Империя вампиров Кристофф Джей

V. Сложно обрести

– Буря настигла нас, как удар молота, двумя дня позднее. С севера с воплем налетел ветер, снежные хлопья секли, будто ножи, и я отчасти надеялся, что Лахлунн и Эшлинг а Кинн успели найти теплое местечко, где преклонить голову, но вообще, конечно же, и сам боялся околеть.

Габриэль потянулся к бутылке, чтобы заново наполнить бокал, и взглянул на Жан-Франсуа.

– Ты хоть помнишь, каково это – мерзнуть, а, холоднокровка?

Вампир немного помолчал. На фарфоровом лбу у него залегла крохотная морщинка.

– Я так понимаю, это очередная твоя неудачная попытка сострить, Угодник? Возможно, тебе лучше держаться шуточек про проституток. С ними ты хотя бы на своем поле.

– Я говорю о настоящем холоде, – сказал Габриэль. – Не о том, что в могиле, а о том, что загоняет тебя в нее. Когда не гнутся онемевшие пальцы, когда обручальное кольцо – как ледышка, и больно дышать. Вот о каком холоде речь.

Историк склонил голову набок и погладил бледными пальцами эмблему Честейнов, процитировав девиз клана:

– Беды червей волков не заботят.

Габриэль сделал большой глоток вина.

– Не скучаешь?

– По чему? По тщетности построения жизни, которая однажды пойдет прахом?

– По мягкой подушке после тяжелого дня в трудах. По улыбке в глазах дочери, когда появляешься на пороге. По радости в объятиях возлюбленной.

– Возлюбленной, которая состарится и увянет, тогда как я останусь неизменным? – Жан-Франсуа изобразил холодную и слабую улыбку. – Если только я ее не убью, разумеется. Молиться Богу и ангелу Фортуне, чтобы возлюбленная восстала целой и прекрасной, а не гниющей мерзостью? Или чтобы вовсе осталась мертва? – Вампир покачал головой. – Любовь – блажь для смертных, Угодник.

– Похоже на слова умудренного опытом.

– Муки пустого желудка, или переполненного мочевого пузыря, или от холодного очага. – Историк взмахнул рукой; на глаза ему упал золотистый локон. – Плоть, Угодник. Это все слабости плоти, а меня ни одна смертная боль не трогает. Ни один грех плоти не сравнится с моментом, когда молодая и горячая кровь бархатисто и густо разливается во рту. Подлый вор, время, уже не явится за моей красотой. И когда храм твоего тела, де Леон, сгниет и станет добычей червей, когда твои ребра станут их стропилами, а чрево – бальной залой, я останусь точно таким, какой я сейчас. Я неизменен. Вечен. И ты еще спрашиваешь, скучаю ли я по былому?

Габриэль с улыбкой поднял бокал.

– Поверь, вампир, вечно не длится ничего.

– Мое терпение – точно. – Жан-Франсуа постучал пером по странице. – Буря.

– Буря. – Габриэль со вздохом потянулся.

Было холодно, как в одинокой постели. С каждым годом зимы становились все суровее, и оттепели не успевали сменять их. Но я засиделся на юге в Зюдхейме, где все еще теплилась весна, и вот теперь, ссутулившись в седле и пряча руки под мышками, скучал по теплу и уюту. Поэтому, когда Хлоя сказала мне, перекрикивая воющий ветер: «Габи, больше так нельзя!», я с облегчением выдохнул облачко пара.

– Знаю! – Я мотнул головой в сторону бледных холмов. – Кажется, Винфэл всего в нескольких милях к северо-западу отсюда! Можем срезать через проселок и будем там через несколько часов!

– Дорогу знаешь? – прокричал Беллами.

– Мы знаем!

Из-за ослепительного снега возникла Сирша, обернувшая лицо волчьей шкурой. Рядом с ней кралась Феба: брови и усы у нее заиндевели.

– Так ведите же нас, прекрасная мадемуазель! – ответил Беллами. – Куда бы ты ни ступила, всюду за тобой воспо…

– Бушетт, сука, молчи!

Сирша провела нас по прямой через заснеженную долину, и через несколько часов мы были в городе. В сердце долины лежало большое, серое, как и небо над ним, озеро. На берегу разместилась рыбацкая деревушка, окруженная, точно объятиями матери, острым частоколом. Однако, взглянув на поселение в подзорную трубу, я увидел, что кое-где стена проломлена, а несколько домов сгорело дотла. На город явно напали, и я готов был поспорить на свою кожаную флейту: я знал, кто именно.

– Есть движение? – прокричал Беллами.

Я покачал головой, прижав язык к заострившимся зубам.

– Нельзя оставаться на улице! – крикнул Диор. – Рафа замерзает!

Старик священник, голова и очки у которого покрылись изморозью, скрючился в седле.

– Д-должен п-признать, что еще н-несколько миль н-назад все, что у м-меня ниже п-пояса, утратило чувствительность.

Я кивнул.

– Едем!

Сквозь ветер и снег мы спустились к частоколу. Сложен он был на совесть: бревна тяжелые, усиленные железными скобами. Ворота все еще стояли, запертые, но само ограждение пробили мощными ударами: балки треснули, словно трухлявые. Феба первой скакнула в неровный пролом, я въехал следом, доставая Пьющую Пепел и присматриваясь к деревянным обломкам.

«К-какая пошлая демонстрация с-силы, – прозвучал ее голос. – Скорей всего, это Д-дивоки».

Я кивнул.

– И судя по силе, матерые – самое меньшее.

«Недавно п-порушили. Вряд ли высококровные т-тут задержались».

– Oui, но в могилу, которую они после себя оставили, могли вползти другие черви.

«Нам с-следует т-торопиться в Трюрбале. Атака запланирована на утро findi».

Я взглянул на эфес в виде посеребренной женщины и тихо, с жалостью произнес:

– Пью… осада Трюрбале была тринадцать лет назад…

– С кем это там болтаешь? – зло спросил Диор.

– С Пьющей Пепел! – перекрикивая ветер, подсказал ему Беллами и кивнул на мой меч. – У Черного Льва зачарованный клинок, Диор! Это магия из Легендарной эпохи! Пьющая Пепел говорит с владельцем, а некоторые легенды гласят, что она крадет душу всех, кого убивает, и убивая снова, поет их голосами. Другие утверждают, будто ей ведомо, как умрет всякий живущий на этой земле. И эти тайны она открывает всякому, кто ее держит!

Я вскинул брови, посмотрев на меч у себя в руке.

«Мне нравится н-новый шутник. Такой смешной, т-такой смешной».

– Идем! – Я указал на видневшуюся из-за крыш колокольню. – Укроемся в церкви!

По заснеженному бульвару мы проехали между плотно поставленными домами.

Буря так и неистовствовала, но дома хранили молчание. Винфэл походил даже не на городок, а на воспоминание о городке: двери висели на петлях, как сломанные челюсти, пыльные окна пятнала старая кровь.

Сказать по правде, он немного напоминал мне родной Лорсон…

– Так се придумка, Угодник, – прорычала Сирша.

Посмотрев вперед, я увидел собор на городской площади: опустошенный пламенем, уперший в небо сломанные стропила, точно ребра выпотрошенной грудины. Колокольня уцелела, но язык давно проржавел и отвалился, оставив сам колокол раскачиваться на суровом ветру.

Безмолвно.

Бессмысленно.

Рафа сидел в седле чуть живой, Хлоя и Диор отчаянно дрожали. Передохнуть на освященной земле нам не светило, зато хотя бы ждало укрытие сразу через площадь.

– В таверну!

Это было двухэтажное здание. На вывеске мужик в кожаном переднике тонул в кружке эля; ниже выцветшими буквами значилось: «Кузнец в ударе». Окна были заколочены, дверь крепко заперта, но хорошего удара ногой хватило бы…

– Стой! – крикнул Диор. – Если сорвать дверь с петель, какое это будет, на хер, укрытие?

Я поставил занесенную ногу на землю, а мальчишка метнулся мимо.

– У тебя есть ключ, умник?

– От всякого замка в империи, тупица.

Из сапога Диор достал плоский кожаный футляр. Внутри лежали железные отмычки, крючок-вращатель, молоточек и клинышек. Все это было хорошо смазано и начищено.

– Воровские отмычки, – рыкнул я. – И почему я не удивлен?

– У меня не только морда красивая, а? – пробормотал мальчишка.

Я глянул на Хлою, но та лишь криво улыбнулась. Было холодно, и пальцы у мальчишки сильно дрожали, но замок под ними отворился быстрее, чем распахивается кошель пьянчуги в минуту открытия пивной. Победно ухмыляясь, Диор толкнул дверь и манерно поклонился, когда Сирша коротко ему похлопала. Но едва он вошел внутрь, как тут же высочил назад с испуганным «сука!».

Схватив мальчишку за шиворот, я оттащил его от входа и, подняв Пьющую Пепел, сам вошел. Оглядел общий зал, щеря клыки: холод, сырость, пустота…

– В чем дело-то? – зло спросил я. – Что ты там увидел?

Мальчишка ткнул внутрь пальцем.

– Крысы.

И впрямь, пол кишел этими созданиями: тощими, черными и лоснящимися. Они смотрели на меня глазками-агатами, но стоило войти, как они бросились врассыпную, ныряя в щели между половицами и в заплесневелых стенах. Я зло обернулся к мальчишке через плечо.

– Сука, я крыс ненавижу, понял! – надулся тот.

Покачав головой, я провел отряд внутрь, а Беллами пошел устраивать лошадей в конюшне. Мебель была вся в пыли, на столах и полу валялись пустые бутылки, стены покрывала черная плесень, и всюду смердело гнилью и крысиным дерьмом. Зато мы хотя бы укрылись от ветра, а если повезет, то я еще и выпить найду.

– Гляну наверху, – сказал я. – Сирша, останься тут, с остальными.

– Хорошо бы добавить «пжалста».

Я склонил голову набок.

– Че ты там вякнула?

Юная рубака закинула секиру на плечо.

– Я те не молотобоец, с которым ты рубился в славные деньки. И не слуга, чтоб мной помыкать. Скажи, стал’быть, «пжалста».

– Мы чуть не околели, забрели в мертвый город, опустошенный холоднокровками, а ты мне тут херами предлагаешь мериться?

– Слышь, ты и так чуть че – головастиком размахиваешь. Че сейчас не так?

По скрипучим половицам я подошел к ней вплотную.

– Большое пожалуйста. На коленях прошу, побудь здесь с остальными.

Сирша ответила сердитым взглядом. Я же резко развернулся и, зло топая, поднялся на второй этаж. Там перезнакомил со своими сапогами все двери до единой. В голове у меня напевала старую колыбельную Пьющая Пепел, но, переходя из комнаты в комнату, я старался к ней не прислушиваться. В маленьких спальнях было пусто и пыльно, разве что встречались горстки крыс, слегка возмущенных моим визитом. Впрочем, мы, похоже, нашли место для ночлега – если нам, конечно, дадут поспать.

Когда я спустился в зал, пряча Пью в ножны и прерывая ее нестройное пение, вернулся Беллами. Он захлопнул дверь, отсекая нас от непогоды снаружи. Остальные тем временем переместились на кухню, где на стенах висели ржавые ножи и старые чугунки. Однако ни следа еды видно не было, да и выпивки – что самое обидное.

– Наверху все спокойно. – Я глянул на Диора и вздрогнул. – Если не считать крыс.

– Прекрати, Габи, – пробормотала Хлоя.

– Здоровенные такие, гадины. – Я руками показал тушу длиной в ярд. – И с виду отъевшиеся. Богом клянусь, одна даже щеголяла жилеткой из человечьей кожи.

Мальчишка показал мне папаш.

– Отсоси, герой.

– Можем переждать ненастье здесь, – предложила Хлоя. – Отогреться. Поспать.

Рафа улегся у очага, дрожа всем телом. Сестра опустилась рядом с ним на колени и обняла, чтобы согреть бедолагу. Беллами же стряхнул снег с лица, по-прежнему покрытого идеальной трехдневной щетиной, и потопал, стараясь восстановить в ногах кровоток.

– Разведу огонь.

Я кивнул и посмотрел на Сиршу.

– Где твой кошак?

– Феба гуляет. Вернется, когда надоест.

– Ладно, пойду-ка и сам осмотрюсь. Остальные сидите тут и грейтесь. Большое пожалуйста. – Я глянул на Хлою. – Вечно вы без меня во что-то влипаете, сестра Саваж, так что повесьте рог на пояс.

Хлоя одарила меня краткой благодарной улыбкой.

– Будь осторожен, mon ami.

– Я вернусь. Быстро, как епископ кончает в мальчишку-служку.

Рафа, по-прежнему дрожа, удивленно моргнул.

– Ощущение, что т-ты встречал совсем не тех епископов, с к-которыми общался я, Угодник.

Я вышел под снег с дождем и, ссутулившись, пошел в обход Винфэла. Сперва прогулялся тесными улочками, заглядывая в дома и проверяя погреба, затем спустился к озеру. Нашел там старые спутанные неводы, брошенные лодки. Вода была холодной, как титьки болотной ведьмы. В домах успели порыться до меня – то ли те, кто жил тут прежде, то ли мародеры. Но если не считать грызунов, во всем этом заброшенном местечке не сыскалось ни души.

Зато и нежити тоже.

Хрустя снегом, я вернулся к площади. Призраки в домах нашептывали буре старые тайны, а я заметил, как за белой пеленой мелькнул и скрылся в дверях спаленной церкви проблеск синего и серебряного.

Диор.

Я мерз, и мне не терпелось покурить, но доверять этом мелкому говнюку было столь же глупо, как ссать против ветра. Я сердито пересек площадь и вошел через напоминающий щербатую пасть восточный вход винфэлского собора.

Внутри было скромненько: простой круглый зал из опаленного пожаром известняка. В его опустошенное чрево сквозь ввалившуюся крышу сыпал снег. Стекла почти всех старинных витражей лежали осколками на полу, но окно в дальней северной стене осталось целым. На нем святая Мишон вела за собой воинство на Войну веры. Изобразили первую мученицу высокой, с соломенными волосами и яростной, как сотня ангелов. Диор озадаченно взирал на витраж.

– Хрен ли ты здесь делаешь?

Мальчишка испуганно обернулся и в мгновение ока выхватил серебряный кинжал. Следовало признать: рука у мелкого паршивца была столь же быстрой, как и язык.

– Я же вроде говорил тебе не лезть не в свое дело, герой.

– Кто тебе сказал, что ты мне указываешь, мальчик?

– Твоя мама, – сердито ответил он. – Когда я отодрал ее на постели твоего папа.

Я хохотнул, козырнув ему.

– А у тебя есть яйца, Лашанс. Отдаю должное. Вот только сапоги у меня крупней размером. Так что ты тут забыл?

Он указал на сломанные скамьи вокруг алтаря:

– Беллами нужны дрова.

– Гм-м. – Я кивнул. – Отличная мысль. Пустить в дело бесполезное.

– Словами не сказать, какое облегчение – слышать от тебя похвалу, герой.

Диор медленно прошелся по рядам скамей, собирая обломки. Я же достал из-за пазухи трубку и набил чашечку славной порцией санктуса. Действовал я не спеша и с чувством; кровь птенчика была густой, как хорошее вино. Может, курить еще время и не настало, но Потребность и Желание – два совершенно разных хозяина.

Звонко чиркнуло железо о кремень, и волшебный дым наполнил мою грудь, скользнув в легкие, как желанный удар клинком. Я запрокинул голову, подставляя трепещущие веки нежным поцелуям снежинок. Ближе к раю мне было не подобраться.

– Пользуешься любой возможностью, да?

Голос Диора вернул меня с небес на землю. Я выдохнул облако красного дыма и взглянул на мальчишку сверху вниз глазами того же оттенка: на плечах – шикарный элидэнский кафтан, на ногах – дешевые зюдхеймские сапоги, в жилах – нордлундская кровь. На правом обшлаге не хватает пуговицы. Сам левша, тощий оборванец. На правой щеке – черная родинка. Пальцы в серых разводах от сигарилл с ловикорнем. И только сейчас я разглядел у него на ладонях шрамы: длинные и глубокие ножевые порезы, примерно двухмесячной давности.

– Да что тебе об этом знать, мальчик?

– Знаю, что ты присасываешься к этой трубке так, будто тебе за это платят. – Диор ударом ноги переломил надвое разбитую скамью. – Знаю, что ты не без греха, герой.

– Хрена ты знаешь, Лашанс. Будешь нести эту херь – увидишь, что будет.

Мальчишка фыркнул и кивнул сам себе.

– Вот и оно.

– Что – оно?

– Последнее прибежище типов вроде тебя.

– Не заблуждайся, будто знаешь меня, мальчик.

Он покачал головой и глянул на мою трубку.

– Я таких, как ты, всю жизнь встречаю. У вас у всех одна правда, и неважно, от чего вы зависите: от бутылки, иглы или трубки. Стоит этому крючку впиться тебе в шкуру, и он вытащит из тебя все самое худшее.

– Ты еще самого худшего во мне не видел.

– Того, что видел, хватило. Окружающие для тебя – дерьмо.

– Я веду себя с ними подобающе. Большинство заслуживает того, чтобы с ними обращались как с дерьмом. – Я заглянул в его синие глаза своими, красными. – Особенно лжецы.

Мальчишка выдержал мой взгляд без страха.

– Все лгут.

– Верно. Только ты в этом деле и вполовину не так хорош, как думаешь, мальчик. Весь такой, сука, важный, в сапогах нищего и в вычурном кафтане.

– Он не просто вычурный, герой. – Мальчишка оправил иссиня-черный лацкан. – Это волшебный кафтан.

– Волшебный, – фыркнул я. – Херня. Как и все вы.

– Как угодно.

Я поднес к губам трубку и пригляделся к витражу с образом первой мученицы.

– Грааль святой Мишон, говоришь? Не хочешь рассказать, откуда вору из сточной канавы в самой жопе Зюдхейма известно, где искать ценнейшую реликвию Святой Церкви?

– Нет, – сказал Диор. – Не хочу.

Я подошел ближе, и у него расширились зрачки, слегка участился пульс.

– Дантон Восс, сестры инквизиции, рубаки из клана Дуннсар, барды и священнослужители… Ну и мухи же слетелись на твое дерьмо, Лашанс. Если бы не серебряная сестра, которая сейчас отсиживается в таверне, мне было бы трудней найти причину лезть в это дело, но она так слепо в тебя верит… К тому же она – мой друг, а друзей у меня осталось не так уж и много, так что лишней с моей стороны никакая забота не будет.

Диор стиснул челюсти.

– Сестра Хлоя спасла мне жизнь. Я бы ни за что не причинил ей вреда.

– Разве что заведешь ее в ад ради чаши, которой даже не существует.

Тут у него заблестели глаза.

– Это-то и забавно, герой: она существует.

– Правда? – Я улыбнулся и шагнул еще ближе. – И отчего бы тебе не сказать, где она?

– С какой стати?

– Если из-за твоего вранья с моим другом что-то случится… – Я положил ладонь ему на плечо и облизнул заострившиеся зубы. – Тебе это так с рук не сойдет.

– И это мне тоже знакомо, – прошептал мальчишка. – Первый признак всех козлов, каких я встречал.

– Миру нужны козлы, мальчик. Мы не пускаем на порог чудовищ.

– В том-то и беда, герой. Козлы не понимают, что чудовища – они сами.

– Габи? Диор?

Я обернулся. В разбитых дверях стояла Хлоя. В спину ей дул ветер. Она накрылась плащом с головой и обмотала шарфом лицо, но ее большие зеленые глаза смотрели прямо на меня.

– У вас все хорошо?

– Так, болтаем. – Я стиснул плечо Диору. Причинил совсем небольшую боль – пускай знает, что я могу сделать ему намного больнее. – По-мужски.

– Диор?

Мальчишка стряхнул мою руку с плеча, сплюнул мне под ноги и, подобрав охапку дров, вышел в двери. Хлоя проводила его по-матерински встревоженным взглядом, и я подумал: что, во имя Бога, заставляет ее так держаться этого парня?

Может, то, что у нее самой сыновей не было?

Неужели все так просто?

– Феба вернулась, – пробормотала Хлоя. – Сирша говорит, что у нас, похоже, неприятности.

– Ну, вот и перемены к лучшему.

Я с хрустом прошел по сломанным скамьям, но у самого выхода Хлоя схватила меня за руку. Я посмотрел на нее сверху вниз: едва ли пять футов росту, воспитанная в монастыре, мелкая и тщедушная. Но в ее хватке чувствовалась сила, а в глазах горел огонь.

– Тебе можно доверять, Габи?

– К чему сомнения, Хлоя?

– Да ты как будто… изменился. То, что ты на днях наговорил Рафе… про Бога…

– Я обещал проводить вас до Вольты, так и будет. Тебе не из-за меня надо тревожиться.

– Ты ошибаешься насчет Диора.

– В том, что он прохиндей или вор? Он и тот и другой, и кое-кто похуже. Я чую это в запахе его пота, слышу в биении сердца. Он сраный лжец, Хлоя. Похоже, за все годы, что ты провела, зарывшись в книги, ты ослепла и не видишь горизонта. Если так сильно хочешь верить в ерунду про священную чашу, то поверишь в любую хрень, которую тебе скормят.

– Поверь мне, – шепнула она.

– Чего это? С какого хера ты так уверена?

Она плотно сжала губы.

– Помнишь, чему ты учил меня тогда, в библиотеке? Всегда смотри врагу в глаза. Не обнажай меча, если не собираешься пускать его в ход.

– Помню.

– Я затвердила эти уроки. – Она стянула с руки перчатку, и там, где прежде были лишь порезы от бумаги, я увидел мозоли. Ладони загрубели. – Я больше не маленькая девочка, Габи. Знаю, на что иду. И если я не могу открыть тебе всего, то прошу простить меня. Вот только, видит Бог, тебе, если честно, лучше всего не знать. – Она стиснула мою руку в своей крошечной ладони. – Мне нужен твой клинок, mon ami. Нужна твоя сила. Но главное – мне нужна твоя вера.

Свободной рукой я освободился от ее хватки.

– Веру в эти ночи обрести сложно, сестра.

Склонив голову, я вышел на мороз.

VI. План

– Порченые, – сообщила Сирша. – Стая. Идет сюда.

Мы собрались в общем зале «Кузнеца в ударе», а темное солнце скользило к горизонту, будто заслужило отдых. Беллами развел огонь, и в очаге трещало пламя. Сняв перчатки, я подставил руки дважды благословенному теплу. Сирша присела на корточки возле Фебы и чесала ей под ошейником. Львица зевала, растянувшись на полу возле меня, поближе к очагу, а от ее рыжей шкуры поднимался пар.

– Сколько? – спросил Рафа. Голос старика прозвучал приглушенно – из-под кипы одеял, натасканных со второго этажа.

– С десяток, – ответила Сирша. – Феба заметила их в паре миль к востоку отсель. Буря их вроде как замедлила, но когда солнце с концами сядет, они пойдут резвее.