Империя вампиров Кристофф Джей

XI. Каким ты будешь

– Клятвопреступники! Сучьи богохульники!

– Рот закрой!

– Ублюдок, жоподралы, грешники! Бдите! Бдите же, братья!

Вот какие крики услышали мы с Астрид, вывалившись из библиотеки в ночь. Воздух после поцелуев показался мне ледяным, и я все еще чувствовал жар объятий Астрид и греховный вкус ее губ. А у дверей оружейной столпились угодники и инициаты.

– Лучше бы вам вернуться в женскую обитель, ваше величество, – сказал я Астрид.

Она кивнула, стискивая мою руку.

– Осторожнее, Габриэль.

Я обошел кругом монастырские мосты, вернулся к оружейной со стороны казармы и, приблизившись к цехам, увидел на крыльце серафима Талона. Его глаза полыхали яростным огнем. Рядом стояли…

– О нет… – прошептал я.

– Бдите! – орал Талон. – Бдите же! Богом клянусь, эти грешные души преступили клятву!

Аарон с Батистом стояли, растрепанные. Губы де Косте алели. Я приблизился сзади к толпе инициатов и угодников, которых набежало еще больше, а Талон тем временем продолжал орать с чистой злобой, брызжа слюной себе на усы. Батист пребывал в смятении, Аарон – в ярости; наконец к ним протиснулись настоятель Халид и мастер-кузнец Аргайл.

– Серафим, что все это значит? – набросился на Талона Аргайл.

Тот указал тростью на Аарона с Батистом.

– Ублюдки и мужеложцы, я все видел!

– Что ты видел? – зло спросил Халид. – Говори прямо!

– Я трудился в цеху! Готовил партию санктуса для Серорука перед походом в Шаринфель, но тут услышал звуки возни из кузни и пошел проверить, в чем там дело. И обнаружил их: голых, в объятиях друг друга. – Серафим ткнул в их сторону мозолистым пальцем, и сердце у меня ушло в пятки. – Де Косте и Са-Исмаэль! Сношались, как дворняги в течке!

Толпа мрачно зашепталась. Аргайл пораженно моргнул и потер подбородок железной рукой.

– Что это еще за безумие?

– Не безумие. – Талон сплюнул на камень. – Грех и вероломство, вот что это, сука, такое! Эти двое – проклятые ублюдки!

– Батист? – заговорил Халид. – Аарон? О чем толкует серафим?

В животе у меня скрутился ледяной узел при виде отчаянно переглянувшихся любовников. Аарон был напуган, он пал духом, видя, как идет прахом все, ради чего он столько трудился. Батист стиснул зубы, а обожженные ладони сжал в кулаки. Брат Алонсо требовал объяснений; Здоровый Фил сплюнул на землю; де Северин и прочие приятели Аарона перешептывались: клятвопреступники, мужеложцы, сраные педики…

Я знал, что глупо сейчас вмешиваться, но молчать не мог. Аарон был мне братом, Батист – другом. Что говорить, я пока не придумал, но все равно стал протискиваться через толпу вперед. Юный кузнец заметил меня и взглядом попросил не вмешиваться.

– Это все я! – заявил он.

Батист выпрямился и посмотрел в глаза мастеру-кузнецу.

– Аарон был пьян после праздника, мастер, и я этим воспользовался, признаюсь.

У Аргайла от гнева задрожали губы.

– Ты нарушил священный обет Сан-Миш…

– Обетов я не нарушал. Я клялся не любить женщин, и в этом остался верен слову.

– Возлежать во грехе до брачного обета – уже грех! Но возлежать с мужчиной – грех вдвойне! – прокричал Талон. – Да еще, сука, на священной земле! Когда в долине внизу расположилась лагерем императрица! Ты всех нас покрыл позором, членосос и выблядок!

Толпа согласно зарычала. К нам поднимались волны черного прилива.

– Это смертный грех, Батист, – угрюмо произнес Халид. – Этим ты проклял свою душу.

– Я знаю, так говорится в Заветах, настоятель, но в Судный день судьбу мою решит Господь и никто другой. – Юный кузнец взглянул на возлюбленного, и от боли в его глазах у меня защемило сердце. – Аарон не виноват. Он был слишком пьян и от боли после игл у него помутилось в голове. Он сам не ведал, что делает. Молю вас простить его.

Барчук стоял, потупившись. Все, чего ради он так старался, повисло на волоске. Даже жизнь его оказалась на грани. В этот момент он вновь перенесся на мост в Косте, когда Лаура Восс с улыбкой огибала наш круг света.

Я не виноват, папа. Я не хотел. Саша меня заставил, папа.

Аарон покачал головой. Собрался, будто приготовился бить.

– Нет, – прошептал он.

– Аарон… – взмолился Батист.

– Нет, – повторил де Косте, глядя на Халида с Аргайлом. – Батист лжет, дабы спасти меня от наказания, но делает он это из любви. И я тоже люблю его, – проговорил он, перекричав гомон толпы. – Это, мать вашу, не грех!

– Шлюхины дети! – выкрикнул брат Шарль.

Брат Алонсо проорал:

– На мост их!

Толпа двинулась к ступеням оружейной. Я попытался сдержать их, кричал, но тут Батиста с Аароном грубо схватили, на них градом посыпались удары. Халид закричал, призывая к порядку. Я сам отмахивался и отбивался; разразился хаос, и тут – БАХ! – прогремел выстрел.

Воцарилась тишина. Обернувшись, я увидел Серорука, сжимавшего в руке дымящийся пистолет. Его глаз был налит кровью и глубоко запал, но рука оставалась твердой.

– Окститесь, братья!

– Они грешники, брат! – зло ответил Мелкий Фил. – Ублюдки, клятвопреступники!

– Они признали вину, брат, – сказал Алонсо. – Взяли грех на душу!

– Так и есть, – кивнул Серорук. – Но Аарон де Косте все еще мой ученик, он еще не принес клятв и не прошел серебряного обряда перед Господом и святой Мишон. Я не позволю озверевшей толпе творить над ним самосуд.

– Серорук истинно говорит, братья! – проревел Халид. – В том, что грех сей взывает к наказанию, сомнений нет! Однако без молитвы и размышлений мер принимать нельзя! Заприте обоих в подвале собора! – Аббат обвел толпу взглядом сверкающих глаз. – Завтра мы выступаем в поход! Посмотрите на свое отражение и загляните себе в душу! Ибо скоро все мы можем предстать пред судом Божьим, нагими и окровавленными!

Аарона с Батистом поволокли в собор; конвой возглавил серафим Талон. Прочие же задержались, точно стервятники над бранным полем: неудовлетворенные, они все же не спешили нарушать данного Халиду слова и, бормоча себе под нос ругательства, вернулись в казарму.

Я продолжал стоять на холоде, а во рту все еще чувствовался вкус крови Астрид, на губах остался вкус ее поцелуя. Задержался и Серорук; на здоровом плече у него сидел Лучник. Глянув на меня золотистым глазом, сокол хрипло заклекотал. Я же посмотрел на культю на месте рабочей руки своего наставника. Между нами так и зияла пропасть невысказанных слов.

– Наставник…

– Ты знал? – спросил он. Его голос скрипел, точно старый сапог по гравию.

Хотелось сказать ему правду. Хотелось снова доверять ему. Эта сволочь обращалась со мной жестоко, да, но, в отличие от тумаков отчима, его побои служили цели. Когда тобой возят по грязи – это одно, и совсем другое – когда возят по оселку. Усилиями Серорука я стал тверд и хорош, потому я так желал извиниться за непослушание в Косте. Пусть я и спас жизнь той девушке, но хотелось все вернуть и переиграть. Так я и сказал бы наставнику. Спросил бы, винит ли он меня, как я виню себя. Однако вместо этого я произнес:

– Что с ними будет?

Серорук прищурил единственный глаз; пустой рукав его пальто покачивался на ветру.

– Я буду просить для них пощады, но правила Ордена однозначны. Когда Халид вернется, эти двое понесут наказание, как всякие клятвопреступники. Аарона отведут на мост, распнут на колесе, а потом посереберенными крючьями с него станут сдирать кожу, пока не снимут все, что покрыто эгидой, делавшей его частью братства. После обоих изгонят из Сан-Мишона.

– Это же безумие! Батист – лучший кузнец во всей обители! Аарона завтра предстояло причислить к лику!

– Батист нарушил обеты, – зло проговорил Серорук. – И не надо лукавствовать о мужчинах и женщинах: он знал, что поступает скверно. Аарон тоже знал. Только дурак играет на краю пропасти, но лишь князь дураков винит других, когда падает.

Ветер пел печальную песню. Отчасти я поверить не мог, что Аарону с Батистом хватило безрассудства встретиться так скоро после того, как я застукал их вместе. Однако и сам я рисковал, придя сегодня к Астрид, – думал, завтра отправлюсь на смерть. Не мне было винить братьев, ведь я поступил так же. Сердце у меня болело, но я, как всегда, искал утешения в вере. Разве то, что постигло Аарона с Батистом, случилось не по воле Божьей? Они ведь нарушили Его закон?

Я снова подумал об Астрид, о вкусе нашего пламенного поцелуя. Мне будто вылили ушат холодной воды на голову: желание, полностью захватившее меня, отступило, когда я понял, как глупо, эгоистично и рискованно я себя вел.

Хлоя, падающая звезда, письмена кровью – все это говорило, что нам уготованы дела куда большие. Так было ли у меня право этим рисковать? Не совершал ли я страшнее зло?

Нет греха опаснее того, что ты избрал.

Нет греха слаще, чем грех общий.

И все же…

– Наставник… Я сомневаюсь, что могу ехать в Шаринфель, бросив Аарона гнить в темнице.

– Славно, – прорычал он. – Ведь ты никуда и не поедешь, де Леон.

Моргнув, я встретился с холодным взглядом Серорука.

– Наставник, я не…

– Не называй меня наставником, малец. Больше я тебе не учитель. Говорил же, еще в Косте, что больше я тебя учеником на охоту не возьму. – Серорук приблизился ко мне. Пустую дыру на месте глаза он перевязал полоской черной кожи. – Ты думал, я забыл? Думал, мне отшибло память, пока Призрак в Красном отрывала мне руку и лишала зрения?

– Я вам жизнь спас.

– Лишив вот этого, – сказал он, указывая на культю и пустую глазницу.

– Наставник, я сожалею…

Кулак Серорука врезался мне в живот, словно таран – в городские ворота. Рухнув на колени, я получил удар наотмашь и упал в снег. Хотел было встать, но тут наставник двинул мне ногой в ребра, и я скорчился от боли на ледяных камнях.

– В пекло твои извинения, малец, – прошипел Серорук, хлопнув себя по пустому рукаву. – Это была воля Вседержителя, и я принимаю ее, как положено верному слуге! А вот чего я не потерплю, так это ученика, который ищет славы для себя одного, тогда как должен прославлять Господа!

– Я н-не…

– Еще как ищешь! Ты так и сказал сегодня перед самой императрицей! Даже здесь и сейчас ты прежде всего думаешь не о братьях, которые без тебя отправятся погибать на войне, но о том, что ты останешься не у дел! У тебя нет терпения, де Леон! Дисциплины! Ты ни о чем не думаешь, считая себя умнее прочих! Вот и научишься шевелить мозгами, малец! А я уж позабочусь, чтобы на это у тебя выдалось как можно больше времени!

Серорук отошел назад и смирил растущий гнев.

– Мы говорим, что лучше умереть человеком, чем жить чудовищем. Однако в этом мире есть много чудовищ, малец. Человек делает то, что должно, а чудовище – что хочет. Человек служит Богу. Чудовище – лишь себе. Я не сражаюсь плечом к плечу с чудовищами.

Я сплюнул кровь и в гневе обнажил клыки, но Серорук лишь нахмурился.

– Пока братья будут в отъезде, поразмысли над тем, кто же ты.

С этими словами он развернулся и оставил меня истекать кровью на снегу.

XII. В танце лети

– В Сан-Мишоне сделалось пусто, как в могиле моей сестры, а на сердце будто лежал камень весом с ее надгробие.

На рассвете Халид, Талон и прочие угодники выехали под пение серебряных рогов на северо-запад. Под полощущими на жутко кусачем ветру золотыми знаменами люди, кони, обозы двинулись на защиту стен Авинбурга и битву с Вечным Королем. Вскоре после этого выступили и Серорук с моими братьями-инициатами, уводя за собой тысячу солдат в Шаринфель, где собирались провернуть свой трюк. Я наблюдал за ними с высоты Небесного моста: оттуда колонны людей на фоне серого снега казались муравьиными, и когда они наконец скрылись из виду, я плюнул вниз, в реку Мер, и выругался вполголоса.

Четыре дня я призраком слонялся по обители, негодуя из-за несправедливости. Аарон с Батистом сидели взаперти под собором и ждали возвращения Халида. Я хотел навестить их, но привратник Логан преградил мне путь, сказав, что серафим Талон запретил навещать «энтих ублюдочных мужеложцев». Ключи от их окованной серебром камеры хранились у настоятельницы Шарлотты; сама она спускалась только покормить их и выдать Аарону ежевечернее причастие.

Я каждый вечер приходил на службу в почти пустой собор, пряча глаза от Астрид. Я не стыдился того, чем мы занимались, и каждую ночь грезил о том же. Стыдился я наказания, и мальчишка во мне опасался, как бы не упасть в ее глазах – ведь все меня оставили, а сами ушли на битву, решать судьбу империи.

В светлое время суток я пытался занять себя в библиотеке, но карта на полу постоянно напоминала о грядущей битве, к тому же архивист Адамо оказался той еще сволочью. Он был из тех, кто верили, будто лучшие библиотеки – это те, куда люди не ходят. Вид опрятных полок радовал его, а те, кто загибал уголки страниц, огорчали. Ему больше нравилось обладать книгами, а не читать их, и вскоре мне уже наскучило, что он постоянно сверлит мне спину гневным взглядом.

Так что в конце концов дни свои я стал проводить в молитве, прося у Господа и Девы-Матери смирения, терпения, невозмутимости. Но как я ни молился, ничего из этого ниспослано мне не было. Свободное же время я проводил в казарме, вглядываясь в клочок пергамента, что мы добыли в Косте. И я буквально видел, как вращаются колесики плана, придуманного вековыми умами.

Может, Лаура Восс хотела, чтобы мы нашли эту карту?

Может, не мы охотились на нее, а она на нас?

Все падут на колени.

Сколько я ни молился, меня сжигала ярость. И вот наконец я швырнул пергамент на пол, проводив его потоком ругательств. Так и хотелось заколоть кого-нибудь, пустить кровь. Я через столько прошел, а меня в конце концов оставили тут, как непослушного ребенка, которым, я, наверное, все же и был. Но ведь я не из одной только гордости пошел наперекор учителю. Я спасал жизнь Веронике де Косте, да, Господи Боже, я и Сероруку, и Аарону с Талоном жизни спас.

Ну и куда меня это привело? Учил меня Серорук, учил, но я показал себя не с лучшей стороны. Я и впрямь возжелал славы для себя, но меня ее лишили только потому, что я не дал невинной девушке отправиться в могилу – и это приводило в гнев. В конце концов он завладел мною полностью, и, не найдя иного выхода, я выместил его на вещах.

Как ребенок, мать его.

Разбил койку в щепки, швырнул прочь, точно нежеланное дитя, сундук со снаряжением, а под конец накинулся на стену и врезал по ней кулаком. Потом еще. И снова. Кожа лопнула, и боль сбитых о камень костяшек пересилила боль досады и ощущения, что все это, возможно, моя вина. Ведь я и родился-то во грехе. Позволил себе желать большего – Бог свидетель. Вот Он меня, наверное, и наказывал.

Задыхаясь, опустошенный, я упал на колени. Стена покрылась вмятинами и трещинами, а костяшки превратились в месиво. Я поднес руки к глазам и посмотрел, как из ран по пальцам стекает густая красная кровь, как она падает на пол, на проклятый кусок мятого пергамента, который так дорого мне обошелся. И щурясь на него сквозь слезы стыда, я увидал…

– …кровь, – сообразил Жан-Франсуа.

– Oui, – кивнул Габриэль.

– Она двигалась.

– Ну еще бы, – вздохнул Габриэль. – По воле некой темной алхимии моя кровь зажила собственной жизнью, она впитывалась в пергамент, открывая мне тайное послание.

– Грех гордыни, де Леон, – улыбнулся историк. – Он верно тебе служил.

– Или мне сам дьявол ворожил. – Габриэль пожал плечами.

Как бы там ни было, я дрожащими руками поднял с пола клочок пергамента, и на оборотной стороне карты кровь образовала слова, словно в книге из запретной секции библиотеки.

На суд и надежду ты не уповай,

На милости с благом надежд не питай.

Ни в смерти, ни в истине ответ не ищи,

Сквозь кровь и огонь со мной в танце лети.

Я смотрел на эти слова так пристально, почти прожигая пергамент взглядом. Мысли пришли в беспорядок. Это было тайное послание Лауры Восс, предназначенное только для глаз Вечного Короля.

Но что оно значило?

Той ночью, когда Астрид и Хлоя, крадучись, словно кошки, вошли в библиотеку, я уже ждал их на месте. Не успела дверь за ними закрыться, как я вышел из тени, держа в руке полоску пергамента, письмена на котором уже скрылись.

– Вот оно, – сказал я.

Девушки вздрогнули: Хлоя испуганно потянулась за ружьем, а Астрид схватилась за сердце.

– Ах ты сволочь поганая, Габриэль…

– Вот он, ответ. Глядите.

Девушки поморщились, когда я клыком пронзил себе подушечку большого пальца. Капнув на пергамент кровью, я поднес его к тусклому свету, чтобы уже и сестры-новиции увидели, как проявляется шарада.

– Тайное послание Вечному Королю от его дочери, – сказал я.

– Великий Спаситель… – прошептала Хлоя.

Астрид взяла у меня клочок бумаги, еще выше вздернув брови.

– Смотрю, поэтесса из нее не очень. Парочку веков поупражняться, и эта сучка…

– Аззи, – со вздохом одернула ее Хлоя.

– Простите. Мне надо покурить.

– Что это значит? – спросила Хлоя.

– В том-то и беда, сестра-новиция, – признался я. – Понятия не имею.

Я расхаживал из угла в угол, Хлоя моталась за мной хвостиком, а Астрид щурилась на письмо в скуднейшем свете луны.

– Я весь день над этим голову ломал. Думаю, Серорук был прав: эти сволочи знают свою добычу. Держат нас за дураков.

– Так это все была уловка? – спросила Хлоя. – Лаура Восс оставила вдоль хребта Годсенд жирный след, чтобы вы пустились за ней в погоню?

– Эти создания веками таились в тени, и думаю, Лаура не просто так проехалась вдоль Годсенда. Оценивала гарнизоны, прикидывала, какие силы есть в распоряжении императора. Видимо, это задание было очень важно для Фабьена Восса, раз он отправил свою возлюбленную дочь. Лаура стала его глазами в Нордлунде.

– Но в этой загадке говорится о чем-то более глубоком, чем план, который ты раскрыл, – заметила Хлоя.

– Я знаю. Иначе зачем было это прятать? Вот только Лаура знала, что мы идем по ее следу – она сама говорила, – и отправила отцу дюжину воронов, каждый из которых, видимо, нес Фабьену по экземпляру послания. Думаю, она предвидела, что мы хотя бы одного из них да перехватим. Нам она подбросила карту, а для отца послание скрыла в крови.

– Авинбург – это уловка, – сказала Астрид. – Изабелла ведет армию совсем не туда.

– Oui.

– Значит, Шаринфель?

Я вышел к большой карте на полу и прошелся вдоль хребта Годсенд до самой южной заставы. Представил, как Серорук и мои товарищи едут на подмогу. Если Восс правда нападет на Шаринфель, этой тысячи солдат и горстки инициатов хватит, чтобы гарнизон выстоял. Но мне по-прежнему было неспокойно.

– Боюсь, все не так-то просто. Пиявки лгут напропалую.

– Ни в смерти, ни в правде ответ не ищи, сквозь кровь и огонь со мной в танце лети. – Астрид нахмурилась. – Напоминает детские стишочки. Нет, ну серьезно…

– Если не считать посредственного исполнения, то в этой загадке и кроется ответ, – сказала Хлоя.

– А я его не вижу, – зло произнес я.

– Что ж, надо нам раскрыть глаза. Возможно, Бог для того и свел нас вместе.

– Сестра-новиция, ничего нового я не услышал.

– Ну так думай! – вскричала Хлоя. – Может быть, Лаура оставила какие-то подсказки? Пока мы тут стоим, императорская армия спешит на битву, которой так и не случится, а если Вечный Король перевалит за хребет, то вся империя падет под натиском его окаянного воинства!

Мы с Астрид переглянулись, и в ее глазах я увидел, как рождается догадка, которую сам тут же и озвучил:

– Воинство…

– Хлоя, – сказала Астрид. – Ты гений, ma chrie.

– Прости, что?

– Ангелы воинства небесного, – прошептал я и, глядя на сестру-новицию, пошел вдоль хребта Годсенд, по пути притопывая у каждго из пиков. – Каждая из вершин названа в честь одного из них! Сари, ангел казней, Эванджелин, ангел воздержанности, и вот, взгляни сюда! Правосудие и надежда, милосердие и благость, смерть и истина. Они же стоят парами! Это горные перевалы! – Я опустился на колени у гор Мон-Санаил и Мон-Габриэль, ангелов крови и огня. – Лаура не просто оценивала наши силы, она смотрела, каким перевалом будет лучше пройти! Один из рабов Восс говорил об этом в Косте: хозяин идет, и путь его будет отмечен кровью и огнем!

– Вечный Король вовсе не огибать хребет собирается, – еле слышно проговорила Астрид.

– Этот подонок перевалит через него. – Я ткнул пальцем в карту. – Вот здесь, у Близнецов.

Хлоя нахмурилась.

– Сейчас разгар зимы. Ветра на вершине Годсенда такие, что кровь обратится в лед, а снег лежит глубиной в сотню футов. Никакая армия не перевалит.