Лето на Парк-авеню Розен Рене
Мы миновали съезды на Нью-Рошель, магистраль штата Нью-Йорк, городки Уайт-Плэйнс и Рай и наконец въехали в Стэмфорд, элитный, зеленый и холмистый. С каждым кварталом особняки становились все шикарней. Я знала, что мамин отец был успешным судьей, но никогда не думала, что она выросла в такой роскоши.
Мы поехали по Лонг-Ридж-роуд, и сердце мое забилось вдвое быстрее. Отступать было поздно, а я не представляла, что скажу, что буду делать. Такси повернуло на подъездную дорожку, тянувшуюся дугой к величественному викторианскому особняку, напоминавшему картинку с открытки – с мансардой, круговой террасой, шпилями и гаражом на три машины.
Я поднялась на крыльцо, волоча за собой чемодан, и сделала глубокий вдох прежде, чем взяться за медную колотушку. Казалось, я ждала целую вечность, ладони мои вспотели, сердце выскакивало из груди. Наконец дверь открылась, и я увидела пожилую женщину, высокую и стройную, с ясными голубыми глазами, почти прозрачной кожей и идеально уложенными темными волосами. Я поняла, что красота досталась моей маме от нее.
Она молча уставилась на меня. По ее лицу можно было подумать, что она увидела привидение. Я всегда знала, что сильно похожа на маму, но теперь убедилась в этом окончательно. Хозяйка дома поднесла одну руку ко рту, а другую – к груди. Я отметила, какие у нее ухоженные ногти.
– Я Элис, – сказала я, – дочь Вивиан. Можно войти?
Не помню, сказала ли она что-то, но шагнула в сторону, и я восприняла это как приглашение. Стоя в мраморном холле, под изысканной люстрой, я рассмотрела эту женщину получше: кашемировый свитер, серые шерстяные слаксы, бриллиантовые серьги и кремовый жемчуг на шее. Она молча провела меня в элегантную гостиную с огромным камином, на котором стояли фотографии. Я хотела рассмотреть их, но она указала мне на диванчик в стиле королевы Анны и спросила, хочу ли я кофе или чаю, и мне представились фарфоровые чашки на серебряном подносе.
Никак не дав понять, обрадовалась она мне или готова вышвырнуть, она спросила:
– Что привело тебя сюда, Элисон?
– Элис. Мама звала меня Эли.
Мне было ужасно неловко, что я ее поправляю, но еще ужасней было то, что она не знала моего имени.
– Что ж, Элис, я Рут, – она улыбнулась, приложив ладонь к сердцу, и я впервые почувствовала ее тепло. – Полагаю, я прихожусь тебе бабушкой.
Я кивнула, и мы обе рассмеялись идиотским смехом. Мимолетная неловкость развеялась, когда она присела и попросила меня рассказать о себе. Я сказала, что живу в Нью-Йорке и работаю в журнале «Космополитен». Что еду с похорон отца, и что Фэй рассказала мне все и дала ее адрес.
– Что ж, сомневаюсь, что она рассказала тебе все, – сказала она, смахнув невидимую пылинку со слаксов. – Но, боже правый, ты через многое прошла, не так ли?
Снова повисло молчание. Мне стало казаться, что я совершила большую ошибку, приехав сюда.
– А ваш муж еще жив? – спросила я осторожно.
– Судья? О, да. Правда, он нездоров, – сказала она, покачав головой. – Деменция. Атеросклероз. Он не помнит той ссоры. Думаю, по большей части он не осознает, что Вивиан больше нет, – она на миг замялась, снова спросила, не хочу ли я кофе, и опять замолчала. – Боюсь, я в некотором замешательстве. Ты застала меня врасплох.
– Я это понимаю. Прошу прощения. Еще час назад я сама не думала, что поеду к вам.
Она наклонилась вперед, покрутила бриллиантовую серьгу. Наше общение было таким натянутым, что я была готова извиниться за вторжение и откланяться, но она сказала:
– Ты, должно быть, считаешь, мы ужасные люди. Полагаю, ты слышала, что произошло между твоей мамой и ее отцом?
– Кое-что. У меня такое ощущение, что там было что-то еще.
– Всегда есть что-то еще, – сказала она с грустной улыбкой. – Честно, когда Вив пришла и сказала нам, что беременна, мы не знали, что делать. Этого-то мы уж точно не могли ожидать. Я хотела отослать ее куда-нибудь. Был такой дом в Вермонте, для незамужних матерей, но судья об этом слышать не хотел. Он был таким гордецом. Таким упрямцем, – она зажмурилась, и морщинки на ее лице обозначились глубже. – Ох, что тут творилось. Ты и представить не можешь, каких гадостей они наговорили друг другу. Это был кошмар. Когда люди любят друг друга, они ни за что не должны говорить такого. Он тогда был такой боров. Упертый. Буквально набросился на нее. Когда он велел ей убираться, у меня внутри все оборвалось. Я пыталась образумить его, но без толку. Он никого не слушал. Но, поверь, он страдал оттого, что так обошелся с Вивиан. Ох, как он сожалел. А когда был готов к примирению, оказалось уже поздно. Мы узнали об аварии от ее подруги, Элейн.
Значит, Элейн знала правду. Конечно, знала. Теперь мне стали понятны кое-какие странности нашего с ней разговора.
– Я столько раз хотела связаться с твоей мамой, а потом и с тобой, но Моррис – он бы не позволил.
– То есть вы хотели разыскать меня?
Она, похоже, удивилась.
– Боже правый, ты дитя моей дочери. Моя кровь.
Ее слова внезапно пробили меня. Я всхлипнула и расплакалась, закрывшись руками. Она протянула мне красивый платок с монограммой. Я стала извиняться, а она утешала меня, пока я вытирала глаза.
Снова повисло неловкое, мучительное молчание, а затем она сказала:
– Готова спорить, Вивиан была прекрасной матерью.
Я снова расплакалась и увидела сквозь слезы фотографию на приставном столике. Зернистое изображение четырех девочек, почти ровесниц, сидевших на диванчике, очень похожем на тот, на котором сидели мы.
– Это она? – спросила я, указывая на девочку посередине.
Все они были симпатичными, но моя мама выделялась особой красотой. В ней было что-то волшебное, даже тогда.
Рут взяла фотографию и снова села рядом со мной.
– Это она с сестрами…
– Сестрами?
– Твоими тетками, полагаю. Это Лорел, Сильвия и Мюриел.
Тетками? У меня есть тетки!
– Им тоже досталось, – сказала она. – Они хотели продолжать общаться с Вив… Думаю, Лорел могла написать ей раз-другой, но этим все и кончилось. Отец им запретил. Девочки его боялись. Как и все мы, полагаю.
– А они еще…
Она кивнула.
– Лорел в Нью-Йорке. Замужем, дочь примерно твоих лет. Это она, – Рут указала на еще одну фотографию. – Это Сьюзан. А Сильвия, – она снова указала на фотографию с сестрами, – она в Гринвиче. У нее дочь и два мальчика. А Мюриел в Уайт-Плэйнс. Замужем, три мальчика, – Рут улыбнулась и встала, указывая на еще одну фотографию, на каминной полке. – А эти маленькие сорванцы – твои кузены.
При этих словах в гостиную вошел, шаркая, сутулый старик с черными кустистыми бровями и белоснежной шевелюрой. Так, вот каким он был, этот зверь. Всемогущий судья.
– Кто тут? Кто… – он застыл с открытым ртом секунд на десять. – Вивиан. Что ты тут делаешь?
– Я Элис. Эли. Дочь Вивиан.
– Моррис, иди в студию, где был, и сиди там.
Но он не сдвинулся с места. Рут повернулась ко мне и заговорила, как бы успокаивая:
– Он то помнит, то не помнит. Путается, – она снова повернулась к нему. – Ты меня слышал, Моррис? Иди, где был, и посиди там.
Но судья подошел ко мне ближе.
– Вивиан, – сказал он с изумлением.
В глазах у него белела катаракта.
– Это Элис, – сказала Рут, снова повышая голос, словно он, к тому же, был глухим. – Это дочь Вивиан.
– О, Вивиан, – он потянулся ко мне, качая головой, и взял за руку неожиданно крепко для такого дряхлого старика. – Боже мой, – сказал он, привлекая меня к себе и обнимая. – Боже мой, боже мой, – повторял он дрожащим голосом.
В первую секунду мне захотелось высвободиться. У меня перехватило дыхание от нахлынувших чувств. Руки мои безвольно висели по сторонам. Я не знала, куда их деть.
– Я не Вив…
– Дай, посмотрю на тебя. О Вивиан. О боже. Почему тебя так долго не было? Где ты пропадала? – он взял мое лицо в ладони, и я скосила на Рут жалобный взгляд, ожидая какой-то подсказки от нее, ведь вводить старика в заблуждение было жестоко, но она не вмешивалась. – Я не знал, увижу ли еще тебя, – сказал он, не выпуская мое лицо. – Правда не знал. Все это так далеко зашло. Я не знаю, как это все так… – голос его ослаб, и я подумала, что он уже забылся, но нет. – Ты понимаешь, о чем я толкую? Понимаешь?
Я кивнула, понимая, что этот упрямый гордец пытался по-своему попросить прощения, и я невольно помогала ему загладить этот разлад между отцом и дочерью. Он заплакал, и я тоже. Когда я пришла в себя, сознание судьи снова затуманилось, и я стала для него незнакомкой, возникшей у них на пороге.
Рут отвела его обратно, в его студию, и он пробубнил:
– Скажи ей, нам ничего не нужно.
Мы с Рут выпили кофе и подошло время прощаться. Когда я спросила, как пройти на станцию, она сказала:
– Не говори глупостей. Чтобы в такой час ехать поездом. Мы вызовем тебе такси.
– Дело в том, – промямлила я, – что у меня, ну, в общем, недостаточно…
– О, Эли, могла бы прямо сказать.
Она подошла к банке в кухне, достала две бумажки по двадцать долларов и вложила мне в руку, зашикав на мои возражения. У меня в голове прозвучали слова отца: «Кажется, ты это обронила».
Когда подъехало такси, светя фарами – мы увидели его через большой эркер – Рут сказала:
– Надеюсь, мы еще увидимся.
– Я тоже.
Неожиданно она подалась ко мне и обняла.
Я не сразу ответила на объятие, боясь, что не смогу отпустить ее.
Продолжая обнимать меня, благоухая цветочными духами, она прошептала мне на ухо:
– Прости нас, пожалуйста.
Я кивнула, чувствуя ком в горле.
Таксист посигналил, и я снова попрощалась с Рут.
Когда такси подъехало к магистрали штата Нью-Йорк, таксист оплатил пошлину и взглянул на меня через зеркальце.
– Мисс? Не пойму, вы там смеетесь или плачете? Вы окей?
Я улыбнулась и провела рукой по влажным глазам.
– Я окей, – сказала я. – Более чем.
Глава тридцать первая
На следующий день я вернулась в офис «Космо» и поразилась объему работы, скопившейся за неделю моего отсутствия: от почты поклонниц и устройства очередного рекламного ужина в клубе «21» до таких поручений, как забрать у ювелира наручные «Пиаже» Хелен и отнести в ремонт ее туфли.
За столом перед кабинетом Билла Гая вместо Бриджет теперь сидела Тельма, девушка из службы временной занятости. Уже третья по счету. Тельма отличалась крупным сложением, а ее русые волосы в мелких завитушках напоминали гофрированный картон. Несмотря на приятный характер, пользы от нее было немного – она спрашивала у меня, где экспедиция, где ксерокс, как работает кофемашина и во сколько обеденный перерыв.
Если бы я работала подобным образом, я бы и дня не продержалась секретаршей Хелен. Едва увидев меня тем утром, она бросилась ко мне и обвила своими тонкими руками.
– Элис Уайсс, как же я тебе рада, – сказала она.
Эти же самые слова я услышала от нее в первый день, когда пришла на собеседование, и не могла не признать, как приятно чувствовать свою нужность.
Позже в тот день, когда я разбирала корреспонденцию, неожиданно возникли Ричард Берлин, Дик Димс и Фрэнк Дюпюи. Я сверилась с рабочим графиком Хелен, подумав, что могла что-то упустить, когда мы обновляли его, но ничего подобного. Однако, их вторжение как будто не особо озадачило ее.
– Ребята, – сказала она, сидя на софе, и махнула рукой, приглашая их. – Чем я обязана радости видеть вас у себя?
– Нам нужно обсудить август до того, как он уйдет в печать, – сказал Берлин.
– Божечки, что я натворила в этот раз? – рассмеялась она. – Если вы насчет стоимости обложки, я настаиваю на увеличении. Я не думаю, что пятьдесят центов за номер – это слишком, а при нашем бюджете, тридцать пять – это…
– Дело не только в стоимости, – сказал Берлин. – Нас всерьез заботит кое-что еще…
– О, Ричард, ты вечно чем-то озабочен. Думаю, я вам уже доказала, что знаю, что делаю.
– Что ж, – сказал Берлин, – здесь можно поспорить.
– Извини? – она села ровно и опустила босые ноги на пол. – О чем ты говоришь? Ты знаешь показатели продаж.
– Да, но что если июль был просто счастливой случайностью? – сказал Димс.
– Так нам люди говорят, – сказал Дюпюи. – Что это просто счастливая случайность.
– Надо понимать, что людьми двигало любопытство, – продолжил объяснять Димс. – Они покупали журнал, чтобы увидеть, каким он стал под твоим началом.
– Но теперь, – сказал Дюпюи, – большой вопрос в том, сработает ли снова шоковый прием и в августе?
– Погодите, – Хелен встала на ноги, сжимая подушку руками так сильно, что швы были готовы лопнуть. – Рекламный доход возрос. Продажи возросли. Чего вы еще хотите, ребята?
– Мы получили очень неоднозначные отзывы от рекламщиков. Так что…
– Так что – что?
– Так что мы решили вернуть на августовскую обложку Шона Коннери.
– Что? Мы ведь уже согласовали… Вы не можете поместить на обложку мужчину, – Хелен верещала, сжав кулаки. – Просто не можете. Особенно теперь.
– Мы уже все решили, – сказал Берлин. – Мы больше не поместим на обложку женщину вроде той, что была у тебя в июле.
– Но таков план. Мы уже работаем над обложками к трем следующим номерам. Вам нужна девушка на обложке. Просто нужна.
– Извини, но июль был слишком рискованным для наших читателей.
– Они больше не ваши читатели. Они мои девушки, – она выпалила это с такой яростью, что разорвала подушку, и в воздух взметнулись перья. – Они мои девушки, – повторила она, отбрасывая остатки подушки, – и я знаю, что они хотят читать.
– На твоем месте, – сказал Берлин, – я бы успокоился и вернулся к работе.
Когда мужчины ушли, Хелен резко захлопнула дверь за ними, взметнув перья с пола.
– Поверить не могу, – сказала она, смахивая перышко с лица, – просто не могу поверить в такое. Я снова на первой клетке, – она уселась на софу и обхватила голову руками. – Мне надо заново доказывать свою компетентность.
Хелен едва пришла в себя, когда я собрала ее и отправила на встречу по связям с общественностью в другом конце города. В ее отсутствие я печатала записку Ричарду Берлину, когда регистраторша перевела мне звонок от Франческо Скавулло. Я подумала, он хочет обсудить с Хелен съемки на октябрьскую обложку, которая теперь подвисла в неопределенности.
– Добрый день, мистер Скавулло, – сказала я, продолжая печатать. – Боюсь, ее нет на месте, но я ожидаю ее возвращения минут через сорок пять. Сказать ей, чтобы перезвонила вам?
– Э, вообще-то, нет, – сказал он заговорщицким тоном, вполне обычным для него. – Я звонил поговорить с тобой. Как думаешь, сможешь заскочить ко мне в студию ближе к вечеру?
Я подумала, что у него готова верстка для октября, которую он хотел передать Хелен. И в любом случае мне не терпелось увидеть его студию. К тому же, я хотела спросить у него совета насчет курсов по фотографии.
– Я весь день на месте, – сказал он. – Можешь заходить в любое время. Адрес ты знаешь, верно?
Я отправилась в студию Скавулло в полчетвертого. Он жил и работал во внушительном четырехэтажном гараже на Восточной 58-й, с пестрой кирпичной кладкой и декоративным тимпаном над аркой входа. Когда он открыл мне дверь, я впервые увидела его без шляпы. Его темная грива была зачесана назад и лоснилась от тоника для волос.
– Я потом устрою тебе тур, – сказал он и провел меня в свою студию, занимавшую весь первый этаж. Все там от пола до потолка было белым, большой полукруглый эркер из пяти панелей выходил на Третью авеню. Повсюду стояли треноги, штативы и белые зонты, оставшиеся, вероятно, после фотосессии. Скавулло предложил мне чашку эспрессо и указал в сторону пары парусиновых «режиссерских» стульев, рядом с которыми подпирал стену рулон муслина.
– Что ж, ты наверно думаешь, зачем я хотел тебя видеть, а?
– Дайте угадаю. Октябрьская обложка?
– Даже не тепло. Я ищу помощника, Элис. Думаю, ты отлично подходишь для этой работы.
– Я?
– Да, ты. Я навел о тебе справки, и Кристофер Мак говорит, у тебя хороший глаз. Сказал, ты выручила его на съемке в Арсенале.
Первая моя мысль была о Хелен.
– Но я… У меня уже есть работа.
– Я знаю. Но я также знаю, что ты хочешь быть фотографом. И я видел, как ты заботишься о Хелен.
Я переплела руки на коленях, не зная, что сказать.
– Но должен тебе сказать, – продолжал он, – я предлагаю ужасную, неблагодарную должность. И не знаю, слышала ты или нет, но я капризный, как черт.
Он рассмеялся.
Я по-прежнему думала о Хелен, но любопытство побудило меня спросить о деталях.
– Так, э-э, что входит в обязанности вашего помощника?
– Все, – он вскинул руки, вращая темными глазами. – Все, кроме стирки моих штанов, – он снова рассмеялся. – По большей части ты это возненавидишь. Будешь мести полы, готовить еду, сидеть на телефоне. И смотреть за дверью, – он склонил голову набок, словно взял меня на мушку. – О, и эспрессо. Ты должна будешь следить, чтобы у меня всегда был эспрессо.
Я постаралась не дать понять, насколько непривлекательным мне показалось это предложение. В любом случае, я не собиралась бросать Хелен – во всяком случае, не ради такой работы.
– Кроме того, ты будешь согласовывать доставку гардероба, работу визажистов и парикмахеров. Бегать по поручениям, в фотолабораторию, – он снова сделал паузу, пытаясь поймать мой взгляд. – И, конечно, – сказал он, меняя тон, – будет еще кое-что, вроде предварительных совещаний с клиентами, установки света, снятия показаний и, само собой, ты будешь моим запасным фотографом.
Я – запасной фотограф Франческо Скавулло!
– О, и кроме прочего я тебе буду платить, – он обворожительно хмыкнул. – Как насчет восьмидесяти пяти долларов в неделю?
Я ушам своим не верила. Теперь его предложение показалось слишком хорошим, чтобы быть правдой.
Деньги и реальный шанс заниматься фотографией…
Он улыбнулся, понимая, что захватил мое внимание.
– Элис, это даст тебе возможность начать собственную карьеру. Я много лет был помощником Хорста П. Хорста, ты же знаешь. Он был моим наставником.
Он предлагал мне работу моей мечты, но я знала, что не смогу оставить Хелен. Особенно после того, что ей устроил Берлин сотоварищи. Когда она не находила себе места из-за августовской обложки и неоднозначных статей, которые ей, несомненно, придется урезать. Я не могла вообразить, что будет, если я уйду и мое место займет кто-то вроде Тельмы. Как бы ни хотелось мне работать у Франческо Скавулло, я знала, что не подведу Хелен.
Я должна была поблагодарить его и отказаться, но неожиданно для себя сказала:
– Можно я немного подумаю об этом?
Всю оставшуюся неделю я только и думала о том, каково было бы работать у Франческо Скавулло, хотя уже приняла решение. Время было неподходящее. Если бы только он обратился ко мне через полгода или даже год, когда Элейн и «Космо» будут твердо стоять на ногах, тогда бы я возможно – возможно! – приняла его предложение.
Оглядываясь на то время, я затрудняюсь сказать, почему считала себя такой незаменимой. Было довольно высокомерно с моей стороны полагать, что Хелен не справилась бы без меня. Но так уж я себя настроила. Плюс она дала мне старт в карьере. Я чувствовала себя обязанной остаться с ней.
В первую пятницу после моего возвращения Элейн позвала меня к себе на ужин. Она хотела посмотреть, в каком я состоянии после похорон отца, хотя, учитывая все, что случилось за это время, мне казалось, что с тех пор прошла целая вечность.
За коктейлями в гостиной у Хелен я рассказала ей о разговоре с Фэй и о том, как познакомилась с Рут и судьей. Я все никак не могла назвать их дедушкой и бабушкой.
– Надеюсь, ты понимаешь, почему я никогда тебе ничего не говорила, – сказала Элейн и, открыв серебряный портсигар на кофейном столике, достала сигарету и закурила. – Я так ужасно себя почувствовала, рассказав тебе про беременность твоей мамы. Надеюсь, ты понимаешь, почему я ничего не стала сообщать о ее родителях. Я понимала, что Вив сделала все, что могла, чтобы защитить тебя от всего этого. Я просто не чувствовала себя вправе, тем более что я и так уже сказала больше, чем следовало.
Я сказала ей, что понимаю, хотя не была в этом полностью уверена. Когда я вспоминала некоторые наши разговоры, мне казалось, что было бы так просто, так естественно с ее стороны сказать мне правду. Но – отчасти из уважения к Элейн, отчасти по нежеланию ворошить прошлое – я ничего такого не ответила.
К счастью, нам было, о чем еще поговорить, и Элейн сделала новые мартини и принесла сырную тарелку, густой куриный паштет и ломти хрустящего французского хлеба. Она стала рассказывать, как отправилась покататься на яхте друга на Четвертое июля и они сели на мель.
– Пока мы меняли галс, – сказала она со смешком, – я не могла дождаться, когда же ступлю на твердую землю.
Я успела заметить, что второй бокал мартини всегда развязывал Элейн язык. Теперь она принялась убеждать меня сходить на «Стеклянный зверинец».
– Он еще идет в театре Брукса Аткинсона – просто чудо.
Мы еще поговорили о том о сем, и она спросила, как у меня дела на работе. Я замялась и стала бекать и мекать, допивая бокал, а потом выпалила ей о предложении Скавулло.
– Ну, это фантастика, Эли. Просто чудесно. Тебе повезло. Когда начинаешь?
– Начинаю? Ой, нет, я так не могу. Не могу оставить Хелен. Не сейчас. Я вам не говорила, что Хёрст насел на нее?
– Что ж, меня это не удивляет.
– Но они так ведут себя, словно июльского номера не было. Она продала на четверть миллиона больше экземпляров, чем в июне. Можно было ожидать, что теперь Хёрст будет доверять ей. Но они опять относятся к ней, как к новичку. Сомневаются в каждой статье, каждой фотографии, даже в будущих обложках.
Обложки. Я снова подумала о предложении Скавулло.
– Что ж, – сказала Элейн, – такая наша женская доля. Но ты за Хелен не волнуйся. Она большая девочка. Может о себе позаботиться.
Я обдумывала эту мысль, и тут зазвонил домофон.
– Да, – сказала Элейн, – пускайте его.
Когда раздался звонок в дверь, второй мартини ударил мне в голову.
– Продолжение следует, – Элейн соскочила с дивана, вышла в прихожую и кокетливо проговорила: – А я-то думала, кто это пожаловал.
Она вошла, улыбаясь, под руку с Кристофером Маком. Я подобралась, тут же протрезвев, сердце мое пустилось вскачь. Он выглядел загорелым, волосы чуть взъерошены, и, судя по глазам, он тоже не ожидал увидеть меня. Однако, я догадывалась, что он оказался здесь не случайно. Я словно попала в «Большие надежды» Диккенса, только не совсем в обычном составе: я была Пипом, Кристофер – Эстеллой, а Элейн – мисс Хэвишем, которая свела нас вместе забавы ради, чтобы посмотреть, как нас будет шарашить. Тут же меня захлестнуло влечение и тревога. Теперь я могла себе в этом признаться – я хотела этого мужчину. Но как? Как нам было перейти от дружбы к чему-то большему? И хотел ли этого он, или мое чувство не было взаимным?
Элейн стратегически ретировалась в кухню.
– Сейчас вернусь, – сказала она. – Только гляну ужин.
Но она застряла там надолго.
– Соболезную по поводу отца, – сказал он. – Я звонил тебе, но ты успела уехать. Я даже не знал, что ты уже вернулась. Ты как – держишься?
– Смотря когда. Прямо сейчас, в текущий момент – да, держусь.
Он наклонился ко мне и убрал выбившуюся прядь волос мне за ухо, и мне захотелось упасть в его объятия и разрыдаться. Но я только глотнула мартини, чувствуя себя ужасно уязвимой. Я была в ужасе. Теперь пути назад для меня не было. Даже если я стану скрывать свои чувства к нему, я их никуда не дену. Они всегда будут во мне.
Повисло долгое, неловкое молчание.
– Элейн, – позвала я, – тебе там помощь не нужна?
– Нет. Нет, я в порядке, – ответила она. – Вы там общайтесь. Я скоро подойду.
Но скоро она не подошла. И, чтобы чем-нибудь заполнить затянувшееся молчание, я рассказала Кристоферу о предложении Скавулло.
– Помощницей Фрэнка Скавулло, ого. Повезло тебе. Потрясающая возможность. Когда начинаешь?
Он словно повторял слова Элейн.
– Нет-нет, я не согласилась.
– Что? Ты с ума сошла? Почему?
Я не знала, как объяснить ему мою привязанность к Хелен, но к счастью меня от этого избавила Элейн, вернувшаяся в переднике. Смахнув запястьем прядь волос со лба, она хорошенько приложилась к своему мартини.
– Ужин подан.
Она приготовила ту же пасту, что я ела у нее в прошлый раз.
– Можно, я ему открою твою большую новость? – спросила Элейн.
– Скавулло? – Кристофер взял бутылку вина и наполнил всем бокалы. – Она мне сказала. Как и о своем отказе.
– О, я знаю. Я считаю, она глупит, отказываясь от такой работы. Может, ты до нее достучишься, – сказала она ему так, словно меня здесь не было. – Я ей сказала, Хелен поймет.
– Но вы не понимаете, – сказала я, чувствуя легкий хмель после мартини и вина. – Я не могу просто взять и бросить Хелен. Я даже не проработала с ней четырех месяцев.
Элейн бросила салфетку на тарелку и открыла вторую бутылку шабли.
Мы переместились в гостиную, и Элейн нам рассказала о новой книге, которую она редактировала, наряду с несколькими новыми рассказами Джеки Сьюзан. Когда мы допили вино, я предложила помочь с посудой, но Элейн в своей не слишком деликатной манере настояла, чтобы я оставила посуду в покое, и предложила Кристоферу проводить меня и позаботиться, чтобы я добралась домой в целости и сохранности.
– Вызвать тебе такси? – спросил он, когда мы вышли из «Дакоты».
– Вообще-то, я не прочь немного прогуляться.
– Что ж, ты понимаешь, Элейн никогда не простит мне, если я не прогуляюсь с тобой, – он улыбнулся, сразив меня наповал. – Приятный вечер, и мне не помешает освежиться после вина.
Мне всегда была приятна компания Кристофера, но в тот вечер его присутствие вызывало во мне что-то особенное. Мы шли по улице, а луна периодически выглядывала из-за облаков. Наши руки свободно болтались по сторонам, едва не задевая друг друга. То и дело мы соприкасались плечами или локтями, как уже бывало столько раз, но в тот вечер нас словно било током, и мы сразу отстранялись.
Пройдя минут двадцать, мы сели в такси.
– Я думаю, тебе надо пересмотреть предложение Скавулло, – сказал он. – Такие возможности не часто выпадают. Я сам начинал помощником. Как и почти все фотографы, кого я знаю. Это лучший способ приобщиться к профессии. А ведь это не кто-нибудь, а Фрэнк Скавулло.
– Я понимаю, но не могу. Не сейчас. Я просто не могу оставить Хелен, – я посмотрела в окошко, когда мы подъезжали к мясной лавке. – Ну, вот и приехали.
Я удивилась, когда Кристофер вышел со мной и проводил до подъезда. Сердце мое застучало быстрее, когда он сказал деловым тоном:
– Просто обещай, что подумаешь еще раз.
Я кивнула, и мы мельком взглянули друг на друга – казалось, это длилось вечность. Фонарь окутывал нас мягким свечением. Сердце мое колотилось. Вот он, этот миг. Если между нами и должно что-то случиться, то сейчас.
– Что ж, – сказал он, лишь бы заполнить тишину.
«Поцелуй его, – сказала я себе. – Просто поцелуй его».
– Что ж, – сказал он, – счетчик тикает. Мне надо ехать.
Он отступил на полшага, разрушая чары. Взявшись за дверцу такси, он обернулся и сказал:
– Я рад, что ты вернулась. Звони, если что будет нужно.
Я смотрела, как он садится в такси и уезжает. Сердце мое упало. Я все запорола.
Глава тридцать вторая
Читать бесплатно другие книги:
