Империя вампиров Кристофф Джей

XIX. На этом огне

– Я открыл глаза, оказавшись во тьме, где-то между сном и явью.

Присутствие Астрид я ощутил раньше, чем увидел ее саму: почуял запах ее волос, а также слабенькие нотки крови, переплетенные с нежным ароматом сушеных трав из лазарета. Затем повернул голову и увидел ее молча сидящей подле койки в темноте. И в тысячный раз задумался, каким станет это место, когда она оставит его и меня вместе с ним.

– Астрид, – прошептал я.

Она молча смотрела на меня с непроницаемым выражением на лице. Эту маску она, дочь фаворитки, приучилась носить еще при дворе. Зато глаза ее сияли, такие темные и глубокие, словно небо над нами. И я подумал: вот ведь загадка, я прибыл сюда издалека и встретил здесь такую девушку. Девушку, с которой мне пришла пора проститься.

– Надо бы мне надеть тебе на голову вот эту утку, – сказала она.

– Что?

– Из всех бестолковых, свиноголовых, ударившихся головой в детстве, сраных…

Она быстро встала, прикусив губу и прерывая собственную тираду. В лазарете было тихо, как в могиле, и громкие голоса привлекли бы любопытных кошек, но на меня Астрид смотрела яростно, сжав кулаки так, что побелели костяшки.

– Мне рассказали, что ты сделал. Что ты наговорил этой адской сучке Изабелле.

– Я думал, ты обрадуешься. Ссылка окончена.

– Никто тебя об этом не просил, Габриэль!

– И не надо было. Я же знаю, каково тебе в Сан-Мишоне, Астрид. Нет муки хуже, чем бессилие, помнишь? Ты же сказала, что вырвала бы крылья ангелу, лишь бы улететь из этой клетки. Ну вот, теперь можешь ехать когда пожелаешь.

Она плотно сжала губы, гневно сверкнув глазами.

– А если я не хочу?

– Ты ненавидишь это место.

– Если бы ненависть определяла мои действия, я давно бы сдохла. Но я ей не даю!

– О чем ты говоришь?

Астрид со вздохом посмотрела мне в глаза.

– Правда хочешь знать?

В ее глазах я увидал мольбу, и в животе у меня все зажглось от света сотни горящих бабочек. Я знал, о чем она говорит. Я вспомнил негу от ее поцелуя, тоску и саднящую пустоту в груди от желания обладать недоступным. Владеть ею я не мог. Это было неправильно.

Все это было неправильно.

– Астрид… здесь у тебя нет будущего. У… у этого нет будущего.

– Ты про нас?

– Я про то, что принес клятву перед Девой-Матерью, мучениками и Самим Богом не любить женщины. А если сама останешься здесь, то скоро станешь Ему невестой.

– Так ты все же любишь меня…

Я отвернулся, чтобы она не видела ответа в моем взгляде. Но она присела ко мне на койку и развернула меня к себе, заставив смотреть в глаза. Смотреть на нее. Она была тенью на моих мыслях, когда я засыпал. Огнем моих грез, что не давали проснуться.

– Скажи, что не хочешь меня.

– Астрид…

– Скажи, и я покину это место и больше о тебе не вспомню. – По ее щеке скатилась слезинка и задержалась на дрожащих губах. – Но если ты все же хочешь меня, Габриэль де Леон, будь честен. Ибо только трус станет лелеять желание обладать чем-то, отсылая это от себя подальше. А я свое сердце трусу не отдам. Оно принадлежит льву.

Господь и мученики Его, как она была прекрасна: ее лицо в форме разбитого сердца наводило на мысли о сокровенных тайнах, глаза казались темнее всех дорог, по которым я проехал, и всех чудовищ, которых повидал, но в них мне виделся рай – только бы рискнуть, не убоявшись преисподней.

– Скажи, что не хочешь меня.

– Не могу, – прошептал я. – Боже помоги, не могу.

– Ну так бери меня, Габриэль. – Она порывисто и яростно вскинула голову. – Бери меня, а Бог, Дева-Матерь и все мученики пусть катятся в пекло.

И я забыл обо всем: запреты, законы, клятвы, что стали бы мне якорем посреди бури. Я поцеловал ее жадно и горячо, и в этом поцелуе увидел спасение и проклятие. Клятву, которую я мог сдержать.

Гореть мне на этом огне.

И там, во мраке кельи, мы раздели друг друга донага, обнялись. Она прикусила мне губу, руками впилась в волосы, села на меня сверху и, покрывая поцелуями, заставила забыть все мысли и страхи. Швырнуть все упования в пламя, горевшее между нами. Кончики моих пальцев заскользили по ее телу, вдоль изгибов и ложбинок, пока не оказались в тени между ног, такой нежной и не оставлявшей моих снов. Мы делали все тихо, общаясь взглядами, прикосновениями и сбивчивым, приглушенным дыханием, а страх разоблачения приводил нас в трепет, и это славное чувство вины вперемешку с похотью лишь добавляло сладости.

Ее губы касались моей кожи, как лед и пламя, лаская там, куда не заглянули бы смертные девушки. И я целовал ее так же, зарываясь лицом в ее бедра, теряя разум, когда она вжала меня в себя. Мы двигались неспешно, беззвучно выдыхая над укромными местами друг друга, пока не осталось только неизбежное, только огонь для нас двоих. Она царапала меня ногтями, умоляя «Трахни, меня, трахни», и когда я, затвердев, вошел в нее, плавно и глубоко, весь мир утратил для меня значение. Не осталось ничего божественного, кроме желания в ее взгляде. Я с радостью провел бы вечность в адских муках в обмен на мгновение райского блаженства внутри нее.

Она оседлала меня, и мы задвигались вместе, лезвия моих зубов касались ее атласной кожи, и она трепетала, шепча мое имя. И когда меня захлестнуло жаром, когда меня обожгло изнутри, она развернула мое лицо к себе и заглянула в глаза. В ее взгляде я прочел отчаянную нужду. Ее набухшие губы краснели вишнями.

– Укуси меня, – выдохнула она.

– Что?

– Укуси меня, Габриэль.

Зубы у меня заострились при виде пульсирующей жилки под млечным шелком кожи у нее на шее. Я этого хотел – Боже, помоги! – хотел так сильно, что больше ничего не видел, забыл вкус всего остального. Но я еще не совсем потерял себя и прогнал это чувство; я бурно дышал, пока Астрид двигалась, сидя на мне, – глубже, быстрее; теплая и невыразимо гладкая, она, как в танце, подводила меня все ближе к грани.

– Они увидят, – прошептал я. – Следы…

– Сюда, – молила она, оглаживая себе грудь. – Прошу тебя.

Нет нужды крепче потребности быть желанным. Нет на земле слов слаще, чем «прошу тебя». И я отдался этому весь, без остатка. Она затрепетала, когда из горла у меня вырвалось дикое рычание, а голод захватил меня всего. Я взял ее за волосы и с улыбкой притянул к себе. Моя нужда граничила с помешательством. Желание – с жесткостью. Она со стоном вжалась в меня крепче, а мой язык скользнул по твердому, как галька, соску; ее ногти впились мне в спину, а чудовище, которым я был, погрузило клыки в ее грудь, пронзая белое и вызволяя из него красное.

Они прижималась ко мне, выгибая спину, раскрыв рот в беззвучном крике, захваченная поцелуем. Дрожа всем телом, она стиснула меня бедрами и отдалась этому огню, а ее кровь – Боже, этот непостижимый, пылающий источник жизни! – разлился у меня во рту, проникая в самое сердце.

Тогда я познал цвет блаженства, и цвет этот был красным.

Я пил ее, как река пьет дождь. Возносясь к алому свету давно погасшего солнца, затерявшись в нем, я почти не заметил, как она соскользнула с меня и завершила дело рукой, и моя маленькая смерть разлилась по ее коже, пока я торопился сделать еще глоточек, урвать еще капельку. Ахнув, она отстранилась и, раненая, страстно припала к моим губам, деля со мной вкус железа, ржавчины и соли. Наконец мы повалились в разворошенную постель, мокрые и липкие; она опустила голову мне на грудь, и я обхватил ее руками.

И так, в тишине мы пролежали вечность. По правде, я даже не знал, что и сказать. Это была дорога в ад, и мы ступили на нее.

– Это грех, – сказал я. – Нас за него накажут. И Бог тоже.

Астрид приподняла голову и заглянула мне в глаза.

– Но мне плевать, – выдохнул я.

Она погладила меня по лицу кончиками пальцев, и я задрожал.

– Уедем?

Я покачал головой и произнес слова, которых она ждала:

– Ты же говорила, что не отдашь свое сердце трусу. Мы бы при всем желании не уехали. Да мы и не хотим.

– Значит, таков наш удел? Любить друг друга во мраке? Как лжецы?

Я зажмурился и поцеловал ее в лоб.

– Пока война не закончится. Пока песня не будет пропета.

– А потом?

– Потом – лишь мы. Навеки.

Она снова поцеловала меня, растаяв в моих объятиях. Это был пламенный поцелуй, пропитанный слезами, сладчайший грех; поцелуй, по сравнению с которым любой другой будет казаться легким. И если это табу, решил я тогда, то я готов был умереть за то, чтобы его нарушить. И там, обнимая эту девушку, я поклялся перед Богом отдать все прочее – кровь, жизнь – лишь бы он позволил мне обладать ею.

Ею. Одной.

XX. Разбитое стекло

Замолчав, Габриэль пристально посмотрел на серебряный рисунок, что она вывела у него под кожей. Услышал брачный призыв волка – одинокий вой в долгой и тоскливой ночи.

Он держал в онемевших пальцах пустой бокал, ощущая, как бежит по венам разогретая вином кровь. Казалось, приложи он должное усилие и протяни руку, сумеет коснуться ее. Нужно было только мысленно открыть окошко и поискать ее внутренним оком – она ждала его, улыбаясь, нетронутая зубами времени. Длинные черные волосы, бездонные темные глаза и тяжелая тень.

– Ты прослужил Сан-Мишону еще пять лет, – сказал Жан-Франсуа, выводя на странице своей проклятой книжонки длинные плавные линии. – И за эти пять лет твое имя стало легендой. В девятнадцать ты повел атаку на Бах-Шиде и освободил узников кровавых ферм Дивоков в Трюрбале. В двадцать освободил Кадир и прорвал блокаду Тууве. Убил старейшин кланов Дивок в Оссвее и Честейнов – в Зюдхейме, выжег гнездо старожила крови Илон, что угрожал самой короне. Тебя называли Черный Лев. Твое имя стало боевым кличем. Гимном в святых домах и проклятием при дворах крови.

Вампир оторвался от рисунка и поднял взгляд на Габриэля.

– Как же это все пропало?

– Терпение, холоднокровка, – ответил Габриэль, и в глазах вампира промелькнул темный гнев.

– Нет, Угодник, я уже проявил терпение вечных ангелов. Эту главу ты закончишь сейчас. Так как все завершилось?

Габриэль посмотрел чудовищу в глаза и поднес татуированную руку к свету.

– Терпение.

Жан-Франсуа моргнул, прочитав имя под костяшками кулака.

– Ваша дочь. Пейшенс.

Габриэль взял бутылку и плеснул себе в бокал насыщенно-красного вина. Поднес его к губам и сделал большой глоток. Во тьме снова тоскливо пропел одинокий волк. Прошла, наверное, вечность, прежде чем угодник-среброносец сумел заставить себя продолжить рассказ.

– Мы этого не планировали. Мы – я и Астрид – о таком даже не думали. Она приняла обет серебряной сестры и стала мастером эгиды в Сан-Мишоне. Я – молодым героем Ордо Аржен. Мы жили так, как она и предвидела: встречались в темноте, спеша урвать моменты близости, когда того нам позволял долг. Трахались как воры, но нам этого хватало. Мне хватало ее.

Мы были осторожны. Так осторожны, что когда она мне сообщила весть, положив руку на живот, я даже решил: уж не знак ли это свыше? На миг я, по глупости, подумал, словно это ничего не меняет. К тому времени моим заслугам уже не стало счета. Кто-то даже сказал мне, будто за тот последний год моей службы в Сан-Мишоне именем Габриэль нарекли детей больше, чем именем самого императора.

Последний Угодник покачал головой.

– Но это, разумеется, изменило все. К тому времени я нажил уйму врагов – и за пределами Ордена, и в его стенах. Тщеславие, от которого меня предостерегал Серорук, так и осталось моей слабостью. Я же не агнцем был, а львом, мать его так, и по земле ходил, точно царь зверей. Но то, что ярко горит, быстро сгорает, а мак, если вырастает выше положенного, урезают по мерке. Меня назвали клятвопреступником. Кощунником. Когда твое имя гремит на всю империю, тебе многое может сойти с рук, холоднокровка, но меня в постель завлекла отнюдь не размалеванная куртизанка. Сестра Серебряного ордена. Неважно, сколько гимнов спели в твою честь, сколько детей нарекли твоим именем. В конце концов грехи мужчине, который наставил рога Богу, отпускает священник.

Братья – и даже Серорук – требовали бросить Астрид, но я подсказал им, куда засунуть свои сраные требования. Так нас с ней и изгнали. Зато хотя бы эгиду разрешили оставить – видимо, побоялись лишиться рук. Однако после всех лет службы и спасенных жизней никому в Сан-Мишоне даже не дозволили со мной попрощаться. Финч, Тео, Филиппы, Сэв, Хлоя – никто не пришел. Мы оседлали Справедливого, Астрид устроилась позади меня, обхватив за талию руками, и, одинокие, оставшись без друзей, мы поехали во мрак.

Улыбка Габриэля напоминала восход солнца.

– Впрочем, одиночество не длилось долго, и больше мы о нем не вспоминали. Бог благословил нас напоследок. Крошечным прекрасным даром: она улыбалась, как мама, глаза у нее были папины, а кровь – без намека на бледное проклятие.

Габриэль покачал головой и тихим, изумленным голосом произнес:

– Когда я только взял ее на руки, то плакал даже больше, чем она. Я следил за дочерью, когда она спала. Просто часами стоял у колыбельки и дивился тому, как столь прекрасное создание получилось у человека вроде меня. Дочь росла, и я стал понимать: вот ради чего я родился на свет, не чтобы вести армии, оборонять города или спасать империю. Я запомнил это столь отчетливо, как вкус губ жены, как кровогимн. Грех может породить доброту, и дочь стала тому доказательством. Она была идеальна. Великий Спаситель, она была всем, наша Пейшенс.

Габриэль закинул ногу на ногу и вытянул их, шелестя кожей брюк. Запрокинув голову, он допил вино, и по его подбородку стекла красная капелька. Потом он потянулся за бутылкой и, обнаружив, что та пуста, выругался вполголоса.

– Сердца только саднят, – пробормотал вампир. – Они не разбиваются.

Габриэль кивнул.

– Так мне частенько говорила Астрид.

– Какая милая мысль.

– Сраная ложь.

– И куда же вы трое направились?

Габриэль неотрывно глядел на бокал в руках. Отраженный в нем свет лампы светлячками поигрывал в темных капельках, что еще оставались на донышке. Проведя пальцем по шрамам в виде слез на щеке, Габриэль посмотрел на мотылька, который все так же тщетно бился о плафон светильника.

– Де Леон?

– Никогда твой голос не звучит столь жалко, как когда ты взываешь к Богу, – прошептал он.

– Что?

Габриэль моргнул и, собрав глаза в кучу, посмотрел на историка. Медленно покачал головой.

– Не хочу больше говорить о них.

– Неужели надо повторять? Моя императрица требует твою историю.

– Будет ей история. – Габриэль стиснул бокал в руках так, что побелели костяшки. – Просто мне сейчас неохота говорить о семье.

– Ты здесь пленник. Полностью в нашей власти. Ты во всех смыслах мой раб, шевалье. Так что прости, – вампир подался вперед, – но неужели я хоть чем-то намекнул, что мне есть хоть малейшее дело до твоих чувств?

Бокал треснул в руке Габриэля, и из кулака на каменный пол брызнули сотни сверкающих осколков. Морщась, угодник раскрыл ладонь и посмотрел на темные, густые и сладкие капли крови.

Жан-Франсуа вскочил с места. Он будто и не двигался вовсе, но вот он уже стоит на другом конце комнаты и грозно щерится. Он смотрел на красную капель, и в его глазах читался черный голод.

– Ты с ума сошел?!

Габриэль с улыбкой вытянул порезанную руку.

– Ты что, вида крови боишься, вампир?

Жан-Франсуа зашипел, обнажив жемчужно-белые клыки.

– Я ничего не боюсь, де Леон. Только того, что сотворю с тобой, если дам голоду волю.

– И что же это ты со мной такого сотворишь, холоднокровка? – Габриэль прищурился. – Не передав своей императрице всей истории?

Последний Угодник встал с кресла и шагнул к вампиру, вытянув перед собой порезанную руку. Жан-Франсуа отступил еще на шаг.

– Как по мне, тут каждый чей-то раб.

– Мелина! – взревел Жан-Франсуа.

Дверь моментально распахнулась, и на пороге встала рабыня в длинном черном платье. Она широко раскрыла глаза, а одну руку сунула под корсаж платья.

– Хозяин?

Вампир моргнул, и тень в его глазах рассеялась. Он оправил кафтан и пышные манжеты.

– Наш гость порезался.

Женщина выпустила оружие, рукоять которого сжимала под корсажем. Скорее всего, у нее там был кинжал, хотя наверняка Габриэль не мог сказал. Сделав книксен, Мелина подошла к угоднику и взяла его за руку. Сделала она это нежно, но в ее хватке ощущалась ужасающая сила – мощь, дарованная кровью хозяина. Угодник неотрывно смотрел в глаза вампиру; он мрачно улыбнулся, видя, что тварь, хоть и вернула себе самообладание, все еще боится подойти близко.

– Порез глубокий, хозяин, – доложила Мелина. – Со временем затянется, но будет лучше, если я…

– Быстрее.

Рабыня снова присела в книксене и поспешила прочь из камеры.

– И еще бутылку, сука, прихвати! – крикнул ей вслед Габриэль.

Женщина сбежала по ступеням в вихре черного дамаста. Она вновь оставила дверь незапертой. Габриэль прислушался к ее шагам: сорок ступенек, семьдесят… Его чувства по-прежнему сохраняли бритвенную остроту. Лязгнули ключи, тяжелый замок. Хлопнула дверь.

Затем он снова посмотрел на вампира. Жан-Франсуа так и жался на другом конце камеры. Томик с историей выпал у него из рук и лежал, раскрывшись на странице с портретом Диор – еще в «Идеальном муже», одетой в идиотский кафтан. Угодник подобрал книжицу, вновь подивившись искусной работе вампира.

– Приличное сходство. – Он улыбнулся, а в груди защемило. – Польстило бы этой мелкой сучке.

– Положи на место. Кровью испачкаешь.

Габриэль бросил книжицу на кресло вампира.

– Не дай Бог.

Историк убрал с лица длинный золотистый локон и с угрозой прошептал:

– Я позабочусь, чтобы за это тебя наказали, де Леон. Я еще поставлю тебя на колени.

– Уверен, ты прямо сейчас можешь меня распробовать. Только сам же знаешь, что напрасно потратишь время, да?

– Уж времени-то у моей императрицы в избытке.

Габриэль покачал головой и поскреб щетину на подбородке, оставив алые разводы.

– Будь это так, я уже был бы мертв, вампир. Твоей императрице нужен секрет Грааля. Но ты же сам сказал: чаша разбита. Грааля больше нет. Это твои слова, пиявка. Это – твои здесь, сейчас и навсегда. И когда порожденные вами же чудовища осушат этот мир до последней капли, винить вам останется лишь самих себя.

Габриэль обернулся через плечо.

– Быстро, однако.

На пороге стояла рабыня.

– Хозяин?

Габриэль снова посмотрел в глаза Жан-Франсуа.

– Я больше не хочу говорить о семье, вампир. Так что либо ты сидишь и тихо смотришь, как я напиваюсь, либо я не трачу твое время и возвращаюсь к истории, ради которой здесь торчу.

Вампир очень долго молчал, прежде чем наконец ответить:

– Как угодно, шевалье.

Угодник вернулся на место и, морщась, сел. Рядом на колени опустилась рабыня. Она принесла котелок с кипятком и бинты; Габриэль уловил душок обеззараживающих средств: ведьмин орех и медовая обманка. А рядом с котелком…

– Merci, мадмуазель Мелина, – сказал он, хватаясь за свежую бутылку моне. – Когда меня отправят в ад, я обязательно замолвлю за вас словечко.

Жан-Франсуа медленно вернулся в кресло и, не сводя глаз с раненой руки угодника, подобрал книжицу. Оправил свой прекрасный кафтан, выдержал три вдоха и выдоха, возвращая себе самообладание, и лишь потом заговорил:

– Итак, твои маневры в Сан-Гийоме обернулись бойней, угодник. Сестра Хлоя, отец Рафа, Сирша, Беллами, Феба… весь отряд Грааля. Велленский Зверь всех перебил. Вы с мальчишкой оказались единственными, кто пережил гнев Дантона.

Жан-Франсуа изобразил легчайшую улыбку.

– А мальчишка возьми да и окажись девушкой.

Габриэль поморщился, когда Мелина вынула из его ладони длинный осколок.

Он посмотрел на семиконечную звезду, серебро чернил которой поблескивало в свете лампы.

– Еще покурить мне, надо думать, не позволят?

Историк взялся за перо и ответил хмурым взглядом.

Габриэль пожал плечами:

– Попытка – не пытка.

Тогда он поднес бутылку к губам и сделал неспешный большой глоток прямо из горлышка.

– Итак. Конец. Начало. Грааль.