Империя вампиров Кристофф Джей

– Она мертва, – со вздохом ответил я.

Глаза Диор округлились.

– Т-ты уверен?

– Дантон порвал их с Фебой на части у меня на глазах. Так что oui, я, сука, уверен.

Девушка тяжело сглотнула и стиснула челюсти.

– Сестра Хлоя?

Я посмотрел на темные голодные воды, что забрали моего старого друга и молча бежали прочь мимо нас. Глаза защипало, и я покачал головой.

– Вот дерьмо, – прошипела Диор.

– Я так и сказал.

Девица понурила голову, обхватив себя руками и дрожа. На миг мне показалось, что она вот-вот расплачется, сломается. Никто бы в целом мире не стал ее винить за это. В тот момент она показалась мне такой маленькой, такой одинокой. Но вот она заставила себя встать и, пошатываясь, побрела на мелководье. При этом она не сводила синих глаз с силуэта Сан-Гийома на утесах по ту сторону реки. Ткнула в монастырь пальцем и заорала во всю мочь:

– Я тебя убью! Слышишь меня, паскуда? Я тебе, сука, сердце вырву и заставлю сожрать его. Сучий потрох, шлюхин сын, ты…

– Довольно. – Я положил ей руку на плечо.

– Сука, не трогай меня! – Она попыталась отмахнуться.

– Она и мне другом была! – прокричал я. – Ты еще не родилась, а я уже знал ее! Но ты орешь в пустоту, а каждый миг, который мы тратим здесь впустую, Дантон использует, чтобы пересечь реку и снова вцепиться нам в глотки! Надо идти!

– Какие еще, сука, мы? – Девица принялась зло расхаживать туда-сюда по колено в ледяной воде. – Это Вольта! Ты что, забыл: дальше ты не идешь!

– Мне бросить тебя тут? Что я за сволочь, по-твоему?!

– Ну а на кой тебе оставаться? Тебе же плевать на меня! Это ты Хлое слово давал. Теперь тебе к семье пора, нет, что ли? Собирай манатки, герой.

Я присмотрелся к этой девице: полуголой, продрогшей до костей и очень злой – и в зеркале ее глаз увидел свое отражение. Я не мог винить ее за мысли, что я ее брошу. Она и правда верила, будто я – такое вот чудовище. Сломленное. Эгоистичное. Безбожное. Злое.

Мы с ней были знакомы едва ли месяц, а она уже знала меня лучше многих.

– Надень. – Я протянул ей пальто. – Иначе замерзнешь насмерть.

– Не нужна мне твоя жалость. И помощь мне твоя не нужна.

– Гордыня еще ни одному мужику не наполнила брюхо и не согрела от замерзания насмерть. С девушками то же, готов спорить. – Я снова протянул ей пальто. – Не дури.

Она еще немного посмотрела на меня злобным взглядом, а потом все же выхватила у меня одежду.

– С теми, кто спас тебе жизнь, Лашанс, можно быть и помягче.

Хмурое выражение немного сошло с лица Диор, но все же благодарить она меня не стала. Молча накинула на плечи мое пальто: ей, такой тощей, оно было великовато. С белоснежных прядей у девицы капало. Она неплохо изображала злость, и я лучше многих знал, что гнев на какое-то время может согреть, но нам следовало поспешить и найти укрытие, развести костер, иначе она замерзла бы насмерть. Да и я вслед за ней.

– Идем. – Я кивнул. – Там дальше есть скалы. Если повезет, отыщем пещеру.

– А если не повезет? – спросила Диор, уже начиная стучать зубами.

– Скажем Боженьке спасибо за его последовательность.

И мы потащились вверх по склону берега, оставляя позади тень Сан-Гийома. О великий Спаситель, ну и холод же стоял в ту ночь! Блуза и брюки на мне промокли насквозь, из раны в животе текла кровь, а каждый выдох срывался с губ облачком. Силы идти мне придавала последняя доза санктуса, которую я выкурил еще в монастыре, но Диор дрожала и вскоре начала спотыкаться. Первый раз она упала через милю – запнувшись о корень, лицом прямо в мешанину снега и грязи. Руку помощи она оттолкнула и, шипя, поднялась на ноги, но через несколько сотен ярдов завалилась снова. Потом еще раз.

Губы у нее совсем посинели. Она не то что идти – дышать не могла. Сломанное Дантоном запястье у меня пока не зажило, и тогда я, невзирая на протесты Диор, здоровой рукой закинул ее себе на плечо.

– К-когда ж т-ты слезешь с м-меня?!

– Вообще-то это ты сверху.

– М-мечтать не в-вредно, с-с…

– Закрой щель, Лашанс.

Снег повалил гуще, холод пробирал до самых треснувших костей. Ноги онемели, обручальное кольцо висело на пальце ледышкой. Но вот наконец мы, слава Богу, добрались до утесов над рекой и, спотыкаясь, дрожа, я отыскал расселину в склоне из красного песчаника, за которой обнаружилась узкая пещерка. Внутри я почти ничего не видел, но на полу разглядел кости, учуял старый след зверя и его мускусный запах. Мы вошли в заброшенное волчье логово.

Я опустил Диор на пол пещеры и убрал у нее с лица прихваченные изморозью волосы.

– Лашанс? Слышишь меня?

В ответ она застонала. Глаза ее были пустыми, губы – фиолетовыми.

– Мне нужно найти топливо для огня. Не засыпай, слышишь?

Девица снова лишь невнятно забормотала в ответ, не поднимая темно-синих, будто подбитых век. Потеряй она там сознание, в себя уже не пришла бы. И тогда я, ругаясь, достал из ножен Пьющую Пепел. Опустив ее на колени Диор, стиснул рукоять так, что побелели костяшки пальцев.

– Не давай ей уснуть, Пью.

«Пальцы не для щипков даны, как и ладони – не д-для оплеух. Клинок – расклинивает, а лезвие режет, песня – д-для танцев, а красное, красное…»

– Просто… расскажи ей, сука, о чем-нибудь, ладно? Не давай заснуть.

«Ис-стории рассказать? Много их у меня».

Я положил руку Диор на эфес сломанного меча. Стоило ее пальцам сомкнуться на оплетке из вытертой кожи, как она распахнула глаза и часто задышала.

– О… о… о Боже.

– Только не надо мрачнухи, Пью, – предупредил я. – Чтоб со счастливым концом, поняла?

«Ни в коем разе, ни в коем, ни в коем разе, Габриэль».

– Я серьезно.

«Как и я, друг мой. И м-мне так жаль…»

Отпустив эфес, я выбежал во тьму. Принялся искать что-нибудь сухое, что сошло бы за топливо, пока не закончилось действие последней капельки санктуса. Я ломился сквозь лес, срывая ветки и мысленно представляя, как Хлоя отпускает мою руку и падает в темные воды. В моей гудящей голове так и звучали ее прощальные слова.

– Диор важней всего, Габи.

Хлоя Саваж. Она верила, верила в эту девицу так сильно, что даже умерла за нее.

Ну и какого хера мне было делать сейчас?

Набрав приличную охапку хвороста, я со всех своих онемевших ног бросился назад к пещере. Диор сидела внутри, скрючившись и дрожа с ног до головы. Зато была в сознании, не выпускала из рук Пьющую Пепел и во все глаза смотрела, как я развожу костер. Я умудрился не потерять огниво, которое взял у капитана, и теперь чиркал им над растопкой. На мгновение вспомнил отчима и его уроки, что он давал мне в лесах Нордлунда, когда я был еще мальчишкой.

Лорсон. Мама. Амели. Селин.

Все это осталось в прошлой жизни.

– Она поет м-мне, – удивленно прошептала Диор. – Твоя Пьющая Пепел.

Я взглянул на меч в дрожащей руке девицы. На посеребренную даму на крестовине эфеса. Прекрасную. Несносную. Совершенно безумную.

– И о чем же она тебе поет?

– О б-б-битве при Близнецах.

Я фыркнул.

– Ну тогда не верь ни слову. Пью там даже не было.

– Т-ты убил ее. С-с-сестру Дантона.

Я слегка подул на тлеющее пламя. Сломанная рука пульсировала, пальцы онемели.

– Ты видел его, – не отставала Диор. – Вечного К-к-к-роля.

И несмотря на боль, я вызвал в памяти его образ: юноша, сказочный и вечный, прекрасный и кошмарный, окутанный таким плотным, холодным, горьким и тоскливым отсутствием света, что у меня чуть не замерзло сердце. Я снова услышал клятву вечного отца тому, кто убил его возлюбленную дочь: «У меня впереди вечность, мальчик».

Я забрал меч из трясущихся рук Диор.

– Я же просил: без печальных концовок, Пью.

«Прости, Габриэль, но она должна узнать п-правду об этом, рано или п-п…»

Я убрал меч в ножны, которые прислонил затем к стене. Поворошил ветки, чтобы ярче разгорелось пламя. К рукам наконец вернулась чувствительность, запястье пульсировало. Дым уходил сквозь трещины в своде пещеры, и наше маленькое прибежище постепенно наполнялось теплом. Я стянул с себя мокрую блузу и потыкал в медленно затягивающуюся рану на животе. Дантон, эта сволочь, обработал меня на совесть, но не дожал. Я поклялся, что он об этом пожалеет. Диор молча следила за мной; в сгущающемся тепле трясло ее уже не так сильно.

– Десять тысяч, – произнесла она наконец. – Ты победил армию из десяти тысяч вампиров.

– Не в одиночку же. Я не один был.

– Если б-бы не ты, Вечный Король захватил бы Нордлунд.

– Так он его и захватил, девочка. Спустя три зимы бухта Слёз замерзла, покрылась льдом, и он пронесся по всему северу. Я просто заставил его подождать.

– Тебе тогда было шестнадцать.

– И что?

– Мне сейчас шестнадцать, и самое большее, к чему я руку приложила, это м… – Девица глянула себе ниже пояса и со вздохом добавила: – Думаю, шутки про члены уже немного неуместны.

– Мальчишки постоянно их откалывают. – Я пожал плечами. – Это хороший способ маскировки.

– Я заметила.

– Вот только зачем?

– Что?

– Притворяться мальчишкой.

Диор глянула на мои татуированные пальцы.

– Сколько лет твоей дочке, герой?

Я присмотрелся к этой странной девице. Она хоть и не притворялась больше мальчишкой, но прежний норов сохранила: уличное детство в канавах закалило ее, придало остроты. Лишило страха. Подарило заносчивость.

– А что?

– Она младше меня?

Я медленно кивнул.

– Ей почти двенадцать.

– Ну, тогда она тоже скоро начнет замечать. В отличие от тебя. Большинство папаш скорее небо на землю обрушит, чем захочет увидеть, как их дочери взрослеют. Но, готова спорить, ее мама уже заметила это. Она знает, что мир творит с девочками.

– Уж поверь, девочка, никто так не теряет сон из-за этого, как отцы.

– Будь это правдой, ты бы не спросил, с чего это я стала рядиться парнем.

Диор подергала за края висевшее у нее на плечах заношенное кожаное пальто и со вздохом напомнила:

– Ты порвал мой волшебный кафтан, герой.

– Из-за этого кафтана тебя чуть не прикончили. Снова. И магии в нем было не больше, чем в поросячьей жопе.

– Ты не прав. – Она покачала головой, глядя на меня сквозь пламя. – О, он не сдержал бы удара зачарованным клинком, не позволил бы мне странствовать по разным мирам или совершить еще что-нибудь этакое, о чем пропел бы наш бедняга Бэл. – Тут она повесила голову и принялась ковыряться в обгрызенных ногтях. – Хочешь знать, на что был способен этот кафтан?

– Хочу, не хочу… ты все равно расскажешь, мне кажется.

– В нем я могла ходить по темным улочкам, не озираясь по сторонам. В нем я могла войти куда угодно, и никто не ел меня глазами. В нем я могла говорить громко, и надо мной не смялись, а если кто начинал распускать грязные лапы, то я могла пригрозить расправой. В нем я могла делать все, в чем уже отказано твоей дочери, а ведь она начинает понимать, что именно этот мир творит с девушками.

Диор со вздохом убрала со лба пепельно-белые волосы.

– Я любила этот кафтан.

– А кто-то распускал лапы? – тихо спросил я.

Ее взгляд сделался алмазно-твердым.

– Моей маме нравились плохие мужчины.

– Моей тоже, – грустно улыбнулся я.

Диор немного смягчилась, ее лед слегка подтаял.

– Моя, насколько я знаю, вампиров в дом не приводила. Так что твоя мою, выходит, уделала.

– Вы были похожи?

– Ни капельки, – прорычала Диор.

– Я про… Эсан. Род Грааля. Ее кровь…

– Ты имеешь в виду, умела ли моя мама исцелять? – Диор злобно сплюнула в костер. – Если и так, она об этом не знала. Иначе стала бы разливать свою кровь по бутылкам и продавать, как продавала всю себя без остатка.

– Она была куртизанкой?

– Она пристрастилась к опиуму. И выпивке. Хочешь называть матерью женщину, которая продается за то, чтобы потакать пристрастию, а дочь морит голодом так, что та идет в куртизанки, то как знаешь. Я ее называла словом попроще.

– А твой папа?

Девица молча пожала плечами и показала мне папаш.

Она не знала, кто ее отец, и это нас с ней тоже роднило.

– Что стало с твоей мама?

– А что бывает с наркоманами, герой?

– Плохо кончила?

– Даже хуже.

Диор посмотрела огонь и под треск хвороста тихо продолжила:

– Ближе к концу она стала похожа на призрак: серая кожа, выпавшие зубы. Не мертвая, но и не живая. При этом из рабства так и не вырвалась. Вот такому богу она молилась. Такого дьявола винила в бедах. Ей не хватало ума понять, что они – это одно и то же.

Как-то я пропала из дому на несколько дней. К тому времени я привыкла заботиться о себе. Подружилась кое с кем. Однажды решила проведать мама. Захожу в дом, а она на полу у кровати лежит, глаза закатила. Я сразу подумала о худшем: знала, что привычка в конце концов убьет ее. Но губы у нее еще шевелились, и я решила, что ей, может быть, снится сон. Потрясла ее за плечо, и тут изо рта у нее выскочила крыса.

У меня мучительно скрутило живот.

– Благая Дева-Матерь…

Диор покачала головой и глубоко вздохнула.

– Эта хрень снится мне почти каждую ночь.

– Сколько тебе тогда было?

– Лет двенадцать. Потом были улицы Лашаама. – Диор откинула челку с глаз, и к ней вернулась прежняя заносчивость. – Украденный кафтан. Стрижка ржавым ножом. Так было проще. Не легко, но проще. Улица парней имеет не так, как девочек.

– Соболезную.

– Правда?

– Ну разумеется, – рассердился я. – Я, конечно, сволочь, но не чудовище.

Диор порылась в карманах моего пальто и достала серебряную трубку.

– Тогда тебе надо выбросить эту штуковину в речку, герой. Вернуться к семье: поцеловать жену, обнять дочурку и пообещать больше никуда не отлучаться.

– И бросить тебя?

– Все же бросают.

В словах Диор слышалось не сожаление. Скорее, гнев. Ей вообще, похоже, было не свойственно лелеять скорбь. Однако тут на нее снизошел покой, мягкий, как тень. Когда я попытался припомнить себя в ее годы, то понял, что она сейчас куда старше меня в шестнадцать лет.

– Знаешь, когда сестра Хлоя и отец Рафа нашли меня, я им сразу поверила. Когда мама умерла, я убежала из дому со своей стаей уличных крыс и карманников. По ночам мы играли в одну игру, чтобы забыть о голоде. Говорили, кто кем станет, когда вырастет: невестой прекрасного принца, знаменитым пиратом, бороздящим Вечное море… все в таком духе. Но мы и помыслить не могли о том, чтобы стать спасителями этого проклятого мира.

– И кем же видела себя ты?

Пожав плечами, Диор посмотрела мне в глаза.

– Кем-нибудь опасным.

Она снова устремила взгляд в огонь.

– После того как сестра Хлоя и отец Рафа рассказали мне о пророчестве, я честно подумала, что все будет хорошо. Глупая. Все же меня бросают: мама, Сирша, Хлоя, Тофф. – Она в ярости скрежетнула зубами. – Все.

– Что за Тофф?

Диор как будто не слышала меня, уставившись в пламя.

– Офигенно глупая…

Я вздохнул. Я устал, потерял много крови, кипел от гнева и изнемогал от потери. Хлоя погибла. Рафа тоже. Я же не за тем на север приперся – не думал ввязываться в древние сговоры и нянчиться с потомком самого Спасителя. Я ни о чем таком не просил. Дальше Вольты идти не собирался. Пора было бы уже прекратить это гиблое дело.

Сволочью всегда быть лучше, чем дураком.

Но у этой девицы ничего не осталось. Храбриться она храбрилась, а сама висела на волоске, и волоском этим – неожиданно и незаслуженно – был я.

– Тебе надо поспать, – со вздохом посоветовал я. – Утро вечера мудренее, а днем нам надо будет постоянно идти.

– Нам, – тупым, как старое железо, тоном повторила Диор.

– К северо-западу отсюда есть форт. Редуотч. Десять лет назад суровое было местечко и вряд ли оно стало приветливей. Но мы пойдем туда и на месте решим, как быть дальше.

– Я же сказала тебе, герой, – предупредила Диор, – возвращайся к жене и дочке.

– А я сказал тебе, девочка, что я сволочь, а не чудовище.

Выпятив челюсть, Диор стиснула зубы. Я прямо видел, как вращаются у нее колесики в голове, но куда яснее видел грусть. И ужас. На ее костлявых плечах лежала ответственность за весь этот поганый мир. Но вот Диор плотней закуталась в пальто и посмотрела мне в глаза.

– Мне слишком холодно, чтобы спать.

– Да похер, знаешь ли. Надо – значит надо.

Диор присмотрелась на меня через пламя.

– А ты меня согреешь?

– Чего?

Меня замутило, когда она медленно провела рукой вниз по шее, очертила ключицу, приоткрыв рот и мурлыча…

– Высокий. Темноволосый. Раненый. Мой любимый сорт яда.

Она коснулась повязок на груди, а потом один за другим разогнула все пять пальцев, и у меня отлегло от сердца, когда она снова показала мне папаш.

– Взволновала я тебя там, да?

У меня с губ сорвался нервный смешок, и пока девица поигрывала пальцами, я повесил голову и ухмыльнулся.

– Ах ты, сучка мелкая.

– Oui, я сучка, – фыркнула Диор. – Сбрось десяток лет и сбрей это недоразумение, которое называешь бородой, и то в аду не услышишь молитвы за свою душу.

– Бритва потерялась, – сказал я, сердито почесав щетину.

Проказливая улыбка на лице девицы погасла.

– Ладно, шутки в сторону. Мне, сука, холодно, а твоей доб-бродетели со мной ничего не грозит. Начнем с того, что ты женат, и херов у тебя слишком много.

– Да вроде с утра один был.

– Я и сказала: слишком много.

Глядя на меня в мерцающем свете костра, она слегка прищурилась. Тогда я вспомнил, как застал их с Сиршей, когда они самозабвенно миловались.

– А-а…

– Ага, – эхом ответила она.

Я знал, что она меня так проверяет. Большинство, особенно убежденные верующие, с такими, как она, ничего общего иметь не желали, но подобные склонности не волновали меня, еще когда я сам был верующим, и уж конечно, они ни хрена не волновали меня сейчас. Не мне было судить людей за то, с кем они спят.

– Ну, тогда устраивайся поудобнее, – сказал я.

Диор еще какое-то время пристально смотрела на меня, потом оторвалась от стены пещеры. Стянула с себя мокрые сапоги и бриджи, прошаркала поближе к огню. Я отвел глаза, глядя в темноту снаружи, а когда девица устроилась, взял Пьющую Пепел и тоже лег, спиной к Диор, накрыл нас обоих своим пальто. В этом холодном, темном и опустошенном мире мы почти ничего друг для друга не значили, но это было лучше, чем совсем ничего.

Некоторое время мы лежали молча, спиной к спине, прислушиваясь к потрескиванию хвороста.

– Соболезную, – сказал я наконец. – По поводу Сирши.

Диор вздохнула:

– А мне их всех жаль.

– Oui.

Снова тишина, но вот Диор позвала тихим голосом:

– Герой?

– Чего?

– А вдруг Дантон придет?

– Не придет. Пока еще не придет. Река…

– Ну а вдруг…

– Я буду нести дозор. Засыпай, девочка. Не бойся темноты.

Еще тишина. Длиною в жизнь. Потом…

– Герой?

– Чего тебе?

– Merci.

II. Некогда зеленое королевство

– Габриэль.

Шепот вырвал меня из мрачных, пропитанных запахом крови снов.

Когда я открыл глаза, кругом было темно. Затекшее тело так и ныло от холода. Спину приятно грело, и стоило пошевелиться, как я услышал бормотание. На миг я представил, что вернулся домой, в кровать, которую мы сами соорудили, к жизни, которую сами построили; в ушах снова пело море… Но вот голос позвал опять, но не из-за спины, а снаружи, из ночи за пределами пещеры:

– Габриэль.

Я сбросил с себя плащ, подоткнул его для Диор – она снова нахмурилась и пошевелилась во сне. Глаза ее метались под смеженными веками. Наверное, опять виделись крысы, выползающие изо рта матери. Подбросив в угли последнее поленце, чтобы согреть девчонку, я кое-как встал на ноги. Потом тихо, словно кошка, выскользнул во тьму.

Страницы: «« « ... 3334353637383940 » ... »»