нашем ранчо.

Я проснулась через пару часов и тут же рывком села на постели.

«А где моя акварель?» Это была моя первая мысль после того, как я согнала с себя сонное оцепенение. Я стала лихорадочно вспоминать и поняла, что, скорее всего, мы оставили рисунок в багажнике машины, когда отправились в кафе обедать.

А машину нужно вернуть на стоянку ровно в шесть часов вечера…

– Черт! – выругалась я, глянув на часы, на которых было уже почти половина восьмого. Что, если Крисси тоже забыла про эту акварель? Я быстро натянула на ноги свои бутсы и поспешила по лестнице вниз. Конечно, лифтом было бы быстрее, но нетерпение подгоняло меня, и я не стала ждать те пару секунд, пока лифт поднимется на наш этаж. Внизу я ринулась к стойке ресепшн и через стеклянную дверь увидела Крисси. Она сидела на диване в небольшой гостиной для постояльцев отеля и читала какую-то книгу про Наматжиру. Я рывком отворила дверь и бросилась к ней, охваченная паникой. Рядом с Крисси я не увидела своего рисунка.

– Ну что, Спящая красавица? Проснулась наконец? – Крисси оторвалась от чтения и взглянула на меня, добродушно улыбаясь. Но при виде моего расстроенного лица улыбка тотчас же сбежала с ее уст. – Что стряслось?

– Акварель, – выдохнула я. – Где она? Мы ведь положили ее в багажник. Помнишь? А машину нужно было вернуть к шести. Сейчас же половина восьмого и…

– Перестань себя накручивать, Си! Как ты могла подумать, что я забуду про твою картину?

– Хорошо! И где она? – спросила я воинственным тоном, подбоченясь. Кажется, я впервые поняла, как много эта акварель значит для меня. И не столь уж важно, великолепная ли она, как о том вещала Крисси, или полная ерунда. Скорее всего, где-то посередине между этими двумя крайностями. Но не это сейчас важно. Важно другое: ведь, по сути, акварель стала для меня новым началом.

– Не волнуйся. Твоя картина цела и в полной безопасности. Честное слово!

– Где она?

– Говорю же тебе, с ней все в порядке! – воскликнула Крисси, поднимаясь с дивана и сверкнув на меня сердитым взглядом. – Кажется, у тебя проблемы по части доверия к людям. Я права? Пойду прогуляюсь немного.

– Ладно! Прости! Но все же скажи, где она?

Крисси молча повернулась ко мне спиной и вышла из гостиной. Какое-то время я мялась в нерешительности, а потом ноги сами понесли меня вслед за ней. Но я опоздала. Крисси уже успела покинуть фойе. Я выскочила на улицу и огляделась по сторонам. Крисси исчезла. Словно сквозь землю провалилась.

Я вернулась в номер и улеглась на кровать. Сердце колотилось в груди, отбивая барабанную дробь. Наконец я постаралась взять себя в руки и немного успокоилась. Стала корить себя за чересчур болезненную реакцию на пропажу акварели. Но, с другой стороны, что это за игры такие в молчанку? Почему не ответить на мой вопрос прямо? Не сказать, куда именно она дела акварель? Ведь для меня этот рисунок стал своеобразным сигналом о том, что ко мне снова возвращается то, что я уже считала навсегда утраченным. Нечто мое, что принадлежит только мне. И это «нечто» никто не имеет права забирать у меня. Только я сама.

И вот получается, что и в переносном, и в прямом смысле этого слова картина уплыла от меня. А я страстно хочу вернуть ее себе. Пока она не будет рядом со мной, я не успокоюсь. Потому что она будет «в целости и сохранности», как о том сказала Крисси, только рядом со мной. Неужели она этого не понимает? Я долго мылась под горячим душем, чтобы прогнать прочь свои невеселые мысли. Потом снова улеглась на постель и стала ждать возвращения Крисси.

– Привет, – поздоровалась она, появившись в номере часа через два. Она открыла дверь своим ключом и швырнула его на столик.

– Привет, – сдержанно ответила я и стала молча наблюдать за тем, как Крисси, усевшись на кровать, расстегнула ботинки, потом стянула с себя джинсы и начала отстегивать протез на правой ноге. Крисси продолжала упорно молчать. Такой своеобразный молчаливый протест. Обычно и Стар поступала точно так же, когда я говорила или делала что-то не то. Я откинулась на спину и закрыла глаза.

– Ты слышала, что я сказала тебе, когда уходила на прогулку? – прервала наконец Крисси затянувшееся молчание.

– Слышала. Возможно, я и дура. И дислексией страдаю. Но я пока не глухая, – ответила я, не открывая глаз.

– Боже мой! – Крисси издала долгий раздраженный вздох. Я услышала, как она пробирается к ванной комнате, лавируя среди мебели. Но вот за ней захлопнулась дверь, следом послышался шум воды.

Ненавижу такие моменты, когда все вокруг знают, что я сделала не так. Все, за исключением меня. Будто я какой-то пришелец, свалившийся с неба, а потому не знаю правил, по которым ведутся такие игры на Земле. Скажу честно, это сильно напрягает. И раздражает. От былой эйфории, в которой я пребывала днем, не осталось и следа. Напротив, сейчас я чувствовала себя хуже некуда.

Но вот Крисси вышла из ванной. Потом под ней скрипнула кровать.

– Свет выключать? – холодно спросила у меня Крисси. – Или пусть горит, пока ты не разденешься?