Трусливый ястреб Мейсон Роберт

Эпилог. Что же было дальше?

Наземная война во Вьетнаме принимает новый оборот. Войска США и Вьетнама все чаще вступают в прямые вооруженные конфликты. В сложившейся ситуации невозможно предположить, как далеко зайдет это опасное противостояние.

U.S. News & World Report, 15 августа 1966 г.

– Вот я и дома.

Пейшнс бросилась ко мне. Она плакала. Джек неуверенно шагал через парковку на автобусной станции, держа за руку мою сестру. Он выглядел растерянным: половину его жизни я провел вдали от него.

– Я думала, ты никогда не вернешься, – сказала Пейшнс.

Мы провели нашу первую неделю в квартире возле пляжа, которую снял для нас мой отец. Мы постоянно торчали на пляже, что мне очень нравилось. По ночам приходилось нелегко. Я постоянно просыпался, подскакивая на три фута над кроватью, пугая Пейшнс. Меня упорно преследовали разные сны, но не они были причиной пробуждений.

В Форт-Уолтерсе, Техас, я начал обучение на пилота-инструктора. Как раз в этот период моя сестра пригласила меня на свою свадьбу. Она хотела, чтобы я пришел в военной форме.

– Не думаю, что людям понравится человек в форме, Сьюзан.

– Тебе так идет синий парадный костюм. И я горжусь тобой.

– Ладно.

Я прилетел в Форт-Майерс на свадьбу. Я надел форму и нацепил серебряные крылья вместе с горстью орденских планок. Вроде неплохо. Во время церемонии, когда я вошел в зал, я услышал смех. Незнакомый мне мужчина громко спросил:

– Эй, а где флаг потерял?

Я покраснел от злости. Вокруг повисла тишина, люди смотрели на меня. Сьюзан застыла в ужасе. Драка на ее свадьбе? Нет, никакой драки. Единственная драка шла у меня в голове, не заканчиваясь. Конечно, нужно было подойти и вырубить его. Увы, машину времени еще не изобрели. Я успокаивал себя мыслью, что, если бы он знал меня, он бы так не сказал.

Я крайне ответственно подошел к работе пилота-инструктора. Она давала мне возможность отсеивать потенциальных Ступи Стоддардов. На протяжении двухмесячного цикла обучения, который проводила со мной каждая группа из четырех студентов, я учил их всяким штукам, не входящим в учебную программу. Училище было заинтересовано в том, чтобы выпускать как можно больше народу. Я был заинтересован в том, чтобы этот народ умел выживать. К примеру, в училище запретили имитировать вынужденные посадки на землю. Вместо этого инструктору было приказано забирать управление вертолетом и прерывать посадку, не давая машине удариться о землю. Я считал, что скольжение по земле и выход из авторотации были ключевыми навыками, поэтому я заставлял каждого курсанта выполнять их.

У пилотов-инструкторов был неполный рабочий день. Смены менялись каждую неделю таким образом, что на одной неделе приходилось летать по утрам, а на другой по вечерам. В свободное время я изучал фотографию. Я научился печатать фотографии и увеличил некоторые снимки из Вьетнама. (С одним из этих снимков я выиграл конкурс армейской фотографии.) Но затем сорвал все напечатанные изображения со стены. Я хотел выразить свои чувства насчет войны, но мои снимки не могли их передать. Я стал фотографировать по всему центральному Техасу, снимая в основном заброшенные фермы, и мое мастерство начало расти вместе с опытом.

Тех немногих инструкторов, которые умели летать на «Хиллере Н-23», выбрали для смежного обучения полетам на новых тренировочных вертолетах «Хьюз ТН-55А». Когда я получил нужную квалификацию на этих тренировочных моделях, стал резервным пилотом-инструктором в дополнение к своей обычной нагрузке. Спрос на новых пилотов рос с каждым месяцем.

Новые тренировочные вертолеты падали, убивая пилотов-ветеранов и их курсантов. Машины каждый раз находили в одном и том же положении – нос воткнут в землю, в кабине месиво. Каждую неделю гибли один или два пилота вместе с курсантами. Спустя два месяца таких полетов один пилот-инструктор успел выйти на связь во время падения. Он сообщил, что вертолет затянуло в режим имитации вынужденной посадки и управление не давало выйти из пике. Затем он погиб. Было установлено, что машина начинала капотировать и уходить в пике, когда ручку управления задвигали вперед при отсутствии мощности. Как только ручка оказывалась в таком положении, тянуть обратно ее было бесполезно.

Летчики-испытатели «Хьюза» обнаружили, что машину можно спасти, если задвинуть ручку управления еще дальше (а не обратно, как это машинально делали пилоты) и если внизу была тысяча футов воздушного пространства для выхода из пике. На учебных полигонах мы летали на высоте пятьсот футов.

Нам было приказано объяснить всем курсантам причину падения и обучить их опасному выходу из ситуации. Мне показали весь процесс пару раз, но я не понимал, как курсанты смогут проникнуться тонкостью этого маневра, особенно если учесть, что основной их задачей было поднять вертолет в воздух и приземлиться единым целым. Я посчитал, что наглядной демонстрации эффекта падения и крепко зафиксированной ручки управления будет достаточно.

Четыре курсанта летали со мной на протяжении двухмесячного учебного цикла, после чего им на смену приходило четверо новых. Им безмерно нравилось в летном училище. Как и мне. Я летал постоянно и начал узнавать каждый уголок бесчисленных тренировочных полей, которые армия арендовала у местных фермеров. Несмотря на такую обширную территорию для обучения, полторы тысячи вертолетов, ежедневно кружащих в небе, превращали полеты в крайне опасное дело. Столкновения в воздухе, особенно с участием двух курсантов, летающих в одиночку, стали привычным явлением.

Как-то раз я решил проверить курсанта и вырубил мощность, находясь возле травянистой площадки, которую мы использовали для отработки вынужденных посадок. Курсант отреагировал вовремя, он сбросил шаг, выровнял воздушную скорость и направил машину к площадке. У него отлично получалось. Однако на ту же самую площадку в тот же самый момент начал авторотировать еще один вертолет, без нашего ведома. Я заметил тень над нами, пока мы опускались к земле. Он снижался быстрее нас. Когда его полозья приблизились к нашим лопастям, я понял, что нам никуда не деться. Если бы я дернул диском винта, наши лопасти ударили бы по его полозьям. Мы и так снижались на максимальной скорости. В самый последний момент соседний вертолет увидел нас и резко дернулся в сторону. По моим расчетам, мы разминулись с ним всего на дюйм. Но критические ситуации во время обучения были все же далеки от того, что продолжало меня тревожить по ночам.

– Каждое утро приезжает грузовик. Мне приходится открывать его кузов. Я знаю, что внутри, но я все равно подхожу к кузову, – рассказывал я. – Каждый раз одно и то же. Водитель сдает задом к двери и спрашивает: «Сколько возьмешь?» Он показывает на кузов с младенцами. С мертвыми младенцами. От их вида у меня всегда подкатывает ком к горлу. Они выглядят как мертвые, но потом я замечаю, как один за другим начинают мне подмигивать.

Я замолчал.

– Что происходит дальше? – Док Райан стряхнул пепел на свой стол.

– Дальше я всегда отвечаю: «Двести фунтов, Джейк». Я смеюсь, когда говорю это. Джек берет вилы, вонзает их в кучу и бросает пару трупиков на большие весы. «Почти по десять фунтов каждый», – говорит он. Я мысленно кричу, умоляю его остановиться, говорю, что младенцы еще живы, но Джейк продолжает нагружать весы. Каждый наколотый на вилы младенец извивается, как червяк, но Джейк этого не замечает.

– А потом?

– Потом я просыпаюсь.

– И что, по-вашему, это означает?

– Я надеялся, что вы мне объясните.

– Меня больше интересует ваше мнение.

– Не знаю.

– Что ж, у нас все равно вышло время. Подумайте об этом. Через неделю, в то же время?

– Идет.

Доктор Райан, капитан Райан, проводил меня до двери.

– Транки помогают?

– Помогают заснуть, но я не могу летать на них.

– Нужно еще время, – сказал он. – Скоро все пройдет.

Я был отстранен. Посещение дока Райана каждую неделю входило в мой новый график. Это был второй раз, когда меня отстранили от полетов в Уолтерсе.

Первый раз произошел, когда я летел с одним из своих лучших курсантов, садился на главном аэродроме. После тренировочных полетов к аэродрому стягивались сотни вертолетов. Как правило, в этом заторе машиной управлял инструктор, в особенности над стоянкой, где лопасти соседних вертолетов мешали парить. Направившись в парении к нашему месту, я почувствовал, что машину несет назад. Я задвинул ручку управления вперед и понял, что назад несет не машину. Назад несло меня. Я вжал кнопку внутренней связи. Курсант моментально принял управление, подумав, что я устраиваю ему очередную неожиданную проверку. Он сманеврировал на наше место, приземлился и заглушил машину. Пока он все это проделывал, я боролся с головокружением. На послеполетном инструктаже я похвалил курсанта за посадку и поставил ему две пятерки. Затем я отправился прямиком к авиационному врачу. Он не обнаружил никаких физических отклонений, но отстранил меня от полетов на месяц.

Быть отстраненным пилотом среди летающих пилотов – сущая пытка. Я работал в диспетчерском пункте, вел записи и водил грузовики до промежуточных аэродромов, выполнял задачи, которые обычно возлагаются на рядовых первого класса.

Кошмары продолжались весь месяц, а мои ночные пробуждения стали еще хуже. Находясь в собственном доме, я коротал ночи в одиночестве. Когда Пейшнс и Джек засыпали, я украдкой выходил из комнаты и читал, клеил модели самолетов, занимался чем угодно, лишь бы заснуть. Как правило, я укладывался спать в четыре-пять утра.

Я пришел к выводу, что без полетов ситуация будет становиться только хуже. Психологический шок, вызванный отстранением, разжигал проблему. Во время следующего посещения врача я сообщил ему, что все в порядке. Я отлично себя чувствую. Сплю как бревно. Когда можно вернуться к полетам? Он сказал, что если через неделю все будет так же хорошо, он вернет меня в обойму. И он вернул.

Я снова начал обучать других летному делу. Я показывал курсантам, как садиться в тесных местах и как из них выбираться, как взлетать, когда не можешь парить, как летать строем и даже как авторотировать в ночных условиях. Лиз гордился бы мной.

В конце каждого учебного цикла курсанты, которых мы проводили сквозь огонь и воду, были так счастливы, что обычно преподносили своим инструкторам подарки. Самым стандартным подарком была бутылка виски. В то время я не употреблял алкоголь, поэтому мои подарки скапливались в домашнем серванте.

Днем все было хорошо, по ночам я попадал в ад. Прошел уже год с момента моего возвращения из Вьетнама. Сны до сих пор угнетали меня, а незримый страх продолжал выкидывать меня из кровати. Как-то раз, блуждая ночью по дому, я решил пропустить стаканчик. Три стаканчика спустя я нырнул в кровать и вырубился. Следующей ночью я повторил этот прием. Он сработал, но мне уже пришлось выпить несколько больше для достижения результата.

Отработав еще два учебных цикла, я снова стал страдать от головокружения. Я находился в маршрутном полете со студентом, когда мне показалось, что машину ведет назад.

Меня снова отстранили. На этот раз уже навсегда. Именно тогда я и начал посещать дока Райана.

Пока училище пыталось подыскать работу для нелетающего пилота, я две недели подряд проходил психологические тесты. Для одного из таких тестов мне пришлось отправиться в Форт-Сэм-Хьюстон на консультацию.

На парковке в Форт-Сэме я встретил Найвена, Старателя, который зацепился полозом за колючую проволоку над минным полем во Вьетнаме. Теперь он был майором.

– Ну, и как тебе твой крест за летные боевые заслуги?

– Какой крест?

– За вылет, когда мы сбросили те боеприпасы, помнишь? Сперва ты начал падать, но потом развернулся и все получилось.

– Ага, припоминаю.

– Ну вот, командир ворчунов тем же вечером представил нас к наградам. Я свою получил.

– Ни разу не слышал про это.

– Не пойму, – Найвен нахмурился. – Может быть, дело в том, что я был записан командиром экипажа?

– Вполне в их духе.

– Ну ты все равно проверь. Для карьеры не помешает.

– В этом уже нет смысла. Я увольняюсь из армии.

– Почему?

– Я отстранен. Без полетов армия быстро надоедает.

– За что тебя отстранили?

– Я псих.

Я прошел через вестибюль госпиталя. Форт-Сэм-Хьюстон – это военный ожоговый центр. Я увидел восемнадцатилетних мальчишек с обгоревшими лицами, поверх их жутких урезанных носов были натянуты ярко-розовые кожные трансплантаты. Сфотографируй кто этих многочисленных солдат с исковерканными и деформированными лицами, потерявшими всякие черты, глядишь, и война бы поскорее закончилась. А может, и нет.

Сложив результаты всех моих тестов, армия выдала мне новую медицинскую характеристику. Одно из предложений: «Авиатора не рекомендуется допускать к службе в зоне боевых действий». В период, когда армия направляла отслуживших пилотов обратно во Вьетнам, не дав им провести в Штатах и полугода, подобное отстранение от боевой службы считалось выигрышным лотерейным билетом.

Люди, знавшие меня, также знали, что я писал рассказы. Кто-то рассказал про это директору отдела по повышению квалификации преподавательского состава, и тот пригласил меня на собеседование. Он предложил мне писать лекции по наземному инструктажу и стать инструктором-методистом. Именно этим я и занимался в свои последние полгода службы.

На должности инструктора-методиста я учил прибывающих из Вьетнама пилотов основам эффективной подготовки курсантов. Я стоял на сцене, будто летчик-бестселлер, и раздавал экспертные советы о том, как стать таким, как я. Не можешь сам – учи других. Я был остроумен. Я был популярен. Я был латентным психом.

Мне уже требовалось полбутылки за ночь, чтобы заснуть. Хоть я и не имел возможности вернуться в бой, война продолжала доводить меня до бешенства. Я смотрел телевизор. Война стала еще ожесточенней, чем раньше. Соотношение потерь врага и наших потерь всегда было десять к одному, что говорило о нашей победе. Казалось, лишь единицы осознавали всю неправильность этой войны. Остальным людям опротивели военные новости, доносившиеся из каждого приемника. Люди не хотели останавливать войну, они хотели, чтобы она исчезла из их жизней.

Между тем пилотов начали отсылать обратно во Вьетнам, на второй срок службы.

Как-то вечером, в доме офицеров я встретил старого знакомого пилота. Он приехал в увольнительную из Вьетнама, чтобы навестить жену. Через неделю после этого мы прочитали о нем некролог в The Army Times. Пилоты читали некрологи и подсчитывали свои шансы на выживание во втором заходе. Про второй срок службы ходила такая шутка: «Если меня пошлют обратно, то в самолете придется расширить двери, чтобы я пролез туда с телеграфным столбом». Столь показную смелость проявляли все призывники. Либо едешь, либо заканчиваешь армейскую карьеру.

На протяжении полугода мы с Пейшнс посещали обязательный ежемесячный фуршет в доме офицеров. Пейшнс ненавидела армейский этикет. Каждый раз мы проходили мимо цепочки встречающих, пожимая руки новым высокопоставленным офицерам. Как-то раз она сообщила одному полковнику, что он круто выглядит в солнцезащитных очках. Рассвирепев, полковник сорвал очки. К счастью, я уже одной ногой был вне армии.

После одного из таких приемов я слонялся вокруг дома офицеров, выискивая старых друзей. Некоторые инструкторы в Уолтерсе были моими бывшими однокашниками или товарищами по Наму. Я услышал знакомый голос.

– Мэйсон, чтоб меня.

Мне показалось, что я узнал голос.

– Это я, Хоукинс!

– Ловелас Хоукинс?

– Именно.

Люди, стоявшие за моей спиной, разошлись, и на Хоукинса упал свет. Что с ним не так? Голос его, а вот лицо…

– Только прибыл, – сообщил Хоукинс.

– Как так? Я здесь уже полтора года.

Мне сразу бросилось в глаза, что у Хоукинса не было бровей. Как и ушей. Волосы были пересажены клочками. Деформированный нос блестел. Хоукинс? Главный красавчик всего курса?

– В госпитале валялся. Долго.

– Господи. Это ты. Какого черта случилось?

– Разбился и сгорел. Вырубился при падении. Кучу времени пролежал в огне без сознания.

– Повезло, что жив остался.

– Все так говорят, – его голос сорвался. – Так себе везение.

– Тебя скоро починят. Не волнуйся. Армейские врачи…

– Армейские врачи уже сделали все, что могли.

Мы с Пейшнс поехали на выходные в Новый Орлеан с друзьями. Предполагалось, что мы хорошо проведем время. Вместо этого у меня сдали нервы во время экскурсии по катакомбам. Я опустился на колени, ощущая смерть. Мне казалось, что я сейчас упаду на траву и умру. Катакомбы манили меня к себе.

Позже, когда мы добрались до бара, я выписал себе обезболивающее. Оно помогло. Выпивка придавала мне сил. В трезвом состоянии жизнь превращалась в бесконечную и бесцельную тревогу.