Империя вампиров Кристофф Джей
Я с силой вогнал меч в ножны, заткнув ее, и снова уставился на Хлою. Она хлопотала над Диором, словно наседка, перевязывая ему раны, пока наконец он сам не отмахнулся от нее.
– Со мной все хорошо, сестра Хлоя. Богом клянусь.
Хлоя выпрямилась, уперев руки в бока и глядя на него с глубочайшим страхом.
– Благая Дева-Матерь, пронесло едва-едва… Я же велела тебе бежать в собор.
– А я ответил, – сказал мальчишка, – что не оставлю друзей сражаться за меня в моих битвах.
– Нельзя тебе так собой рисковать! Ты слишком важен!
– Почему? – вспылил я.
Наконец Хлоя посмотрела на меня. Она явно хотела ответить, но что-то ей не давало.
– Будь ты проклята, Хлоя Саваж, говори! Это же ты втянула меня в свой мудацкий поход, а загадочное молчание уже изрядно надоело. Нужна моя помощь – начинай говорить, не то брошу вас наедине с этой затраханной нежитью!
Святая сестра села на полу, скрестив ноги, и оглядела присутствующих: Сирша, очень хмурая, покачала головой; Беллами облизнул окровавленные губы и кивнул один раз; Рафа молча посмотрел на Диора.
Мальчишка глянул на меня и, морщась, спрятал руки в карманах хорошенького кафтана. В его глазах, когда он опустил их на мой меч, я прочитал смесь обиды и уважения – понимание, что, если бы не я, они все бы, скорее всего, померли. Но вот его взгляд скользнул на карман, в котором у меня лежала трубка, и я заметил презрение, которое видел раньше, еще в соборе.
Козлы не понимают, что чудовища – это они.
Наконец Диор посмотрел на святую сестру и неохотно кивнул.
– Помнишь ту ночь, Габи, когда ты начал обучать меня в библиотеке?
Я посмотрел на Хлою, заглянул в прошлое за океаном времени. Таким широким и глубоким, что я не видел противоположного берега. Рискуя угодить в коварные течения и утонуть в пучине, я вообразил нас с Хлоей, как мы деремся при свете, льющемся через витраж; вспомнил Астрид с альбомом у окна. Момент был такой обыденный, не оскверненный ни кровью, ни смертями, ни тщетой, что у меня защемило в груди.
Боже мой, мы были совсем детьми…
– Помню.
– Мы тренировались, читали, а потом разговаривали. Ты, я и Аззи.
– Что стало бы с миром, – улыбнулся я, – если бы им не владели единственно и безгранично старые упрямые мужики.
Она тоже улыбнулась, и я снова увидел девочку, которой она когда-то была.
– А потом?
– Звезда, – сообразил я вдруг. – Падающая звезда.
Хлоя кивнула, и глаза у нее заблестели.
– Я тогда тебе сразу сказала, что это доброе предзнаменование, что Бог уготовил нам великие свершения. И оказалась права. Вот только кроме нашего объединения было еще одно событие, куда более великое и светлое, до сути которого я докапывалась почти шестнадцать лет. Чудо, Габриэль.
Хлоя взглянула на окровавленного и побитого мальчишку у очага.
– Вот оно.
– Сука, Хлоя, что ты несешь?
– Хорошо ли ты знаешь Писание, шевалье? – спросил Беллами.
Я перевел взгляд на сгорбившегося у огня барда.
– Да уж получше твоего, готов спорить.
– А что тебе известно о ереси Аавсенкта? – спросил Рафа.
Я нахмурился и поскреб покрытый запекшейся кровью подбородок.
– Кажется… про нее была книга. В запретной секции библиотеки Сан-Мишона.
– Тут надобно поведать одну историю, Угодник. – Рафа кивнул в сторону барда. – Предоставим это мастеру дела.
Я взглянул на Беллами.
– Ты ведь, сука, петь не станешь?
Вымотанный, бард оживился:
– А ты был бы не против?
Я сердито посмотрел на Хлою, потом достал из седельной сумки у двери бутылку водки и подвинул стул к огню.
– Излагай.
Невозмутимый, бард пригладил идеальные кудри. Оглядел комнату и сделал глубокий вдох, а после пустился в рассказ с красноречием жеребца, который при помощи своего дара уложил в постель сотню девиц.
– Лет этак тысячу назад где-то в Нордлунде родился мальчик. Имя его затерялось в веках, но позже его прозвали Спасителем. Войдя же в пору мужества, он стал странствующим проповедником, несущим слово о едином Боге. Спаситель не просто объявил старых богов ложными, но также называл себя сыном истинного Бога. Он творил чудеса. Сперва по его слову вставали мертвые, а после – собралась армия. И выступив походом на запад, он понес Единую веру на острие меча. Война выдалась кровопролитной и длилась десятки лет.
– Твою же мать, Беллами, ты что, мне ра…
– Тихо, Габриэль, – осадила меня Хлоя. – Слушай.
Беллами вернулся к рассказу.
– Спасителя предали ученики, а жрецы старых богов распяли его на колесе и убили. Однако последняя преданная последовательница, охотница Мишон, собрала его горячую кровь в серебряную чашу. Потом она продолжила войну во имя Спасителя, пока ее саму не предали мученической смерти на поле брани. Однако идеалы Единой веры не пропали, и спустя столетия военачальник по имени Максимилль де Августин и его семья объединили наконец пять королевств в империю под знаменем Единой веры.
Я со вздохом опрокинул в себя бутылку. Все это я уже знал.
– Внимательней, Габриэль, – уперлась Хлоя. – То, что ты услышишь дальше, может и тебя, и всех твоих близких отправить на колесо, где вас освежуют. Это – темнейшая ересь империи.
Я проглотил водку и вздохнул.
– Ну так выкладывай тогда.
Отец Рафа подался вперед, сложив у губ шпилем пальцы в печеночных пятнах. Он взглянул на Диора со страхом, будто просто произнося эти лова, совершал грех:
– Мы с Хлоей много лет собирали эту историю по кусочкам, Угодник. Складывали осколки знания. Мельчайшие крупицы истины, перемешанные с нескончаемой писаниной буйнопомешанных и ложью. По сей день мы не знаем и половины истории, но одно известно точно, и еще кое-что наверняка. Мишон была не просто последователем Спасителя.
Старик очень глубоко и тяжело вздохнул.
– Она была его возлюбленной.
Если священник ждал, что эти его слова произведут на меня впечатление, то он слегка промазал.
– Сын Бога любил перепихнуться, как и все мы. – Я пожал плечами. – Что с того?
– А то, что Заветы сперва были написаны на старотальгостском, и вот на нем слова «живая кровь» и «суть» звучат практически одинаково: Aavsunc и Aavscenct.
– Мишон не собирала кровь Спасителя в какую-то там чашу, Габи. – Хлоя положила руку себе на живот. – Она вобрала его суть в свою, а спустя девять месяцев родила от него ребенка. Дочь. По имени Эсан.
Тут я прищурился:
– И это тоже на старотальгостском. Означает «Вера»…
Хлоя кивнула и пробормотала:
– Esani.
– Отступники… – прошептал я, глядя на жилку у себя на запястье. – Какого хрена…
– Прямой потомок сына Божьего, – тихо проговорил Рафа. – Но не прошло и года, как ее мать погибла. Опасаясь преследования, покровители Эсан переправили ее в Тальгост. В конце концов девочка обзавелась собственным потомством, а божественность в крови потомков Спасителя проявлялась часто. Правда, свое происхождение они прятали. Потом они основали династию и в конце концов подняли восстание против самого императора. Заявили свое право на Пятисложный трон.
– Ересь Аавсенкта… – пробормотал я.
– Так ее назвал понтифик Единой веры, – сказала Хлоя. – Мысль о том, что Спаситель имел смертную возлюбленную, объявили святотатственной, а потомков Эсан – богохульниками. Последовала чистка, и весь их род извели – по иронии судьбы та самая церковь, основать которую помогла их прародительница Мишон.
– Все записи о них удалили из церковных архивов, – продолжил Рафа. – Остались жалкие крохи. Родословная Эсан почти исчезла, утратив практически всякое знание о самой себе. Кровь истончилась. Род практически прервался.
– Практически.
Хлоя взглянула на Диора, силуэтом стоявшего на фоне пламени.
– Падающая звезда, которую мы видели… Она ознаменовала рождение Диора. Мы с Рафой искали больше года, перебирали рассказы о магии, ведовстве, чародействе. Мы уже почти отчаялись, когда вдруг услышали о мальчике, чья кровь творит чудеса. Даже возвращает людей, стоящих на пороге смерти.
– Твою Богу душу мать, – выдохнул я.
– Не богохульствуй, – слабо улыбнулась Хлоя.
– Хочешь сказать, что вот этот мелкий, тощий выпердыш…
– …последний известный отпрыск рода Эсан. Диор не то чтобы знает, где искать Грааль. Он и есть Грааль. Чаша с кровью Спасителя.
– Из чаши священной изливается свет, – процитировал Рафа.
– И верные руки избавляют от бед, – пробормотал Беллами.
– Перед святыми давший обет, – прошептала Хлоя.
Диор посмотрел мне в газа и пожал плечами.
– Один человек вернет небу цвет.
В тишине было слышно только, как потрескивают дрова в очаге. Чувствуя стучащую кровь в висках, я оглядел комнату. Все это напоминало полнейшее безумие. Холод будто просочился мне в грудь, и я встал – да так резко, что Сирша даже вскинула секиру и стиснула зубы. Хлоя смотрела на меня, вытаращив глаза, а Рафа запустил руку в рукав. Однако я просто пересек комнату и, проведя рукой по волосам, уставился на мальчишку, на этот бледный потек птичьего дерьма в краденом кафтане и стоптанных сапогах. Ну какое из него спасение человечества? Вот только я, сука, собственными глазами видел, как чудовища загорелись, едва вкусив его крови, как он своими обагренными руками вытащил Рафу и Беллами чуть ли не с того света. Если выпить крови древнего вампира, это может исцелить раны, столь же тяжелые, какие получили те двое, но Диор был живым мальчишкой.
«Как такое может быть?» – думал я.
Как такое может быть?
Я медленно приблизился к Диору почти вплотную, а тот молча, не моргая, смотрел на меня в ответ. Я чувствовал, что за спиной у меня встала Сирша, а Беллами потянулся к клинку. Но я лишь взялся за бутылку водки, стоявшую рядом с мальчишкой. Сделал глоток, второй, третий, четвертый, у меня заслезились глаза, и все поплыло. Бросив потом пустую бутылку в огонь, я сказал самое умное, что пришло в голову:
– Ну, шило мне в рыло…
IX. Два слова
– Габриэль.
Я распахнул глаза, и в темноте мои зрачки расширились. В животе словно билась птичка со сломанным крылом. На один сладостный миг мне показалось, что я снова лежу в нашей кровати, дома. Через коридор доносится мерное дыхание дочери, в окно скребутся ветви платана. Тишь и благодать, за которые я попытался схватиться, крепко зажмурившись и стараясь не смотреть в глаза правде.
Но вот я ощутил запах тлена, слабый душок свежей крови, застарелой плесени и крыс. Из коридора доносился тихий голос Диора – мальчишка постанывал во сне, а в окно шелковисто, тихо скреблась…
– Габриэль.
Я сел в кровати и увидел ее: она парила, бездыханная, в ночи за окном. Волосы – чернейший бархат, овал лица – разбитое сердце. Кожа бледная, как кости давно забытых королев под могильным холмом. В ее глазах я видел ответ на все вопросы, желания и страхи, какие мне были знакомы, и вот она прижалась к стеклу – ладонями, губами, грудью. Подчеркнутые тенью, ее плавные изгибы так и манили. И тихо, как сон, из которого она меня выкрала, она шепнула:
– Впусти меня.
Я отбросил меха и встал босыми ногами на твердые половицы, голый по пояс в холоде комнаты. Серебряное кольцо свинцом оттягивало палец. Она следила за моими движениями, точно волк на охоте, и покачивалась, то отдаляясь в лобзаемую снегом тьму, то снова подлетая и крепче вжимаясь в стекло. Скользя ногтями по бедрам и вонзая их в мягкие округлости плеч, проводила по рукам и – уже красными, сочащимися – скреблась в стекло. Глядя мне в глаза, она прикусила губу, на которой вспухла темная жемчужина соблазна.
– Впусти меня, мой лев.
Теперь нас отделяло всего лишь два слова. Казалось бы, такой пустяк, а сколько в нем власти, пагубы, посулов. Каких-то два слова – и поднимутся армии или же рухнут королевства. Всего два словечка могут начать и закончить все на свете. Сколько сердец обрело половинки силой двух слов: «Я тоже». Но еще больше разбилось, когда с губ срывалось: «Все кончено». Краткие звуки, способные преобразить или сгубить весь твой мир; подобно великим заклинаниям из старины, вывернуть черты того, что ты зовешь собой, и всего вокруг. Два небольших слова.
– Прости меня.
– Ну же.
– Не могу.
– Ты должен.
Я ощущал тепло старой осени – ее губы, вкус жженных листьев на ее языке. Видел уже, как ее бледные руки проскальзывают мне в брюки, бледные бедра обхватывают мою талию, а мои зубы скользят по ее губам. Между нами пела, заполняя пустоту внутри, ее кровь. Я подошел ближе к окну, и она прижалась к стеклу – вся голод и чистое желание – и улыбнулась, явив мне все оттенки отчаяния. Дрожащими руками я отпер окно и медленно приподнял раму. Совсем не своим голосом произнес два слова.
Два небольших слова.
– Прошу, входи.
X. Это тебе не цветочки
Буря прекратилась спустя четыре дня, превратив все кругом в серую пустыню.
Я все еще не оправился от того, чему стал свидетелем, и глядя на Хлою с Диором, запутывался все сильнее. За жизнь я успел насмотреться на то, что, казалось бы, невозможно: крепостные стены рушились под ударами мертвых кулаков; чудовища, которые плясали в шкурах зверей, нося при этом человеческие лица; легионы нежити и глаза вечного короля, черными бездонными колодцами глядящие прямо на меня.
У меня впереди вечность, мальчик.
Но правду сказать, недавние события переплюнули это все. Я-то согласился сопровождать отряд Хлои, чтобы напасть на Дантона, а тут никак не мог забыть увиденного.
И вот в то утро, когда мы приготовились покинуть Винфэл, я отправился на поиски мальчишки. Нашел его снова в разрушенном соборе, где он всматривался в витраж с ликом святой Мишон так, словно искал в нем ответы на мучившие его вопросы. На полу толстым слоем лежал свежий снег, и мое дыхание повисало в воздухе облачками пара. Я ощущал запах ран: заживающих под коркой запекшейся крови и повязкой на шее, где мальчишку покусали. Каким бы он ни был чудодейственным, себя он, похоже, исцелить не мог.
Когда я вошел, Диор оглянулся через плечо и со вздохом спросил:
– Чего тебе?
– Хлоя волнуется. Не стоит тебе одному тут разгуливать.
– Твоих советов, герой, я жду, как танца ишака у меня на мошонке.
– Экий ты разобиженный… Не надоело дуться-то? С теми, кто спас тебе жизнь, Лашанс, можно бы и помягче.
– Если ты пришел мне мозг клевать…
– Я вот это отдать хотел.
И я протянул ему флакон из-под санктуса. Причастие давно было выкурено, а сосуд я заполнил заново свежей кровью и заткнул пробкой.
– Не стану я этого говна курить, за кого ты…
– Это кровь не вампира, а моя. – Я скрежетнул зубами, оскалившись. – Я тоже… одарен, мальчик. Такие таланты не у всякого бледнокровки встретишь. Как они точно работают, мне неизвестно, но если ты станешь носить этот фиал при себе, я тебя отыщу. Где угодно, по всей империи.
– На кой тебе это делать?
– Если Хлоя рассказала правду…
– Если? – Он скрестил руки на груди и фыркнул. – Знаешь, когда сестра Хлоя и отец Рафа только нашли меня, то я не сразу поверил в рассказанное ими, признаю. Проживи детство вроде моего и поймешь: лучше заранее всех считать кончеными обмудками. Поэтому, когда они окажутся просто обмудками, ты будешь приятно удивлен. Но ты? Ты же рос, окруженный всем этим: мученики, Дева-Матерь, Спаситель… а сам ни на грош в них не веришь. – Он взглянул на фиал у меня в руке, потом мне в глаза. – Не нужна мне твоя кровь, герой. Не хочу, чтобы ты следом таскался. Отвяжись-ка и вали домой, к жене и мелкой, бухай и кури на здоровье, а меня оставь, сука, в покое.
Сплюнув на пол, он протиснулся мимо меня и вышел.
И так мы всемером выехали из города под сыплющим с неба снегом, оставив Винфэл позади, двигаясь на северо-восток. Диор сидел позади Хлои в седле и сильно злился. Заставить себя полюбить этого мелкого говнюка я по-прежнему не мог, но я же сам все видел и потому гадал: правда ли это? Правда ли он – потомок сына Божьего?
Окончание мертводня – у меня в посеребренной ладони?
Хлоя верила в это, как и Рафа с остальными. Верила инквизиция и даже – благая, так ее этак, Дева-Матерь! – Дантон Восс, а значит, и его папаша. До меня наконец начало доходить, как много стоит на кону, и мальчишка перестал быть для меня просто наживкой. Дело оказалось куда как крупнее. Крупнее всего, что я знал.
Нас окружали темные потоки такой глубины, что я не видел дна. Я снова вспомнил ту странную высококровку, что противостояла нам у стен сторожевой башни близ Гахэха: иссиня-черные волосы и кровяной клинок, мертвые глаза в прорезях маски. Она тянула к мальчишке руку: «Иди с-с-со мной, дитя, или умрешь».
Слишком уж все это непонятно…
– Помните ту сучку-холоднокровку в маске и вычурном красном кафтане? – обратился я к остальным. – Рафа еще прогнал ее светом колеса. Кто-нибудь уже встречал ее прежде?
Члены отряда молча замотали головами.
– Почему спрашиваешь, Угодник? – поинтересовался Рафа.
Я оглянулся на стену падающего снега.
– Из-за бури мы потеряли несколько дней. Дантон уже, поди, нашел, как перейти реку. Еще эта инквизиция… Вот мне и подумалось, какая роль у этой высококровки? Готов спорить, они с нашим принцем вечности не дружат.
Беллами склонил голову набок.
– Враг моего врага…
– Всего лишь очередной враг, Бушетт. Я вот только не знаю, кто из них первым нас навестит.
– Что ж, я по-прежнему считаю, что нам стоит заехать в Сан-Гийом, – напомнил Рафа. – Аббат уже наверняка получил ответное письмо от понтифика Гаскойна. Насколько нам известно, под стягом его святейшества собралась армия праведных солдат, способных проводить нас в Сан-Мишон.
– Насколько нам известно, понтифик объявит наш рассказ ересью, – сказал Беллами.
– Верно, в последние ночи церковью правят страх и направленный в неверное русло пыл. – Рафа кивнул. – Однако понтифик Гаскойн – человек хороший. Когда после наступления мертводня в Августин хлынули потоки обездоленных, он, помогая им, чуть не опустошил казну церкви. Он преданный и истовый слуга Божий.
– Поверь, отче, – фыркнул я, – он обычный политик, и его святые тряпки этого не изменят.
Не отвечая мне, священник посмотрел на Хлою.
– Нам следует направиться в Сан-Гийом, сестра.
– Один капитан, – напомнила та, – один курс.
Рафа поджал губы, но возражения вместе с языком придержал за зубами.
– Да что там такое в Сан-Мишоне, что ты туда так рвешься, Хлоя? – спросил я.
– Во всей империи для Диора нет места безопасней. Дело не только в угодниках. Сан-Мишон – это еще и библиотека. Запретная секция, все ее тайны. Слова – наше величайшее оружие в этой войне, Габи. Это не просто история Эсан. Пророчество говорит о том, как положить конец мертводню, и мне кажется, об этом я тоже узнала.
Она обернулась на мальчишку с таким сияющим взором, будто смотрела на возрожденного Спасителя.
С обожанием.
С верой.
– Нас всех спасет Диор?
Мальчишка улыбнулся, но в его взгляде я прочел неопределенность. Несмотря на пыл святой сестры и ту брехню, которую она мне скармливала, сам он все еще дивился происходящему. Я знал, каково это – быть ребенком его лет. Когда у тебя на плечах бремя, которого ты не хотел. Правду сказать, Диор справлялся лучше большинства. Однако стоило мне посмотреть ему в глаза, как его взгляд ожесточился.
– Чего вылупился, герой?
Я покачал головой и вздохнул.
Все тот же несносный мелкий гаденыш…
Мы ехали на север, днями напролет, по крепчавшему морозу. Эта область Оссвея казалась особенно заброшенной: должно быть, местные, когда пал Дун-Кинн, бежали на юг. Мы проезжали мимо разрушенных ферм, придорожных таверн, мертвых городов, и всюду – ни души, если не считать крыс. Эти гады прямо кишели тут, жирея на погибших и на том, что бросили беженцы. Я знал, отчего это место оставили гнить: без покровительства лэрды смысла сидеть тут и становиться добычей не было. Нежить отхватила еще кусочек империи. Вырвала еще один из каменьев в священной короне старика Александра.
Последний Угодник склонил голову набок, хрустнув позвонками в шее, и допил вино в бокале. Жан-Франсуа оторвался от записей.
– Лэрды? – переспросил вампир.
Габриэль кивнул, заново наполняя бокал.
– Оссийцы жили при матриархате… по крайней мере, пока их раз семнадцать не встряхнули Дивоки. Да, вся эта область принадлежала империи, и Александр Третий номинально правил ею, однако отдельные феоды подчинялись женщинам. Советом кланов руководили почтенные дамы, и мужчины, когда брали жен из других кланов, перенимали их фамилию.
– Какая просвещенная культура, – пробормотал вампир.
– Смотря кого спросить. Племена погрязли в поклонении старым богам. Женским ипостасям Ветра, Охоты, Лун. Эта практика называлась Фиан. Со временем Святая церковь выбила язычество из оссийцев, но кое-что из традиций уцелело: жены бились бок о бок с мужьями, хранили очаг. Правда, отойдя от Фиан, местные после Войн веры стали поклонятся Деве-Матери. Нигде в империи не сыскалось бы столько посвященных ей церквей и аббатств, как в Оссвее.
Габриэль откинулся на спинку кресла и отпил вина.
– Старые обычаи продолжали жить лишь в самых дальних уголках страны. Это религия старого мира: культы Фиан, Дикая охота, магия фей, – но все они слишком слабы, и большинство считает их просто народными сказками. Что к чему, понимали угодники-среброносцы: еще до мертводня были в Оссвее местечки, где мужику не стоило появляться в темноте в одиночку. Жили в горах еще несколько кланов, которые воспринимали эту херню на полном серьезе.
– Кланы вроде Дуннсар? – спросил Жан-Франсуа.
Габриэль кивнул.
– Кланы вроде Дуннсар.
– Выходит, твоя подружка Сирша была из… ведьм-фей?
– Ну… – Габриэль пожал плечами. – Магия бывает разная. Вот только в Доброте не было ни унции серебра, хотя ее лезвия входили в неживую плоть, как член Филиппа Первого – в его любовниц. И мордашку юная Сирша не просто так себе расписала. В татуировках есть сила, холоднокровка. Не только в серебрёных.
Если удавалось, мы вставали лагерем на возвышенностях: погода с каждым днем делалась все хуже, но с высоты мы хотя бы могли заметить нежить. В темноте эту погань видели только мы с Фебой, а зажигать факелы было глупо. Вот мы и останавливались на привал по ночам, спали урывками. Разводить костер для готовки тоже не рисковали, так что еда стала еще одним отвратным моментом похода. И знаешь, что было хуже всего? Отчего я ссал сосульками?
– Страх, что за вами идет Дантон? – подсказал Жан-Франсуа. – Что ты ничего не знал о той высококровке в маске, хотя сама она тебя знала прекрасно? Что инквизиция по-прежнему вас преследовала, хотя вы от самого Юмдира их не видели и не слышали?
– Нет, – фыркнул угодник. – У меня заканчивалась водка.
Я сидел на ветке древнего дуба, поставив рядом бутылку и тихонько ругался. Выбрал одно из десятка деревьев в роще на вершине неровного холма. Северный ветер дул так сильно и постоянно, что стволы согнулись, а кроны напоминали сбитые в сторону волосы, обвязанные лентами душильника.
– Ненавижу эту дырень, – бурчал я. – Ничего не растет, а если растет, то криво.
– Что это, Угодник?
Беллами, залегший веткой выше, кивнул на пергамент у меня в руке. На нем я кусочком угля закрашивал земли Кинн.
– Моя старая карта. Подсчитываю, сколько костей в этой игре упустил Александр.
– Знаешь, где мы? – спросила Хлоя с соседнего дерева.
Я пожал плечами, ведя пальцем вдоль темной линии на пергаменте.
– Где-то недалеко от Дилэнна. Перейдем его, и должно стать полегче, вот только куда лучше идти? За холмом Хэмунна когда-то был мост, но я не знаю, стоит ли он еще.
– Спросим Сиршу, когда она вернется, – предложила Хлоя.
Беллами, дрожа, скрючился под меховой накидкой.
– Должен признаться, mes amis, что, покидая столицу два года назад, я и не думал оказаться в таком месте. Не то чтобы компания подобралась не высочайшего качества, – поспешил он добавить, – однако в такие вот ночи я тоскую по Августину. По его небольшим кафе и широким бульварам, парочкам, что со счастливыми взорами гуляют вдоль каналов, взявшись за руки. – Он поерзал, и меня присыпало снегом с его ветки. От души вздохнув, бард произнес: – Сердце так и рвется туда. К моему Августину и его божественной императрице.
Злобно глянув вверх, я стряхнул снег с головы.
– Ты знаешь Изабеллу?
– Знаю ли я ее? – Бард улыбнулся, глядя в темноту красивыми голубыми глазами. – Могу сказать, что служу ей не менее преданно, чем рыцарь или дева-воительница. Я писал для нее песни, такие прекрасные, что от них рыдали бы ангелы. Но знаю ли я ее? – Он покачал головой. – Разве кто-то из мужчин может этим похвастаться, угодник?
Я взглянул на Беллами: дурацкая шапочка, идеальная щетина и мечтательный взгляд. Как же он молод. Как же молоды все они.
– Ты хотя бы столицу видел, – проворчал Диор, подув на руки и сунув их под мышки. – Я вот – ни разу.
Тут бард просиял – симпатичный, как целая толпа принцев.
– Мы вместе на нее посмотрим, mon ami. – Голос его зазвучал басовито и драматично, когда он, поводя рукой по небу, произнес: – Когда с этим будет покончено, я сам вас туда отвезу. Добрые сестра Хлоя и отец Са-Араки посетят Cathdrale d’Lumire[22], чтобы помолиться там при медовом свете вечного огня. Мадемуазель Сирша искупается в надушенном источнике под Цветочным мостом – видит Бог, ей это нужно. – Он подмигнул мальчишке, глядя на него сияющими газами. – А мы с тобой и шевалье де Леоном посмотрим представление на улице Мешанс.
– Не посмотрите, – нахмурился отец Рафа.
– Это почему? – спросил мальчишка. – Что там, на улице Мешанс?
– Секс, – ответил я и надолго приложился к бутылке.
Хлоя нахмурилась и осенила себя колесным знамением. Беллами поцокал языком и коснулся своей глупой шапочки.
– Ничего такого там не показывают, Угодник…
– А, ну да, совсем, – признал я. – Там уйма игорных домов, прорва торговцев дурман-травой, курильных притонов и бурлеска. А еще там секс – в неимоверных количествах. На улице Мешанс вообще монетку негде подбросить, чтобы не попасть в того, кто открыто предлагает, отчаянно ищет или же с энтузиазмом вовлечен в занятие с…
– Бога ради, Габриэль, мы поняли.
Щеки Хлои налились малиновым жаром, и я дразняще подмигнул ей.
– Правда? Вот уж не думал, что книги в запретной секции настолько пикантны, сестра.
Бросив в меня свирепый взгляд, Хлоя осенила себя колесным знамением. Я усмехнулся и откинулся на ствол дерева. Подумал, стоит ли покурить прямо сейчас или же потянуть еще часок. Глядя, как остывает румянец на щеках сестры, Диор задумчиво поджал губы.
– Ты всегда хотела быть монахиней, сестра Хлоя?
Она взглянула на мальчишку и глубоко вздохнула.
– С самого детства.
Читать бесплатно другие книги:
