Империя вампиров Кристофф Джей

XVI. Последний сын

– Я костерил себя и называл дураком всю дорогу. Все семнадцать дней пути. По одну руку от меня ехал Аарон, по другую Батист, а за спиной – неожиданно и, наверное, нежеланно – тенью плелся Серорук, вслед за которым шагала когорта ее величества в ярко-желтых табардах.

Они наткнулись на нас несколько часов спустя после сражения, застав на восточном склоне, где мы, покрытые кровью, отдыхали вместе с Хлоей и остальными сестрами, не осилившими подъема. Первыми прискакали Серорук и наши братья инициаты, а вел их запыхавшийся Кавэ. Вскоре, с рассветом прибыл и передовой отряд Золотого войска – в голове с Халидом и угодниками. Они пораженно выслушали рассказ Астрид о том, как две дюжины встали против десяти тысяч, отбросили Несметный легион назад в Тальгост и погребли его под сотнями тысяч тонн снега.

Аббат и угодники остались вместе с Золотым войском охранять перевал. Несметный легион не был побежден, и все знали, что мертвяки еще вылезут из стылого кургана, который мы им насыпали. Но, как гласит история, в тот год Фабьен Восс большев Нордлунд попасть не пытался. Он отступил в Тальгост.

В конце концов, у него в распоряжении была вечность.

Победа меня не утешила. Я знал: нежить врет напропалую, но захотел поехать в Лорсон и во всем убедиться. Мы останавливались и давали роздых коням; я сам почти не ел и не спал, меня воротило от мысли о том, что могло ждать нас по прибытии: о семье, о доме… Однако сильнее всего терзала мысль о собственной вине. Лаура выдернула образ деревни у меня из головы еще в Косте. Это я привел ее в дом.

Габриэль опустил взгляд на раскрытые ладони и очень тяжело вздохнул.

– Когда мы прибыли, развалины уже перестали дымиться. Запах стоял до небес, а из горла у меня рвались, царапая глотку, рыдания. Я спрыгнул с коня на свежий снег и, глотая удушливый пепел, витавший в воздухе, заорал в пустоту:

– Мама? Селин!

Ответили только жирные вороны, смотревшие на меня голодными черными глазами. Трупы остались лежать там, где их бросила Лаура: она свалила их в огромную кучу, как сломанных кукол, на площади. У меня сердце сковало льдом от ужаса, когда я разглядел знакомые лица. Люк и Масси, мои друзья детства. Моя милая Ильза – она лежала, будто сделанная из тряпья и палок. По снегу, точно розовые лепестки, были разбросаны тела маленьких детей.

– Господи Всемогущий, – тихо произнес Аарон, осеняя себя колесным знамением.

Взгляд Батиста был полон скорби. За спиной у кузнеца я сквозь слезы увидел часовню: почерневшие стены устояли, а вот крыша ввалилась. Я сразу же понял, что тут произошло: богобоязненный народ Лорсона спасся на священной земле и заперся по домам, куда холоднокровка без приглашения войти бы не сумела. И Призрак в Красном подожгла кровли, оставив людям простой выбор: бежать из пламени прямиком в ее раскрытые объятия или сгореть.

Я двинулся между рядов обугленных скамей по дому Самого Бога, осматривая мертвых. Разум отказывался представлять, какими были их последние минуты жизни. Тела превратились в пепел, и я узнал лишь немногих, а в самом сердце церкви у останков алтаря нашел скрюченный труп. Этот человек обгорел почти до неузнаваемости. Священник.

– Добрый отец Луи, – пробормотал Жан-Франсуа.

– Oui.

– А ведь ты молился о том, чтобы он сдох в мучениях, шевалье.

Габриэль поднял серые, как сталь, глаза.

– Oui.

– А твоя семья?

Габриэль выдохнул и еще долго не вдыхал. В этот момент он как будто усох, а широкие плечи ссутулились под гнетом лет и потерь.

– Я присмотрелся к останкам отца Луи на священной земле, которая его не спасла, а когда увидел, что к груди он, закрывая собой, прижимал еще одно тело, у меня оборвалось сердце. Труп обуглился, как головня, обтянутая черной кожей, но я догадался, что это девочка. Служка.

– Нет, – прошептал я. – Нет, нет…

Моя сестренка, моя маленькая чертовка. Моя Селин. Волосы превратились в черную солому и прах, а пальцы напоминали сгоревшие хворостинки. Я опустился на колени и закричал так громко, что сорвал голос. Коснулся ее щеки, и та хлопьями разлетелась по ветру. Тогда мне вспомнилось, что я так и не ответил на ее письма.

И уже никогда не отвечу.

Я шел как на эшафот. Люди, что приехали со мной, казались призраками. Помню, кто-то пытался заступить мне путь, а я отпихивал их в сторону и яростно ругался. Спотыкаясь, прошел через пожарище по пеплу и снегу, пока не увидел его, дом моего отчима.

Они лежали во дворе. Да и где еще им было лежать? Едва увидев, как загорелась церковь, в которой была моя сестренка, они уже не могли отсиживаться за запертой дверью. Рядом с отцом на земле валялся его старый армейский меч. Когда я был мальчишкой, отчим казался мне великаном, в тени которого я терялся. Он был не лучшим человеком и не лучшим родителем, но оставался моим близким, и видеть его на земле, сломанного и обескровленного, всего в нескольких шагах от кузницы, которой он посвятил жизнь…

Впрочем, это было ничто. Ничто, по сравнению с увиденным потом. Если вид тела сестренки опустошил меня, то при виде мама я будто треснул, как стекло. Она тянула руку к церкви, глаза ее застыли, а лицо выражало не страх, не боль и не страдания. Это был гнев. Гнев львицы, которой она была и которая стремилась вернуться к горящему детенышу.

В день, когда вернулась Амели, я познал ярость, холоднокровка. Я познал ненависть, но тогда она будто омыла меня и насытила, как святая вода. Точно огонь, ниспосланный небом. И скажу тебе по совести, холоднокровка, в тот день мальчик во мне умер. Будто сгорел с сестренкой в церкви. Меня разрушили. Убили.

Меня, последнего сына Лорсона.

Пока солдаты собирали тела и складывали их на костер, Серорук сидел со мной. Я следил, как пламя пожирает темные локоны на голове моей мама, руки моего отчима, как дым и искры устремляются ввысь, к небу мертвого дня, а Серорук похлопал меня по плечу – неловко, точно отец поневоле.

Изуродованное шрамами, его лицо было покрыто пеплом, пустую глазницу закрывала полоска кожи. Я поднял голову и посмотрел в темноту, на дым от погребальных костров и подумал, что это, может быть, кошмар, и если усердно молиться, то я проснусь.

– Мне жаль, Серорук, – сказал я. – Я столько позволил ей отнять у вас.

– На то была воля Божья, де Леон. Кто мы такие, чтобы знать замыслы Вседержителя?

Я понурил голову.

– Значит, и это – Его воля? Чтобы моя сестренка сгорела, будто хворост? А мою мать забили, точно скот? Как может это быть Его волей?

– Моя мама погибла, когда я был еще ребенком, – тихо произнес наставник. – Она была для меня всеми звездами моего неба. Помню, спрашивал себя: как могу я дальше жить, если я любил ее больше жизни? Но именно так и бывает, Львенок. Тяжелейшее бремя мы несем не на плечах, но в сердце. А те, кого забрали из нашей жизни, не умирают совсем. Они ждут нас в свете любви Божьей.

Он подался вперед, заглядывая мне в глаза.

– Вот оно, истинное бессмертие, а не та его темная подделка, о которой твердят враги. Вечность обретается в сердце тех, кто нас любит. Люби их, Габриэль, и помни, что они ждут тебя у престола Вседержителя. Просто твое время еще не пришло. – Он покачал головой. – Пока не пришло.

Я взглянул на своего старого наставника и понял, что в его словах звучит истина: есть время для горя, время петь песни и время поминать с любовью ушедшее. Но есть и время убивать. Есть время лить кровь, гневаться, закрывать глаза и быть тем, кого в тебе видит небо.

– Я буду любить их. – Я облизнул покрытые пеплом губы. – И отомщу.

Заскрипели по снегу и пеплу окованные серебром подошвы, и я, подняв взгляд, увидел Аарона с Батистом. Лица их были отмечены горем и ужасом, но вместе они стояли гордо. Братья, с которыми я рисковал жизнью. Которых я любил.

– Вернетесь с нами в Сан-Мишон? – спросил я.

Батист взглянул на Серорука.

– Нас примут?

Наш старый наставник со вздохом произнес:

– В Заветах все четко сказано, Са-Исмаэль. Слово Господне – закон, и вы согрешили.

– Я ощущал Его на том склоне, Серорук, – произнес Аарон. – Омытый Его священным светом. Бог был с нами, со мной и Батистом, когда мы обратили вспять тьму, жаждущую пожрать всех людей. Всех мужчин. Если твой Бог называет мою любовь греховной, то это не тот Бог, которого я познал.

– Куда же вы теперь? – спросил я.

– На юг, пожалуй, – пожал плечами Батист. – Ты мог бы отправиться с нами, Львенок.

– Нет. – Я улыбнулся, невзирая на боль в груди. – Мне еще предстоит убивать чудовищ.

– У тебя львиное сердце, mon ami. – Здоровяк схватил меня за руку и, притянув к себе, со слезами сгреб в медвежьи объятия. – Смотри только, чтобы эти чудовища не вырвали тебе его.

– Сердца не разбиваются, только саднят.

Я похлопал Батиста по спине, отстранился и посмотрел на Аарона. На этого напыщенного барчука, которого я так презирал, с которым бился и лил кровь и в котором не видел не то что семьи, но даже друга.

– Adieu, брат.

Аарон взял меня за руку и отвел в сторонку. Серорук молча проводил нас косым взглядом. Наконец мы остановились возле лошадей, где нас никто не мог слышать, и Аарон, отпустив меня, произнес:

– Молю Бога и Деву-Матерь, чтобы они хранили тебя, де Леон. Еще больше молюсь, чтобы ты сам себя поберег. И всего зорче приглядывай за серафимом Талоном.

– За Талоном? Почему?

– В ночь, когда в Сан-Мишон прибыла императрица, когда серафим… застал нас с Батистом… клянусь, я что-то такое ощутил у себя в голове, еще на празднике. Легкое, как перышко, прикосновение… Боюсь, Талон не случайно нас раскрыл. Он хотел от меня избавиться.

– Чего ради?

– Не знаю, но верить ему нельзя, Габриэль. Остерегайся.

Я кивнул, проглотив комок в горле.

Аарон обнял меня, и я тоже заключил его в объятия, опустошенный еще одной потерей.

– Что ж, доброго пути, брат, – пожелал он мне. – Но я не прощаюсь. Мы еще встретимся.

Я проводил взглядом Аарона с Батистом, когда те бок о бок уезжали прочь, во тьму и холод. Подумал, правда ли, что наши пути еще пересекутся. Спросил себя, может ли доброта происходить из греха, и что тогда вообще такое грех? И если Бог любит нас, то отчего так не позволяет нам самим обрести любовь? Как может Он допускать подобные страдания? Отчего счел мудрым сотворить мир, в котором обитают ужасы?

Я спрашивал себя, но ответов не слышал.

Слушать я пока был не готов.

XVII. Меч державы

– Настоятель Халид стоял перед собранием, под статуей Спасителя, на фоне фальшивого Грааля. Все слушали, опустив взгляды, как он своим грохочущим голосом читает проповедь, а я невольно оторвался от алтаря и посмотрел на наших почетных гостей. Оно и понятно: еще никогда Сан-Мишон таких не принимал.

Императрица Изабелла, первая своего имени, возлюбленная жена Александра III, защитника Церкви Господней, меча веры и императора Элидэна, сидела в переднем ряду, окруженная сотней солдат и фрейлинами-воительницами. В королевских желтых цветах и алмазной диадеме она выглядела великолепно; блестящими, как сапфиры, глазами следила за службой. То, что своим присутствием она оказывает честь мне, не укрылось ни от кого.

Сердце грохотало, ладони потели. Аббат же, когда закончил проповедь – а последние ноты хора угасли, как закатный свет, – обратил глаза к высоким сводам собора и небесам.

– Отец наш Всемогущий, Дева-Матерь и мученики, услышьте мою молитву. Средь нас стоит прошедший испытания крови, охоты и клинка верный слуга, коего мы сочли достойным серебряного сана. Примите его клятву и судите о нем верно.

Вставая, я ощущал на себе взгляды всех, кто пришел в собор, а сам украдкой глянул на хоры, на ту единственную, что была мне важна. Расстояние между нами показалось мне непреодолимым, но все же Астрид будто шла со мной рядом. Во рту пересохло, в животе порхали бабочки.

– На колени, инициат де Леон – велел мне Халид. – И произнеси священную клятву.

Я работал на износ, пытаясь заслужить место в Ордене, чуть не сломался на этом колесе. Утратил семью и друзей, прошел испытания – и все это выжгло во мне мальчишку, которым я когда-то был. Грех моего происхождения, за которое Бог накажет меня, и темная правда о том, кто я такой, – все это я принял как плату за право защищать то, что люблю. Тогда я еще не понимал, но каждое падение на пути, каждая ошибка, совершенная мною, вели к этому моменту. Я заглянул в глаза вечности, увидел глубину зла. Понял, какая самоотверженность потребуется, дабы вернуть его обратно в ад. И вот, когда хор снова запел, я осенил себя колесным знамением пред Спасителем, умершим за наши грехи, и опустился на колени.

– Пред ликом Господа Всемогущего, создателя земли и неба, прошлого и будущего, посвящаю свою жизнь ордену Святой Мишон.

Я есмь свет в ночи. Я есмь надежда отчаявшихся. Я есмь пламень, бушующий меж этим миром и концом всего сущего. У меня не будет семьи, только братья. Я не полюблю женщины, только нашу Матерь и Деву. Я не познаю покоя, только в раю, одесную Отца моего Небесного.

И пред ликом Господа и семерых Его мучеников клянусь: да узнает тьма имя мое и устрашится. Покуда горит она – я есмь пламень. Покуда истекает кровью – я есмь клинок. Покуда грешит она – я есмь угодник Божий.

И я ношу серебро.

– Пред ликом Господа Всемогущего, Девы-Матери, семерых мучеников и всех ангелов воинства небесного нарекаю тебя братом охоты. На колени ты опустился инициатом веры. – Халид отступил, кривя покрытое шрамами лицо в улыбке. – Встань же…

– Стойте.

В соборе установилась тишина, и все посмотрели на Изабеллу. Императрица поднялась с места и, осенив себя колесным знамением, подошла к алтарю и встала передо мной.

– Пролитая кровь взывает к долгу, – сказала она. – Проявленная доблесть взывает к награде. Мы без сомнения видим, что тебя ведет рука Божья, Габриэль де Леон. Вся империя в долгу перед тобой, и она отплатит тебе чем может.

Изабелла эффектно обнажила меч.

– Пред ликом Бога, Девы-Матери и мучеников нарекаем тебя защитником империи и хранителем Святой веры. Велим тебе быть справедливыми к нашим подданным и беспощадным к врагу и следовать всем законам земным. Ты наш меч. Наш щит. Наша надежда. Встань, Габриэль де Леон, угодник-среброносец Сан-Мишона и рыцарь Элидэна.

Собрание ликующе взревело, а сердце у меня в груди воспарило. Я оглядел лица товарищей, когда они встали: Тео и Финчер, де Северин и Филиппы. Халид улыбался, Талон неохотно кивнул. Даже брат Серорук, сурово поджимавший губы, будто чуточку скривил их в улыбке. Впрочем, сам он – я не сомневался – списал бы это на игру света. Императрица сияла, как давно утраченное солнце, а ее люди хлопали в ладоши. Тогда я снова украдкой посмотрел на хоры, мимо Хлои Саваж и сестры Эсме, поискал взглядом ту, которая была мне важней остальных. Единственно важную для меня.

Астрид Реннье.

Она мне улыбалась.

Я не мог заговорить с ней, но она, казалось, могла понять меня и без слов. И глядя на императрицу, я мысленно поклялся отплатить Астрид за все, что она для меня сделала.

Любой ценой.

Мы праздновали в трапезной, устроив пир, достойный императоров, хотя сама Изабелла не пришла. Инициаты, что еще недавно называли меня слабокровкой, ссали мне в сапоги и срали в кровать, теперь поднимали за меня кружки. Я же предпочел забыть обиды, понимая: уж лучше обзаводиться братьями, чем врагами. Я был шестнадцатилетним мальчишкой. Героем. Мечом, сука, державы. Нет славы слаще заслуженной. И все же на душе у меня лежал груз, который надо было снять. Остались еще невысказанные слова.

Я медленно поднялся с места, и в зале наступило молчание.

– За настоятельницу Шарлотту, – произнес я. – За привратника Логана. За Мишеля, Мику, Талли, Робера, Деми, Николетту и всех, кто отправился на перевал и не вернулся. За Аарона де Косте и Батиста Са-Исмаэля. – Я поднял кружку и оглядел присутствующих. – За павших смертью храбрых и потерянных братьев.

Зал накрыло тенью, но Серорук встал, провозгласил: «Sant!» – и остальные ему вторили. Мы выпили, потому что были живы и дышали, потому что даже в темнейшую из ночей может найтись повод для праздника. Цена была справедливой, улыбки широкими, и я чувствовал умиротворение. Однако где-то через час все притихли, и я, обернувшись, увидел за спиной четверых в ливреях императорского двора. Впереди всех стоял крепкий зюдхеймец с суровым, покрытым боевыми шрамами лицом.

– Ее императорское величество требует вас к себе, шевалье.

Когда ко мне обратились по титулу, я наконец понял, кем стал и чем это заслужил. Мы прошествовали в Большую библиотеку, у дверей которой стояли фрейлины-воительницы. Войдя же, я увидел ряды солдат, у ног которых были разбросаны по карте деревянные фигуры. Аббат Халид и серафим Талон уже ждали, мастер-кузнец Аргайл и мой старый наставник Серорук тоже. Однако мое внимание приковала к себе женщина в дальнем конце зала.

– Рада встрече, шевалье, – улыбнулась императрица Изабелла. – Поздравляем вас с повышением. Мы и наша империя целиком перед вами в долгу.

Я преклонил колено и опустил закружившуюся голову. Как бы отреагировали ама и Селин, увидев меня, посвященного в рыцари, перед императрицей? В груди защемило от мысли о них, но я знал, что они сейчас улыбаются, глядя на меня с небесных берегов, и Амели – вместе с ними. Знал, что они мною гордятся.

– Это честь для меня, ваше величество.

– Да, и эта честь заслужена. – Изабелла поиграла с серебряным кольцом на пальце. – Де Леон. Лев на старом северном наречии. Добрый аббат известил нас, что это имя вашей матушки.

Я опустил взгляд на перстень-печатку, который подарила мне мама, на львов по сторонам от скрещенных мечей.

– Если угодно вашему величеству, я не знал, что за чудовище было моим отцом. А моя мать… – Тут я вздохнул. – Так и не успела поведать мне о нем. Зато сказала, что в моих жилах течет львиная кровь и чтобы я никогда об этом не забывал.

– Похоже, она настоящая женщина.

– Была ею, ваше величество.

– Примите наши соболезнования, шевалье. Но, молим вас, поднимитесь. Мы бы послушали рассказ о битве при Близнецах из ваших уст. Как вышло, что вы раскрыли план Вечного Короля, тогда как прочие остались к нему слепы?

Я неуверенно глянул на Халида: тот молча кивнул, и тогда я рассказал обо всем, начиная с того, как обнаружил скрытое послание Лауры Восс. О Хлое и Астрид, разумеется, умолчал, зато поведал прочее: кровавые письмена, отчаянный марш-бросок из Сан-Мишона, Призрак в Красном и клятва Вечного Короля, что похоронным звоном прозвучала у меня в голове.

Слушала императрица молча, не перебивая, и я вновь поразился тому, какая она все-таки молодая. Изабелла была женщиной лишь слегка за двадцать, и тем не менее уже восседала на троне. Ее капитаны и адьютанты смотрели на меня ястребами; меня угнетало то, как пристально они вслушиваются в каждое мое слово. Я ощущал себя мелкой рыбешкой в большом и темном пруду. Под конец Изабелла обратилась к стоявшему подле нее зюдхеймцу:

– Как вышло, Нассар, что де Фронсак не знал об этом маневре? Нам интересно знать, чем занимается целыми днями наш генерал в Авинбурге? Как получилось, что капитан Бельмон и его разведчики не сумели вовремя определить, в каком направлении движется армия из десяти тысяч мертвецов?

– Боюсь, я этого не знаю, ваше величество, – признался Нассар.

– Нет? Похоже, что наши командиры много чего не знают, хотя им бы положено по долгу службы. И если бы не озарение, постигшее шестнадцатилетнего юношу, Нордлунд бы захватили. Сколько человек в нашей империи уже попало в рабство к этим чудовищам? А в нашей армии? А при дворе?

Я глянул в сторону настоятеля Халида, но тот взглядом велел мне прикусить язык. До меня постепенно доходило, что тут происходит. Внимательно присмотревшись к фигурам на полу, я заметил деревянных волков на берегах Зюдхейма, медведей в Оссвее, а внутри континента – россыпь роз. Внутри у меня все опустилось, когда я понял, что они обозначают.

– Остальные кланы перешли в наступление.

– Де Леон, жди, когда к тебе обратятся, – тогда и обращайся сам! – отрезал Талон.

– Все в порядке, добрый серафим, – успокоила его императрица. – Если бы не сметливость этого юного бледнокровки, Фабьен Восс уже маршировал бы к столице. – Она склонила голову в мою сторону. – Так точно, шевалье. Дивоки, Илоны, Честейны выступили на войну. Владыки крови этих жутких кланов опасаются остаться ни с чем, если Фабьен Восс заявит претензии на все и сразу. Поэтому враги наступают не единым фронтом, а с четырех сторон, а мы не знаем, кому можем доверять. – Под ее взглядом я словно прирос к полу. – Но мы не зря назвали вас мечом державы, Габриэль де Леон. Вскоре мы призовем вас на защиту империи.

На это я не ответил ничего, поскольку не знал расстановки сил при дворе, какие они ведут игры. Я взглянул на императрицу, и за фасадом ее прекрасного платья и накрашенных губ увидел стальной кулак в бархатной перчатке. Вставших у нее на пути Астрид и ее мать она смела, как сухостой, и я отчасти ненавидел ее за это. Однако на защиту Авинбурга выехал совсем не Александр III, император Элидэна и защитник святой Божьей Церкви.

– Merci за твои показания, Львенок, – сказал Халид. – Теперь оставь нас.

– Львенок? – спросила, вскинув бровь, Изабелла.

– Так мы его называем, ваше величество, – ответил Талон. – Прозвище пристало с первого же дня.

Изабелла окинула меня взглядом с головы до ног, и ее губы изогнулись в осторожной улыбке.

– Не такой уж он и маленький. – Она кивнула и снова обратилась ко мне: – Мы удовлетворены. Можете идти и примите наши искренние благодарности, шевалье. Да благословит и хранит вас Вседержитель.

– Ваше величество, если позволите… могу ли я молить вас об услуге?

– Вот дерзкий мерзавец! – взорвался Талон. – Попридержи язык, де Леон, перед…

Изабелла прервала его тираду, изящно вскинув ручку. Мое обращение не оскорбило ее, а напротив… позабавило.

– И вправду львенок. Казалось бы, мы и так оказали тебе достаточную услугу.

– Прошу не для себя, ваше величество.

– А, как благородно. Черта, достойная истинного рыцаря нашей империи. Говорите же, шевалье, и мы вознаградим вашу самоотверженность.

Я открыл было рот, но при взгляде на Халида, Талона и Серорука растерялся. Прося о подобном, я сильно рисковал, однако боялся не только за себя, но и за других. Императрица пристально следила за мной острым, как нож, взглядом.

– Оставьте нас, – приказала она, оглядев зал.

Братья неуверенно переглянулись, но в конце концов и угодники, и солдаты, и придворные со служанками – все покинули зал библиотеки, выйдя в студеную ночь. Стоило же им удалиться, как моего разума едва ощутимо коснулось нечто мягкое, словно хлопок. Быстрое, точно ртуть и едва уловимое.

Однако я успел его почувствовать.

– А ты не обычный человек, Габриэль де Леон, – сказала Изабелла. – Вот бы такую же смелость да кое-кому из генералов нашего возлюбленного мужа.

– Один друг сказал мне, что безрассудство – черта более восхитительная, нежели глупость, ваше величество, – ответил я, потупив взгляд. – Хотя я частенько не замечаю разницы.

– Твой друг мудр.

– За нее я и прошу, ваше величество.

– А, так это она. Вы скатываетесь в банальность, шевалье. Кто же эта девушка, за которую вы просите? Теперь, когда вы принесли обет, жены вам взять нельзя, это ясно.

– Астрид Реннье.

Улыбка Изабелла дрогнула. Лишь на мгновение, но я это заметил – как и проблеск чего-то мрачного во взгляде ее прекрасных голубых глаз.

Недовольство.

– Астрид еще не принесла клятв серебряному сестринству. Прошу ваше величество о милости окончить ее ссылку. Она отважно дралась при Близнецах, сделав то, на что другие не отважились бы. Происхождение Астрид – не ее вина. Ей здесь не место.

Императрица внимательно ко мне присмотрелась.

– Следовало догадаться. Такова ведь была и природа ее матери. Змея кусает всюду, где ни преклонит голову. И, как видно, в доме Бога тоже. – Поджав губы, Изабелла изучила свои ногти. – Ты влюбился в нее, да? Знай же, Львенок, что ты не первая муха, угодившая в этот горшочек с медом. У твоей дорогой Астрид при дворе было много фаворитов. Она играла на них, как на скрипках. Теперь вот она играет с тобой.

– Нижайше прошу прощения, ваше величество, – сглотнул я ком в горле, – но сестра-новиция понятия не имеет, что я прошу от ее имени.

Говорить такое мне было страшно, но боялся я не гнева императрицы. Исполни она мое желание, и Астрид я больше не увижу. Я вспомнил наши встречи в этой самой библиотеке и подумал, как, наверное, тут станет пусто без нее. И все же я не мог забыть, в каком долгу перед ней оказался и как она страдала, глядя на стены своего узилища. Без Астрид я словно лишусь части себя самого. Но сердца только саднят, говорила она мне, и за ее счастье я такую цену заплатил бы с радостью.

Благой спаситель, я и впрямь любил ее…

– Чем вы отплатите нам, шевалье, получив от нас подобный дар?

– Верностью. Преданностью до самой смерти.

– Мы твоя императрица, Габриэль де Леон. Это ты и так нам должен. – Изабелла помолчала, оглядывая деревянных волков, медведей и розы, рассредоточенные по всей империи у ее ног, и на воронов, что пока таились к востоку от Годсенда. – И все же мы не можем отрицать, что Сам Господь выделил тебя. Ты не случайно раскрыл обманный маневр Вечного Короля и выжил в бурю, кода пали столь многие. – Мы встретились взглядами; ее глаза сверкали, как алмазы в ее диадеме. – Мы думаем, что у Вседержителя, возможно, есть виды на тебя.

Тогда мне вспомнились слова малышки Хлои. Те, что она сказала в ночь, когда с неба упала звезда.

Изабелла склонила голову набок.

– Быть посему.

Мое сердце забилось так часто, что даже заболело. Наверное, откажи мне Изабелла, и оно саднило бы не так. Я низко поклонился, метя волосами по полу.

– Я в долгу перед вами, ваше величество. Ваше милосердие не знает границ.

– О, будьте уверены, шевалье, пределы у него имеются. – Императрица оглядела карту империи и твердым как железо голосом проговорила: – Наше милосердие и так у самых пределов. Посему не вздумайте прохлаждаться здесь, в Сан-Мишоне. Мы призовем вас, Габриэль де Леон. И скоро.

Изабелла протянула мне унизанную каменьями и серебром ручку, и я невольно вспомнил ту первую ночь, когда здесь, под этой самой крышей, впервые заговорил с Астрид. Когда она протянула мне ладонь, и я облобызал ее. Сегодня же я отпускал ее навеки.

Я легонько коснулся губами руки Изабеллы.

– Императрица.

– Теперь оставьте нас, – велела она.

И я повиновался, как верный солдатик.

XVIII. Какой будет твоя история

– Той ночью я вернулся в библиотеку в обычный наш условленный час.

Я не знал, правильно ли поступаю. В животе у меня все сжалось в ледяной кулак, а сердце билось изнутри о грудину. За прошедший год ошибок, безрассудных поступков и слепых догадок я, считая себя умнее прочих, совершил и сделал более чем достаточно. И вот я, рыцарь империи, посвященный угодник, раскрывший уловку Вечного Короля, все же затаился в тени среди полок запретной секции, глядя на свет единственной свечи и гадая, не дурак ли я.

Долго, впрочем, гадать не пришлось.

При звуке осторожной поступи мое сердце забилось чаще. Ступали тихо и быстро. Хорошо мне знакомо, лабиринтом полок, заставленных диковинками и пыльными книгами, к нашему маленькому убежищу, где мы скрывались от мира. Не разозлится ли она на меня? Что скажет? И закончится ли все так, как я думаю?

И вот, достигнув конца лабиринта, он вышел на свет: уже надел маску притворного негодования, готовый выкрикивать обвинения…

– Это что еще за чертовщина?

Я спустил ноги со стола.

– Bonsoir, серафим.

Талон оглядел комнату. Стоило ему понять, что я тут один, и усы у него задрожали.

– Ждете кого-то?

– Это запретная секция, де Леон.

– Я больше не инициат, серафим. Мне всюду открыт путь.

– И что ты делаешь тут, посреди ночи?

– Вас поджидаю.

– Меня?

– Я ощутил, как вы забрались ко мне в голову.

Тощий смерил меня взглядом и процедил сквозь заострившиеся зубы:

– Как ты смеешь меня в таком обвинять? В Сан-Мишоне братья не используют свои дары друг на друге без дозволения, ты, мелкий слабокровный жополиз.

– Но иначе ты бы не пришел сюда, Талон. Надеялся застукать нас с Астрид, как ты застукал Аарона с Батистом? Хороший охотник использует слабости добычи против нее же. Желание – это слабость, не так ли? Как еще лучше избавиться от меня и сохранить ручки чистенькими, аки ангельские крылья?

– Так ты признаешься! Ты виделся здесь с сестрой-новицией?

– Но как ты узнал об этом? Если только не рылся у меня в голове.

– У меня есть глаза, де Леон. Я вижу, как она на тебя заглядывается.

– О, oui. Я не сомневаюсь, что ты присматриваешь за новициями. Решаешь, кого бы взять себе в помощницы? Сестра Ифе погибла уже несколько месяцев назад. А девочка, которую ты погубил в Косте, похоже, не уняла твой зуд?

Талон сощурил глаза.

– Что ты там сказал?

– Служаночка в замке Косте. Ты умело обставил это так, будто по шато разгуливают вампиры. Но ведь и ты оставался без пригляда, Талон, а когда показался в бальной зале вскоре после появления Лауры, глаза у тебя были красны, как кровь.

– Как и у Серорука. Я лишь выкурил трубку санктуса, чувырла ты болотная.

– Разве что от тебя не пахло им, как от Серорука. Глаза у тебя налились кровью не после трубки, а после того, как ты испил девицу. Совсем как Ифе в ночь ее гибели. – Я встал со стула и медленно направился к серафиму. – Когда Аарон предупредил меня о том, что ты залезаешь в головы, я удивился: зачем тебе избавляться от него и от меня? А потом вспомнил кое-что. Серорук лежал без сознания, когда Лаура обратилась к тебе на мосту в Косте. «Я посулила бы удовольствия, о каких ни девственник, ни святой брат не мечтал. Но ты ведь уже наш, бледнокровка». А уж когда она упомянула Ифе, ты, как болван, кинулся на нее очертя голову. Ты просто не хотел, чтобы мы с Аароном ее дослушали.

– Ах ты подонок мелкий… – зашипел Талон.

– И давно? – в гневе спросил я. – Давно ты пил Ифе? Давно с ней спал?

Талон выпучил глаза.

– Да как ты смеешь, т…

– В ночь своей гибели она приходила в собор! Стояла там на коленях перед Девой-Матерью, обхватив себя поперек живота. «Проклятие ты ниспослала мне или благо?» – вопрошала Ифе. Но лишь поговорив с Кавэ, я выяснил правду: из поездок за припасами в Бофор он привозит не только дурман-траву. Сестра Ифе попросила его раздобыть медокладезь, рябинобел и дождевику. Ты же мастер-химик, Талон, ну так скажи, зачем молодой женщине травы подобного рода?

Талон посмотрел на меня сквозь набухающие слезы.

– Ты понятия не имеешь, на что это похоже, сопляк, – прошипел он, стиснув кулаки. – Ты молод, и причастие пока тебя смиряет. Ты еще не ведаешь, каково это – лежать без сна, пока внутри тебя пожаром распространяется sangir. Но у тебя все впереди, ты уже слышишь этот шепоток, легкий, как весенний дождик, но он усиливается, сопляк, о да. С каждым закатом крепчает, и скоро ты уже не будешь слышать ничего, лишь этот крик.

– Она была беременна, паскуда!

Талон провел ногтями по щетинистому черепу и оскалился. Шагнул в мою сторону, и я весь подобрался, чувствуя угрозу. Зверь метался из угла в угол в клетке моей грудины, и мои зубы уже заострились, как бритвы.

– Ты убил ее, – зло бросил я. – И ребенка, которого сделал ей.

– Не ребенок это был, а мерзость! Кончина Ифе стала милосердием!

– А служанка, убитая тобой в Косте? Какое милосердие ты оказал ей? Ты убил двух невинных девушек! Бесхребетный трус, который не смог, как Янник, пройти Красный обряд. Вот дерьмо, да ты опозорил и звезду, и всех, кто ее носит!

Талон с рычанием накинулся на меня, и мы, озверев от ненависти, схватились. Серафим был старше и сильнее, но меня подпитывал мой старый друг – гнев. Мы с серафимом врезались в стеллаж: во все стороны полетели щепки и пергамент. Руки Талона сомкнулись на моем горле. Он пальцами впивался мне в гортань, а я молотил его кулаками. Дал ему в челюсть, а он мне – в пах. Я с визгом сложился пополам, и тут же получил коленом в лицо: нос сплющило в лепешку, а сам я отлетел на другой стеллаж, разбрасывая старинные тома.