Империя вампиров Кристофф Джей

XIII. Кровь и огонь

– Спустя два часа мы стояли под снегопадом у конюшни Сан-Мишона, выдыхая в ночной зимний воздух облачка белого пара. Я оглядел нашу компанию: каждый из них нес бремя целого мира на плечах. Привратники Логан и Мика, дюжина чернопалых из оружейной, помощник архивиста Адамо, Насир, несколько поварят, двое конюхов, Каспар и Кавэ, и, разумеется, Батист с Аароном, которых только-только выпустили из темницы под собором.

Старушке Шарлотте не понравилось, когда я прервал ее бдение, примчавшись и заколотив в двери женской обители. Так я поступил, едва Хлоя с Астрид вернулись в кельи. Впрочем, настоятельница выслушала меня, и ее покрытое шрамами лицо мрачнело по мере того, как я рассказывал о своих опасениях, стратегии Восса, отчаянном плане обороны и о том, что мне понадобятся все, кто есть. Идти я предлагал на верную погибель, но настоятельница, к своей чести, отдала ключи от камер Батиста и Аарона почти не противясь, а вместе с ними – и дюжину фиалов санктуса, шоколадно-темного и медово-сладкого.

– Да хранит тебя Господь Всемогущий, инициат

– Да хранит Он всех нас, настоятельница.

Я подошел к юному Кавэ и вложил в его ладонь карту от Лауры. Его брат Каспар уже вскочил в седло.

– Мчите во весь опор, братья. Каспар, ты ищешь Золотое воинство. Кавэ, ты – на юг за Сероруком. Быстро, как ветер.

– Да пребудет с тобой Господь Всемогущий, Львенок. – Каспар обернулся к брату. – И с нами со всеми.

Я стиснул руку Кавэ и тихонько произнес:

– Когда вернешься, брат, мы с тобой пошепчемся о вас с сестрой Ифе. Это если я, конечно, уцелею, что вряд ли.

Парнишка ответил хмурым взглядом, но все же кивнул один раз.

– Ну, скачите!

Я хлопнул лошадей по крупам и произнес молитву вслед умчавшимся в ночь парням. Братья-кузнецы Батиста нагрузил фургоны, и я как раз проверял бочки в них, когда услышал лязг цепи. Подняв голову, увидел, что к нам спускается платформа подъемника.

Я вопросительно взглянул на Логана.

– Привратник?

– Ниче не знаю, малец, – сурово произнес тощий.

Наконец платформа с глухим стуком опустилась на снег. На ней стояла дюжина сестер Серебряного ордена, одетых в зимние пальто и окованные серебром сапоги – которые они, несомненно, вынесли из оружейной. С собой они прихватили колесцовые ружья, рога с черным игнисом да мешочки серебряных пуль. Среди сестер были Шарлотта, Эсме, Хлоя и, что самое странное, Астрид

– Настоятельница? В чем дело?

– Сам не видишь, инициат?

Я посмотрел в глаза Шарлотте, а парни и мужчины тем временем зашептались.

– Настоятельница, я…

– Я не спорить сюда спустилась, инициат де Леон. В отсутствие аббата Халида и серафима Талона я – главная люминария обители. Однажды ты сам сказал, что серебряные угодники не сумели бы служить своей цели без сестер. Согласна с тобой, полностью. А если твои опасения оправдаются, то тебе, во имя благой Девы-Матери, пригодится любая помощь.

– При всем уважении, настоятельница, – тихо обратился к ней Аарон, – но какая от вас помощь?

Шарлотта бросила на него неодобрительный взгляд и вскинула ружье.

– Аббат Халид потратил уйму времени, обучая нас самообороне при помощи этих отвратных штуковин, и мне кажется, Бог требует от нас защитить империю. С Его милостью и благословением мучеников, именно этим мы и займемся.

Я оглядел стоящих под снегопадом сестер и новиций. Я заметил страх, разумеется: дрожащие колени, широко распахнутые глаза и поджатые губы, – но еще я увидел, как стискивают они зубы и сжимают кулаки. Увидел убежденность в том, что Господь Бог не оставит их. Увидел веру.

– Ваше участие в нашем отряде – благословение, сестры, – сказал я.

Шарлотта обратилась к подопечным:

– Те из вас, кто умеет держаться в седле, езжайте верхом. Остальные – по повозкам. Живее, живее.

Сестры и новиции повиновались: большинство устроилось в повозках, но нашлись и те, кто при учтивой помощи братьев оседлал сосья. Я поравнялся с Астрид и помог ей взобраться на спину отважной кобыле по кличе Река. Потом, понизив голос, чтобы никто не услышал, и выразительно поглядев на нее, спросил:

– Что, во имя Вседержителя, ты творишь?

– Прекрасная погодка для верховой прогулки за город.

– Это не шутки. Разве не ты говорила, что войну следует оставить воинам?

Астрид оглядела девушек и парней, этот жалкий отрядик, что ехал прямиком в распахнутые челюсти преисподней.

– Это трудно, когда война сама пришла на порог.

– А что стало с той стервой с черным сердцем, которая только и думала, как бы сбежать отсюда?

– О Габи, – грустно улыбнулась Астрид. – Если все завершится так, как, скорее всего, и должно завершиться, то я сбегу.

От страха за нее у меня защемило в груди. Астрид посмотрела мне в глаза, и по ее лицу я прочел, что она думает о той ночи в библиотеке; в ее глазах мелькнул проблеск желания, отчего кровь у меня в жилах запела. Но при Шарлотте, при братьях и сестрах я не посмел ничем выдать нас. И, Бог свидетель, времени спорить не было.

Вздохнув, я решил смириться с отчаянным положением дел. Помог Астрид и сам оседлал Справедливого. Батист, зашнуровав воротник, взглянул на меня.

– Молюсь всем семерым мученикам, чтобы ты оказался неправ, Львенок.

– А уж я как молюсь, – ответил я, натягивая перчатки. – Но, как говорил Серорук, мудрый в бою молится Богу, но и мечом работать не забывает.

– Помнится, он и про героев еще что-то сказал, – пробурчал Аарон.

Я оглядел наш отряд – крохотный язычок пламени в море ночи. От страха у меня внутри все леденело. Я знал, что мы почти наверняка едем на верную гибель, и если мы дадим страху овладеть нами, то не сдвинемся с места. Надо было произнести речь, и вот я стиснул в руках поводья, стараясь скрыть дрожь, привстал на стременах и громко заговорил:

– Я не знаю, что ожидает нас в конце пути, но знаю наверняка: мы посмотрим в лицо ужасу. Однако смелость – это воля делать то, на что не решаются остальные, и в руках небесного воинства мы неуязвимы. Я заглянул в глаза нежити и не дрогнул, схватился с принцессой вечности и выжил, и теперь говорю от сердца: я рад, что буду сражаться с вами плечом к плечу.

– Vris, Львенок, – улыбнулся Батист. – Vris.

– Ага, славная речь. – Логан огладил усы и подмигнул мне. – Для северного красавчика и скотоложца, любителя овечек.

– Merci, добрый привратник.

И мы выступили в путь – войско меньше полсотни человек против армии в десять тысяч. Но ехали мы так, будто впереди нас ждали объятия рая. Двигались на запад, а настоятельница Шарлотта и сестры пели гимны; стояла лютая стужа, густо сыпал снег. По пути мы останавливались только для трапезы и ночлега, а к ночи некоторые замерзали так, что едва могли двигаться. Лагерь мы разбивали у обочин, и в мрачной тени Годсенда я воображал себе, как по ту сторону хребта собираются голодные страшилища. Каждая минута отдыха означала упущенное время.

Так проходили дни.

Мы ехали неровными предгорьями, и вскоре впереди показались и стали подниматься Близнецы. Я молился, чтобы ангелы Санаил и Гавриил присматривали за нами во сне. Ветер сек, будто саблей, а разряженным воздухом было больно дышать. У передней повозки сломалась ось, и путь мы продолжали только с одной. Ночью две сосья замерзли насмерть, а четыре сестры и один брат не выдержали холода и повернули назад. Я надеялся, что Астрид тоже сломается, и взглядом молил ее вернуться всякий раз, как смотрел на нее, но она продолжала ехать дальше, ссутулившись и дрожа, твердая, будто сталь. Мы все поднимались к перевалу между Кровью и Огнем, забираясь выше, где было еще холодней и тоскливей.

На двенадцатый день налетела буря, и мы уже не видели рассвета. Морозы ударили лютые, и еще с полдюжины человек не смогли забраться в седла, и среди них была малышка Хлоя. Мы решили, что они останутся и направят Золотое войско, когда оно придет на подмогу, тогда как остальные пойдут к перевалу пешком. Дорога для повозки была слишком опасна, и пришлось нам с братьями тащить бочки через серые сугробы на спинах. Впервые в жизни я испытал благодарность за темную силу, которой благословил меня отец.

Наступила ночь, но у костра не звучало гимнов. Мысль о воинстве, которое может перевалить через эти горы, давила на всех, а над головами у нас нависли такие слои снега, что никто не решался произнести ни звука. Отчим научил меня читать лед и снег. Я помнил: в рассказах о том, как шум вызывает лавины, правды нет, но вдруг за нами подслушивали в темноте. Поэтому мы молчали.

На следующий день мы продолжили восхождение, но теперь с холодом и воющим ветром сражалось всего две дюжины человек. Даже в полдень мы видели только бледный свет наших фонарей да краткие проблески молний, пронзающих вершины. И вот наконец к закату ветер ослаб, а мы вышли на перевал между Огнем и Кровью.

Две дозорные башни-близнеца гордо стояли под натиском бури, устремленные ввысь, словно обращенные к небу персты. Возвели их еще во время Войн веры, по образу ангелов, в честь которых эти пики и получили имена. Ветер дул с севера, и башню Гавриила почти занесло; из снега торчала лишь темная рука. Сугроб напоминал склон отвесной горы глубиной в сотню футов и весом в несчетные тонны. Вот мы и устроились под защитой распростертых над нами крыльев Санаила.

Рядом со мной рухнул Аарон: он высоко зашнуровал воротник для защиты от ветра и привалился к бочке, пытаясь отдышаться. Батист сгорбился, кутаясь в обледенелые меха, вглядываясь в просторы долины по ту сторону перевала. Настоятельница Шарлотта и ее сестры – среди которых была Астрид – стояли, сгибаясь под ветром. Вот уж не думал, что новиция Реннье выстоит и дойдет с нами.

Поначалу мы ничего не увидели, даже когда сверкнула, озарив серые просторы с тальгостской стороны хребта, молния. Склон внизу и деревья скрывались под невероятно глубоким слоем плотного снега: никакая армия людей не сумела бы пересечь эту гибельную пустошь, не замерзнув насмерть или не вызвав лавину.

Зубы у меня стучали так сильно, что я едва мог говорить.

– Есть у к-кого-нибудь в-выпить?

– Б-б-больше н-н-нет, – прошипел Логан.

– Ничего не вижу, – выдохнув пар, сказал де Косте – Ж-ждать д-долго нельзя. Мороз уб-бьет нас, Габриэль.

– Какие н-новости, братья? – окликнула нас Шарлотта.

Батист достал окованную серебром подзорную трубу. Я вытащил свою и устроился подле него, осматривая долину внизу. Тянулись минуты, а я так и не увидел ничего, ни следа опасности на мерзлых просторах. В голове мелькнула мысль, что Несметный легион уже миновал проход, но я отмел ее как глупость: мы бы тогда встретились по пути наверх. Тогда меня посетила тщетная надежда, вдруг я ошибся и прямо сейчас силы Вечного Короля волнами разбиваются о стены Авинбурга. Но вот сверкнула молния, и у меня сперло дыхание, когда на краткий и яркий, как утерянные дни, момент среди озаренных вспышкой серых вихрей я разглядел то, что взбиралось на гору.

– И это были… – сказал Жан-Франсуа.

– Вампиры.

Габриэль сглотнул.

– Тысячи и тысячи вампиров.

XIV. Миг настал

– Благой Спаситель, – шепотом взмолился я.

– Ч-что ты видел? – вскинулась Шарлотта.

Батист опустил подзорную трубу и тихо ответил ей:

– Они ид-дут.

– Много? – спросила Астрид.

Я оглянулся на нее и, тяжело сглотнув, сказал:

– Много.

– А нас всего две дюжины. – Батист обернулся к Аарону. – Две дюжины против тысяч.

Я оглядел наш отряд: все до единого боялись и смотрели на меня, на человека, который их сюда привел. Они знали, как тонок лед у нас под ногами и как велики шансы умереть. На тех замерзших склонах, в тени ангельских крыльев я кое-что усвоил – о том, каково вести за собой людей. Неважно кого.

– И что же? – спросил Жан-Франсуа.

– Когда твой мир катится в тартарары, нужен лишь тот, кто говорит уверенно. Так, будто знает, что делать.

– Во время испытания крови, – заговорил я, – серафим Талон сказал мне, что в величайших ужасах рождаются величайшие герои, а брат Серорук любил повторять, что быть героем – глупо, и героя поджидает дурная смерть, вдали от дома и очага. – Я перекрикивал ветер, пытаясь разжечь пламя, которое прогнало бы холод. – Мне кажется, правда где-то посредине. Один или два подвига – именно их ищет мудрый. Одно или два мгновения, которые продлятся жизнь. И этот миг – тот самый. Миг, вспоминая который, вы улыбнетесь на смертном одре. Другие будут жалеть, что не разделили его с вами. И рассказывая о нем за многие мили отсюда, спустя многие годы, вы скажете: в то мгновение – а может, оно будет не единственным – я стоял среди героев и был одним из них.

Я оглядел своих людей и обнажил клыки в свирепой улыбке.

– Миг настал.

Аарон кивнул.

– Настал.

– Настоятельница Шарлотта, постройте сестер-стрелков в ряд, от башни и до обрыва. Половина стреляет, другая – заряжает. Сдерживайте врага всеми силами.

– А ты что собрался делать? – спросила Шарлотта.

– Буду сдерживать его внизу, пока наши братья чернопалые спасают наши зады. – Обращаясь к Батисту, его товарищам кузнецам, я стукнул кулаком по бочкам с черным игнисом. – Больше всего снега скопилось вдоль северного гребня. Вон там, под башней Гавриила. Нескольких бочек хватит, чтобы обрушить лавину на головы этим уродам. Сойдут сотни тысяч тонн снега. Только отмотайте запальные шнуры подлиннее и отбегите подальше. – Я тяжело сглотнул. – И как-нибудь предупредите меня, перед тем как взрывать. Внизу будет жарко.

– Их тысячи. – Шарлотта нахмурилась. – Будет бойня.

– Возможно. – Я кивнул, оглядывая нашу группу. – Но мои друзья – высота, которую я не сдам. Даже ценой жизни.

Аарон проверил серебряные бомбы у себя в бандольере.

– Я с тобой.

Аарон нахмурился.

– Батист, ты же кузнец, а не…

Батист перебил его поцелуем.

– Молчи, любимый.

Я достал из кармана серебряную трубку. Аарон задышал чаще, глядя, как я набиваю чашечку санктусом, который мне выдала Шарлотта: дозу я отмерил больше, чем мы когда-либо вкушали. Астрид не сводила с меня темных глаз, когда я чиркал огнивом и затягивался. Чудовищный аромат и божественное безумие наполнили мои легкие и выплеснулись через жилы, поднимая меня к замерзшим небесам.

Потом я снова набил чашечку и протянул трубку Аарону, и тот выкурил дозу за одну затяжку. Де Косте напрягся всем телом, выпустил длинные и острые клыки. Жилы у него на шее взбухли, когда он выдыхал облачко алого дыма. Его глаза стали красные-красные, расширившиеся зрачки заняли всю радужку.

– О Боже, – выдохнул он, краснея, словно кровь. – Боже.

Аарон вонзил сребростальной меч в снег и расстегнул пальто, сбросил его с себя вместе с блузой. Я сделал то же самое, и вот мы оба встали, облаченные в серебро, посреди серой пустоты. Кузнецы тем временем подхватили бочки с игнисом и двинулись наверх к снежному наносу под башней Гавриила. Шарлотта, Астрид и прочие сестры выстроились в линию у края, а привратники Логан и Мика приготовились их прикрывать. Я встретился взглядом с Астрид, но сдержал язык за острыми зубами. Воспоминания о ее поцелуе жгли сильнее санктуса. Она улыбнулась мне – одной из тысяч своих улыбок, которая поймала меня и захватила крепко, прогнав из моего сердца остатки страха.

– Миг настал, Габриэль де Леон.

И когда мы с Аароном и Батистом устремились навстречу нежити, весь мир задрожал. Я сам не заметил, как выхватил Львиный Коготь, а в другую руку взял горящий факел. Ужаса я не испытывал. Мыслей о друзьях, семье или улыбке Астрид не осталось – лишь кровогимн. Он грохотал с такой силой, что я даже засмеялся. Вот так взял и засмеялся, летя навстречу смерти.

Во тьме мелькали силуэты, слышались шаги по снегу. Нежить заметила наш свет. О Боже, мертвые наступали, а я взглянул на товарищей, увидел, что смотрят они сияющими глазами на меня, и стиснул рукоять Львиного Когтя. Сердце так и билось о ребра.

– Пора, – прошептал Батист. – Пора тебе убить за меня чудовище.

Стоял мороз, но мы не мерзли, и мурашками покрылись только при виде рисунков на нашей коже: розы и змеи, Спаситель на колесе, поющие ангелы и ревущие львы. Мы были покрыты серебром от пояса до горла и запястий.

Оно сияло.

Сперва несильно, но чем ближе звучали шаги, тем ярче оно разгоралось: круг на снегу ширился и рос – двадцать, тридцать, сорок футов. Левая рука у меня потеплела, и я увидел, что семиконечная звезда на ладони, ангел на руке, лев на груди – все сияют тем же яростным и жутким светом.

– Бог с нами, братья, – выдохнул Батист – Мы не падем.

– Оставим страх, – прошептал я.

Аарон кивнул.

– И примем ярость.

И вот они напали.

Накинулись из тьмы, шипя и выпростав когтистые руки. Молния расколола небо, и я увидел этот рой: мертвые голодные глаза, сверкающие клыки. Порченые из Тальгоста были в тех же одеждах, в которых умерли: дворцовые наряды, крестьянские тряпки, кафтаны и вытертые куртки. Нас окружали акры бледной обескровленной плоти. Они давили числом, полагаясь на клыки и нечестивую силу, они стремились высушить весь мир до костей и низвести его до праха.

Впрочем, – великий, сука, Спаситель! – нас им было не достать. Это гнилое войско накатило потопом, но, едва коснувшись нашего света, разбилось, как вода о камень. Татуировки ослепляли их, а сребросталь косила, точно серп – пшеницу. Воздух наполнился пеплом и брызгами крови, а снег пропитался красным. Сверкнула молния, и я обернулся на северный гребень, разглядел там крошечные фигурки братьев Ноама и прочих кузнецов, что зарывали в снег у основания наноса бочки с игнисом. Над головами у нас свистели серебряные пули, бившие во тьму за пределами круга света. Черепа разлетались, кости крошились, и порченые падали.

Всякий знает, что война – сущий ад, холоднокровка, но есть в ней и частица рая. Дикая радость от того, что стоишь на ногах, а не падаешь, как того желает враг. Я не чувствовал тела. Меня царапали, ломали мне кости, но боль?.. Боль я оставил врагам. Боль и серебро.

А потом явился он.

Как будто змея коснулась зубами моей кожи. Тоскливая бесконечность бессчетных лет, прах усыпальниц забытых королей, бремя непостижимого естества, чуждого разума – они навалились на меня, придя из долгой, безрадостной ночи.

От Вечного Короля.

Вампир словно предстал передо мной во плоти: кожа, волосы, глаза – бледные, как снег, выцветшие за прошедшие, полные безнаказанных преступлений века. Юноша, сказочный и вечный, прекрасный и кошмарный, окутанный таким плотным, холодным, горьким и тоскливым отсутствием света, что у меня чуть не замерзло сердце. Он обратился ко мне мысленно, с другого конца пропитанной кровью снежной пустоши, и слова его прозвучали песней, сулящей миру погибель.

– Я тебя вижу.

– Великий Спаситель… – прошептал я.

– Я тоже его чувствую, – ахнул Аарон.

Порченые напирали, а наша сребросталь горела священным светом и алела от крови. Но я вдруг понял: эта нежить – ничто, по сравнению с тем, что следовало за ними ровным шагом, неумолимо, неотвратимо, неспешно, дабы не разрушить образ. Он приближался в окружении детей и внуков, ведя свое племя, кошмарный двор крови, и на их стороне было все время сущего мира.

У меня спиной прокричали:

– Габриэль!

Астрид…

– ГАБРИЭЛЬ!

Сердце ухнуло вниз. Я обернулся на склон, увидел факелы, горящие на бледно-сером фоне – это брат Ноам и прочие кузнецы метались во тьме и в свете пламени. Они падали, один за другим, ведь среди них мелькала знакомая фигурка, похожая на тень.

Тень, закутанную в красное.

– Лаура…

XV. В красном

– Я обругал себя. Конечно же, эта нечестивая сука должна была явиться, чтобы встретить отца на перевале Годсенда. Лаура Восс напала со спины, точно вор, а я как дурак оставил тылы без прикрытия. Похоже, Ноам и остальные успели заложить заряды, но Лаура рвала кузнецов в клочья, не позволяя никому поджечь запал…

– Сдержишь их? – крикнул я Аарону, разрубая очередного порченого.

– Ценой жизни!

– Как дам сигнал – бегом на склон!

– Ступай, Львенок! – проорал Батист. – Господь с тобой!

Я кинулся наверх, к гребню. Рвались серебряные бомбы, распускались бутоны вспышек, лилась кровь. Кузнецы дрались отважно, но они были братьями очага, а не охоты и сражались против дочери Вечного Короля.

Их факелы гасли, погружая гребень во тьму. Небо вспорола ослепительно яркая дуга молнии, и я увидел на фоне снега ярко-красную тень, мелькнувшую в сторону башни Санаила, откуда стреляли сестры.

– Шарлотта, назад! Астрид, БЕГИ!

В темноте раздался крик, и сердце у меня сжалось, но вот я оказался среди сестер и новиций. Вскинул меч и кинулся к вампирше, омытой светом моей эгиды. Руки Лауры были по самые плечи в крови, рот и шея – окрашены багрянцем; всякое сходство с красавицей, которую я видел в Косте, пропало. Теперь я видел чудовище в истинном своем страшном обличье.

Ускользнув от удара и выйдя за круг света, принцесса вечности встала во весь рост. Красное платье струилось вокруг нее дымкой на морозном ветру, а длинные рыжие волосы липли к мокрой от крови коже.

– Прочь! – зло велел я ей. – Во имя Господа и Спасителя!

– Однажды я говорила тебе, мальчик: Бог не властен надо мной.

Сестры сгрудились позади меня, ища спасения в свете эгиды. Среди них была Астрид, я ее почувствовал и тихо вознес благодарственную молитву. Но на снегу лежали тела других сестер – растерзанных и истекающих кровью; среди павших были привратники Логан и Мика. Аарон с Батистом внизу сдали позиции и пятились под натиском неумолимого прилива. До того как легион взберется на гребень и перевалит на другую сторону хребта, оставались считаные секунды.

Лаура улыбнулась, и я ощутил, как мне в голову втекает ее яд.

– Ты падешь предо мной на колени, слабокровка. И я распробую тебя насмерть.

Мою кожу серой коркой покрывали пепел и кровь, а моя эгида горела священным огнем. Лаура прищурилась, глядя на него, и я метнул последнюю бомбу. Опаленный, махнул мечом, вкладывая в удар всю силу, и сталь достигла цели. Вот только кожа Лауры была как камень, а кулак тараном врезался мне в живот.

Из меня вышибло дух, что-то внутри порвалось. Отлетев назад, на камень, я сквозь черные звезды перед глазами увидал, как Лаура склонилась надо мной и потянулась, готовая добить.

Вдоль хребта громыхнуло, подобно небольшой грозе, несколько взрывов. В лицо, грудь и шею Лауре ударило с полдюжины зарядов чистого, благословенного серебра, и она пошатнулась, покрывшись паутинкой трещинок. Смахнув кровь с глаз, я увидал настоятельницу Шарлотту.

– Перезаряжай! – скомандовала та.

Само небо затаило дыхание, а время замерло. Я поднялся, сжал в кулаке Львиный Коготь и – вкладывая в удар остатки сил, с именем Господа на устах, – занес клинок и вонзил его в грудь Лауре.

Она опять ударила меня, когтями разрывая кожу и отбрасывая на стену башни. Камень в кладке раскрошился; у меня треснули ребра, и рот наполнился кровью. Старожил покачнулась: в груди у нее, вонзенный по самую рукоять, торчал Львиный Коготь, но эта сука, мать ее так, все не падала. Сердце у меня ушло в пятки, когда она, скривившись, взялась за рукоять меча задымившимися пальцами и вытащила его из треснувшей груди.

– Я же принцесса вечности. Мнил прикончить меня вот этой шпилькой?

Вперед шагнула настоятельница Шарлотта. На шее у нее полыхало серебряным огнем колесо, а обезображенные черты лица исказились, когда она проревела:

– Во имя Девы-Матери велю тебе: отступи!

Вампирша зашипела, заслоняясь от света рукой. Вскинула меч, который только что вынула из груди, и метнула его. Клинок раскроил Шарлотте череп, и настоятельница отлетела назад, словно тряпичная кукла. Астрид вскрикнула, на нее обратился взор бездонных черных глаз, и тут уж я заставил себя встать.

Бомбы и святая вода закончились, метать было нечего, и тогда я бросился на врага сам, повалил Лауру в снег.

Она врезала мне кулаком по черепу и оседлала, щурясь на свет эгиды. Омытые кровью руки зашипели, сомкнувшись у меня на горле. В груди у Лауры зияла дыра, но все же вампирша не умирала, ведь в ней бурлила мощь тьмы загубленных жизней. Кожа у нее была холодная, а ее глазами на меня смотрела смерть.

– И это все, на что ты способен? Как же слаб твой последний вздох? Младенцы столь любимого тобою Лорсона – и те сражались посвирепей, пока я не искупалась в их крови.

Сердце у меня замерло.

– Что?

Ее губы изогнулись в улыбке, а взгляд сулил весь ужас преисподней.

– Клятву давала я отнять все, что ты имел, Габриэль де Леон. Дом, мать, малышку Селин…

– Ложь!

Над пиками пронесся черный страшный смех.

– Дворец из твоих страданий можно соорудить, слабокровка. И в нем воссяду я на престоле из твоих мук. Все п…

На затылок Лауре обрушился Львиный Коготь – кость треснула, хлынула кровь. Вампирша, шипя и сверкая клыками, покачнулась.

– На этой горе одна королева, и это я, – презрительно сказала Астрид, занося мой окровавленный меч для второго удара. – И он тебе не слабокровка, ты, манда нечестивая.

Смерть дарует свободу. Когда знаешь, что умрешь, страх отступает. Остается лишь гнев. Ничего другого я не испытывал, когда схватил Лауру за горло. Я вспомнил, как мама заплетала мне косицу на именины, как учила носить свое имя, точно корону; как моя сестренка, маленькая чертовка, моя Селин смеется над моими похабными шутками, и письма, оставшиеся без ответа. Последней в памяти всплыла другая сестра, милая моя Амели, та, которая рассказывала нам на ночь сказки и танцевала под мелодию у себя в голове. Моя семья. Мое сердце. А эта пиявка все отняла. Я снова вернулся на раскисшую площадь Лорсона, в тот день, когда вернулось домой то, что оставалось от Амели, и в голове у меня знакомой песней вновь прозвучало имя: «Эсани».

Я крепче сжал горло Лауры и ощутил, как во мне закипают ненависть и ярость. Шея Лауры стала чернеть, и вампирша вытаращилась на меня, раскрыв рот. Она схватила меня за руку, но я все стискивал пальцы, а из щелей у нее на коже повалил пар: кровь вампирши закипала.

– Отпусти меня!

Она завопила, когда ее бессмертная плоть занялась огнем: фарфор прогорал до костей. По руке у меня стекала, исходя паром и обжигая, кипящая кровь, но я держал Лауру, отрывая ее от себя и укладывая в снег. Ее плоть крошилась в моих пальцах. Лишенные возраста глаза расплавились и сползли у нее по щекам, словно свечной воск, и вампирша заверещала:

– ОТЕЦ!

В ответ из разделявшей нас тьмы раздался рев, наполненный чистейшим гневом. В нем я услышал боль и ненависть, что не пройдут за вечность. Но вот, испустив последний вопль, Призрак в Красном выгнула спину и вывалила изо рта кипящий язык; тогда же обманутое время настигло ее и обратило в прах. От Лауры Восс осталась только дымящаяся язва в снегу да клочки красного как кровь платья.

Я кое-как поднялся на ноги. Астрид посмотрела мне в глаза.

– Габи…

– Укройтесь в башне! – задыхаясь, велел я. – Бегом!

Еще не отдышавшись, истекая кровью, я побежал по багряному снегу к зарядам игниса. Аарон с Батистом оставили поле боя внизу, и в спину им выл Несметный легион. Я проорал: «ЖИВЕЕ!», подбегая к сугробу и ища в свежевыпавшем снегу запальный шнур. Наконец, нашарив огниво, я поджег его. Шнур плюнул искрами, огонек с шипением пополз к бочкам и заключенной внутри смерти.

– Де Косте! Батист! – прокричал я. – БЕГИТЕ!

Сам устремился вверх по склону, хрустя снегом, к единственному спасению, какое видел. За спиной у меня рванул игнис, но грохот приглушили вой бури и плотный снегопад. Зато снизу донесся пугающий звук, похожий на топот исполинских сапог. Оглушительный треск, с которым раскололся слой недавно выпавшего снега на склоне Гавриила у самых ног статуи.

Гора заходила ходуном, и я чуть не упал, а тут поползла еще и верхушка сугроба. Я перепрыгнул через кромку белой волны навстречу единственной надежде – вытянутой руке высоченного ангела, все еще погребенного под снегом. Меня спас, наверное, кровогимн. Да еще десница Бога, пожалуй. Я рухнул на раскрытую ладонь Гавриила, цепляясь за каменную кладку башни, тогда как мир кругом разваливался на части.

Гром прокатился по всему Годсенду. Один Бог знает, сколько я обрушил снега. Эта серая приливная волна скатывалась по склону, набирая вес и скорость, а когда смел легион нежити, я ощутил, будто мне в череп вонзились ледяные когтистые пальцы.

Я услышал клятву вечного отца, обращенную к тому, кто только что убил его возлюбленную дочь:

– У меня впереди вечность, мальчик.