Лето на Парк-авеню Розен Рене

Глава двадцать восьмая

Той ночью я почти не спала, перебирая в уме все, что услышала от Элейн, и снова виня себя в том, что испортила маме жизнь. И отцу. И чем дальше, тем больше я себя накручивала. Мне удалось заснуть за полчаса до будильника, и на краткий миг я провалилась в счастливое забытье. Было утро четверга, двадцать четвертое июня. Наш июльский номер поступил в продажу. Однако едва я проснулась, как на меня навалились со страшной силой вчерашние впечатления. Провалявшись в постели еще двадцать минут, я выползла из-под одеяла и заставила себя начать новый день.

Приняв ванну, я спешно оделась и вышла из дома раньше семи. Выпила чашку кофе в закусочной на углу 76-й и Лексингтон. По пути к метро прошла мимо газетной палатки, пестревшей газетами и журналами, сигаретами и жвачками. Я смотрела во все глаза: «Макколл», «Домашний журнал леди», «Эсквайр», «Тайм» и «Лайф». Там были все мыслимые журналы, кроме «Космополитена».

Впрочем, время было еще раннее, и продавец, возможно, еще не выложил все новинки, хотя верилось в это с трудом, ведь он упускал клиентов, спешащих на работу. Перед самой станцией метро была еще одна газетная палатка, но и там я не увидела «Космополитена». Я даже подумала, вдруг Бриджет с Эриком объединили напоследок усилия и устроили какой-нибудь саботаж на складе.

Я уже представляла, как буду утешать Хелен, если увижу ее в слезах, пока ее несчастные сотрудники будут собирать свои вещи и разбредаться в поисках лучшей доли. Ожидая поезд, я рисовала в уме картины мрачного исхода. Все сидячие места в вагоне были заняты, так что я стояла в толчее, держась за грязный поручень. Я опустила взгляд на свои новые голубые туфли и пожалела о таком расточительстве, ведь мне грозило остаться без работы.

Когда поезд приблизился к станции «68-я улица» и начал тормозить, скрежеща колесами, я подняла взгляд и заметила знакомую обложку. Профиль Ренаты с соблазнительными пухлыми губами и внушительной грудью. Значит, журнал все же поступил в продажу. Хоть где-то. Его жадно листала молодая женщина – одна из тех, о ком Хелен говорила «мои девушки». Она так погрузилась в чтение, что едва не проехала свою остановку – вскочив с места в последний момент, она метнулась к дверям.

Я смотрела, как заходят и рассаживаются новые пассажиры. Глядя вдоль вагона, запруженного черно-белыми газетами, я замечала кое-где цветные пятнышки. Один, два, три «Космополитена» в руках «девушек Хелен». Сойдя на 57-й улице, я взглянула на газетную палатку, но опять тщетно.

Спросив продавца, я услышала:

– Нет. Все ушли. Больше нет. Распродан.

Распродан? Распродан!

Хелен была уже на месте, правила красным карандашом статью Норы Эфрон для августовского номера, «Как завязать беседу с незнакомцем». Когда я ей сказала, что все экземпляры в палатке распроданы, она сказала:

– Ничего удивительного, если они для начала заказали три штуки.

В голосе ее слышалось поражение, однако почему в таком случае она правила статью Норы? Может, ей больше нечем было заняться? Или она хваталась за последнюю соломинку? Но это продолжалось недолго – Хелен не могла сосредоточиться. Ее сковал страх в ожидании скорого конца. Когда я вошла к ней в кабинет, она выполняла изометрические упражнения, а затем стала рьяно махать ногами.

Ближе к двенадцати она позвонила Дэвиду, и тот приехал и забрал ее на полдничек. Я прождала ее до восьми вечера, но она так и не вернулась. Я звонила ей домой, но никто не брал трубку.

В тот вечер по пути домой я смотрела, как заходящее солнце мигало сквозь кроны деревьев, и жалела, что при мне нет фотоаппарата. Погода была по-летнему теплой, а из-под решетки подземки меня обдало порывом жаркого воздуха. Попахивало мочой и прелым мусором, у меня вся шея вспотела. Таков Нью-Йорк: либо откровенное уродство, либо шик и блеск. Пройдя один квартал, я оказалась в другом мире: клумбы с геранями, легкий ветерок колыхал занавески в открытых окнах. Все летние кафе были переполнены веселыми, счастливыми людьми. Но я к ним не относилась.

Я переживала за Хелен. Она ведь не вернулась на работу, и это был тревожный признак. Она даже не позвонила узнать, спрашивал ли кто ее. Мы все привыкли полагаться на нее и теперь так нуждались в ее оптимизме. У меня было ощущение, что стены редакции идут трещинами, и я не знала, что со мной теперь будет.

Проходя мимо газетных палаток, я отмечала наличие или отсутствие «Космополитена», и всякий раз при виде Ренаты я и радовалась, и огорчалась. В то утро меня волновало, появился ли журнал в продаже, теперь же все, чего мне хотелось, это чтобы он поскорее исчез с прилавков. Мне не терпелось узнать показатели продаж. Пребывая в этих мыслях, я чуть не провалилась в открытую дверь подвала, напоминавшую бомбоубежище.

Когда я повернула на 74-ю улицу и стала доставать из сумочки ключи, какой-то мужчина попытался взять меня за руку. Меня захлестнул адреналин – я была готова закричать. Но это оказался Эрик.

Я ничего не сказала, но сердце мое забилось, как барабан. Выглядел Эрик ужасно. Волосы спутаны, под глазами тени. На нем были джинсы и серая футболка. Я впервые видела его без костюма. У меня возникло ощущение, что он давно караулил меня. Я была уверена, что он винил меня в своем увольнении.

– Можно мне подняться?

Я замялась.

– Пожалуйста. Мне нужно с тобой поговорить.

Несмотря на все, что он сделал, я почувствовала у нему жалость. Я молча открыла дверь подъезда, и мы поднялись по лестнице. Войдя ко мне в квартиру, он опустился на диван и провел рукой по волосам.

– Слушай, – сказал он, – я много думал и, в общем, – он вздохнул, не глядя на меня, – дело в том, что я не хочу потерять тебя.

– Что? Эрик…

– Просто дай мне договорить, пока я себя контролирую, – я заметила бусины пота у него на лбу. – Я понимаю, мы с тобой не планировали ничего серьезного. Но, в общем – и, поверь мне, я удивлен не меньше твоего – я не могу перестать о тебе думать, Эли.

Если бы не выражение его лица, я бы подумала, он шутит.

– Я серьезно, – сказал он. – Давай оставим все случившееся в прошлом и попробуем заново?

– Эрик, перестань. Это же…

– Я хочу быть с тобой. Я не хочу ни с кем больше встречаться и не хочу, чтобы ты с кем-то встречалась.

Я только могла покачать головой.

– Нет, мы не можем…

– Это потому, что я остался без работы? У меня деньги в банке. Много денег. И я найду другую работу. Возможно, не в журнальном бизнесе. Я веду переговоры с издательствами. Но я встану на ноги.

– Это безумие. Ты хочешь меня только потому, что не можешь получить.

– Я хочу тебя потому, что влюбился в тебя. Я люблю тебя. Разве не видишь? Я хочу жениться на тебе.

Я была в шоке. Лишилась дара речи. К такому Хелен меня не готовила. Донжуанам не положено влюбляться. Им не положено хотеть жениться. Я сделала глубокий вдох и собралась с мыслями. Присела рядом с ним и взглянула ему в глаза.

– Я понимаю, у тебя сейчас трудное время, но это, – я указала на нас, – не по-настоящему. Ты просто говоришь так потому, что не можешь получить меня, а значит…

– Дело совсем не в этом, – он был сам не свой. – Знаешь, скольких девушек я приглашал к себе домой, познакомиться с семьей? – он сложил пальцы в ноль. – Эли, я клянусь, я никогда еще не чувствовал такого к женщине, – мне хотелось, чтобы он замолчал; я не хотела больше слушать его. – Я люблю тебя. Я хочу заботиться о тебе. Тебе больше не придется работать. Мы найдем квартиру побольше, получше. Черт, да я найду нам пентхаус на Пятой авеню – мне это по карману. А ты… Ты сможешь нанять любого декоратора и…

– Эрик, пожалуйста, перестань со мной торговаться. Это не деловые переговоры.

Но он меня не слушал.

– И с фотографией тебе морочиться тоже больше не придется.

– Пожалуйста, ничего больше не говори.

Он посмотрел на меня, и на лице его обозначилась улыбка.

– Значит, ты согласна?

– Господи, – я обхватила ладонями голову, – ты ничего не слышал из того, что я сказала?

– Что? Ты хочешь сказать, что не хочешь замуж за меня?

Похоже, у него такое не укладывалось в голове.

– Да. В смысле, нет. Я не хочу за тебя замуж.

– Ты шутишь, да? Я сдаюсь, окей? Ты победила. Я твой, – он рассмеялся с жалким видом. – Ты ведь женщина. Тебе положено хотеть замуж. Это то, чего вы все хотите, – повисла долгая пауза, после которой он поднял на меня свои темные глаза, полные смятения. – Просто скажи, почему? Почему ты не хочешь замуж за меня?

Я взяла его за руку и сказала так мягко, как только могла.

– Потому, что я тебя не люблю.

Эрик словно не верил своим ушам. Я сама казалась себе бессердечной, но все, что я могла сделать для него – это предложить стакан теплого джина, поскольку у меня кончился лед.

В ту последнюю неделю июня все работали вполсилы. Даже Хелен. Как-то раз она появилась на работе аж в полдесятого – это все равно, как если бы любой из нас пришел после обеда.

– Вам звонил мистер Берлин, – сказала я ей и передала стопку розовых карточек. – Я сделаю вам кофе. И принесу газеты.

Она кивнула, открыла дверь своего кабинета и щелкнула выключателем.

Когда я принесла ей кофе, она как раз вешала трубку после разговора с Берлином. Она потянулась к своей сумочке и сказала:

– Элис, мне нужно выйти ненадолго, а ты могла бы собрать всех к часу в зале для совещаний? Я сделаю объявление.

– Что-то случилось?

Она сказала, что все окей, но в ее голосе слышались шаловливые нотки, а в глазах затаились искорки. Я пыталась понять, что это значит, но безуспешно. Она ушла в каком-то оцепенении.

Час за часом во мне нарастали худшие опасения. И я такая была не одна. Кажется, в тот день никто не пошел обедать – до того все были взвинчены. А в час дня все, в том числе секретарши, собрались в зале для совещаний. Хелен еще не было. Она не появлялась и не звонила с самого утра.

Все непрестанно курили с напряженными лицами. Разговаривали только шепотом. Я просидела за столом бок о бок с коллегами десять мучительных минут, прежде чем дверь распахнулась и возникла Хелен, держа руки за спиной. Едва взглянув на ее лицо, я поняла, что что-то случилось. Я нервно притопывала и ожидала вместе со всеми, когда же она что-нибудь скажет. Что угодно.

– Полагаю, вы задаетесь вопросом, зачем я вас здесь собрала. Что ж, – она сделала паузу, и все затаили дыхание. – я только что узнала показатели продаж, и, – она достала из-за спины бутылку шампанского, – рада сообщить вам, что июльский номер уже обошел июньский на более, чем двести тысяч экземпляров.

Зал взорвался аплодисментами. Все словно ожили после спячки и возликовали, а кое-кто даже прослезился.

– Мы сделали это! – воскликнула Хелен, перекрывая общий гомон, срывая фольгу и откупоривая шампанское. – Вперед и с песней, кисы мои!

Пробка выстрелила, и ликование достигло апогея.

Пока Хелен обходила зал, обнимаясь со всеми, я взяла на себя роль бармена и вкатила из коридора тележку, уставленную бутылками «Дом Периньон» и бокалами. Я впервые видела, чтобы Хелен позволяла себе подобное расточительство (как в плане калорий, так и денег), но ее переполняла радость, гордость и, самое главное, облегчение. Я думала о той обманчиво хрупкой на вид женщине, с которой познакомилась три месяца назад – она тогда даже не знала, что такое графический план. Она росла на моих глазах. И боролась – с собой, своими сотрудниками и узколобыми ребятами Хёрста. Мне до этого ни разу не доводилось быть свидетельницей и тем более – участницей подобной схватки. Я сумела усвоить уроки, которых уже никогда не забуду. И я была вне себя от радости, что она наконец победила. Мы победили. Вопреки всякой вероятности.

Я почувствовала себя так легко и в то же время надежно. Несколько глотков шампанского – и голова моя наполнилась мерцающими пузырьками. Я любила всех вокруг и – подумать только – обнималась с Джорджем Уолшем. А затем в зал вошла регистраторша и обратилась ко мне.

– Элис, – сказала она, тронув меня за плечо, – тебе кто-то звонит. По второй линии.

– Может, ты спросишь, что передать? – сказала я, допивая бокал.

– Она говорит, это важно.

Марго снова наполнила мне бокал. В зале было так шумно, что я вернулась с бокалом к своему столу и нажала мигавшую кнопку на телефоне.

– Элис? Элис? Это ты?

– Кто это?

– Это Фэй.

Меня охватила паника. Я поставила бокал, пролив шампанское. Мои ноги стали резиновыми. Фэй могла звонить мне только по единственной причине.

– Элис, мне так жаль. Твой отец…

– Что случилось? – я беспомощно уставилась на бумаги, залитые шампанским. – Он в порядке?

Она замолчала. По коридору до меня донесся смех из зала совещаний.

– Плохие новости. У него был инфаркт. Сегодня утром, – голос ее задрожал. – Врачи сделали все, что могли, но…

– Его больше нет?

– Я так сожалею.

Глава двадцать девятая

Я не помню, как сказала Хелен, что умер отец, но помню, как она предложила мне оплатить авиабилеты в обе стороны.

После того звонка Фэй я не пролила ни слезинки, но в сердце у меня словно росла дыра. После смерти мамы мы с отцом остались вдвоем, и отец, не зная, что делать с тринадцатилетней дочерью, брал меня на гонки «Дерби по дюнам», на рыбалку на озере Эри и на бейсбол, когда играли «Кливлендские индейцы». Вместе мы учились готовить, ели на ужин яичницу и овсяную кашу, а потом перешли на горячие сырные сэндвичи. Когда же нас стало от них воротить, мы освоили мамин рецепт мясного рулета. Мы ужинали, сидя бок о бок на диване, держа тарелки на коленях, и смотрели «Перри Мейсона» или «Шоу Реда Скелтона». Мне было не так уж неважно, чем именно мы занимались – я испытывала облегчение уже оттого, что он рядом, и благодарность за то, что он остался со мной. Теперь же его не стало, и я больше никогда не смогу поговорить с ним. Ни о чем. В особенности о том, почему он женился на маме.

Мне было невмоготу думать об этом, так что я сосредоточилась на полете – я впервые в жизни летела самолетом. По такому случаю я надела свою лучшую летнюю рубашку, но нервничала и направляла все свое внимание на реальные и воображаемые шумы двигателя, воздушные ямы и облака за иллюминатором. Должно быть, я выкурила полпачки, пока самолет приземлился. Голова у меня кружилась, а уши оставались заложенными даже после того, как я вышла в аэропорт Кливленда.

Меня встречала Фэй. Последний раз я ее видела в тот день, когда уезжала из дома. В то утро накрапывал дождик, и я, садясь в междугородный автобус, обернулась и увидела, как новая жена отца держит сумочку над головой, защищая волосы от дождя, а другой рукой тянет отца в машину. Мы с отцом последний раз помахали друг другу, водитель автобуса закрыл дверь, и я пошла по узкому проходу к своему месту. Я помню, как взревел мотор и мы отъехали от бордюра. Отец все еще стоял у своего «бьюика», и дождь мочил ему волосы, и пальто его темнело на плечах и рукавах. Я помню, что водительская дверца была открыта, и Фэй манила его рукой.

Теперь же она ждала меня в его «бьюике» у бордюра в аэропорту. На ней был шарф в цветочек, завязанный сзади, кожа – бледная, а в покрасневших глазах – тоска.

– Спасибо, что приехала, – сказала она.

И меня это задело, словно бы это она приглашала меня, тогда как мне не требовалось ее приглашение. Он был моим отцом. А я по-прежнему была его дочерью. И я вдруг осознала – и дыра у меня в груди стала огромной – что кроме Фэй у меня никого не осталось из родни. Если можно было так сказать о ней.

Когда мы ехали через Кливленд, я отмечала, как жизнь на Манхеттене – пусть даже за столь недолгое время – изменила мое восприятие. Кливленд – всего в часе езды от Янгстауна – всегда был для нас большим городом, но в сравнении с Нью-Йорком это был крошечный городишко, такой медлительный, трогательный, провинциальный.

Мы сразу направились в похоронное бюро; когда умерла мама, я, по причине своего возраста, была избавлена от этого скорбного ритуала. Там было тихо, как в синагоге или библиотеке, наши туфли стучали по полу. Нас провели в выставочную комнату в задней части здания, где стояли гробы, словно в витрине мебельного магазина. На маленьких позолоченных табличках значились выразительные названия, такие как «Безмятежность», «Переход», «Парламент», и особые свойства: стеганая атласная подкладка, усиленная крышка и т. п., а также, разумеется, цена. Не могу вспомнить, на какой модели мы с Фэй остановили выбор. Я была как в тумане и запомнила только служащую с лицом, точно проросшая картошка, которая записывала информацию для погребальной церемонии. После этого – я оставалась в таком же тумане – мы увиделись с рабби.

По дороге к дому Фэй поехала кружным путем, намеренно избегая – или, может, это я так думала – того перекрестка, где погибла мама. Тишина в машине висела между нами, словно облако. Мы с Фэй никогда еще не оставались наедине, и неловкость нарастала с каждой милей. Вероятно, я могла бы сказать что-нибудь из вежливости, но посчитала, что это не стоит моих усилий.

Фэй, вероятно, считала так же.

Мне было трудно входить в дом, мало чем напоминавший тот, в котором я выросла. Воспоминания детства остались под новыми обоями Фэй – нежно-зелеными в прихожей и коридоре и с летающими заварными чайниками в кухне. Прекрасные паркетные полы, которыми гордилась мама, Фэй напрочь закрыла ворсистым ковром. На месте голубых штор, за которыми я когда-то пряталась, висели теперь лимонно-желтые, с золотыми бантиками. Вся мебель тоже была другой, кроме отцовского кресла с откидывающейся спинкой, стоявшего в гостиной перед телевизором. Подушки на кресле хранили очертания его тела и запах, напоминавший «Олд Спайс» и вяленую говядину.

Я сказала Фэй, что у меня болит голова, и ушла в свою комнату в конце коридора, переделанную теперь в малую гостиную: в углу стояла швейная машинка «Зингер», а рядом тахта, прикидывавшаяся софой. Меня там угнетало. Меня везде угнетало. Мне не хотелось быть в Янгстауне, в такой дали от всего, что имело для меня значение. На приставном столике стоял белый ретротелефон, и мне захотелось позвонить Хелен, убедиться, что она нашла план на следующую неделю, и спросить, не нужно ли ей чего. Мне также хотелось позвонить Труди. И, несмотря на все мои старания не думать о нем, мне хотелось позвонить Кристоферу. Мне было интересно, чем он занимался в этот самый момент. С кем он был? И думал ли обо мне после того дня в темной комнате?

Я легла на тахту и попыталась прогнать все мысли, но это было невозможно. Я обнаружила, что думаю об Эрике и поняла, что не готова заниматься похоронами отца. Да, я приехала, чтобы проводить его в последний путь, но, стоило мне закрыть глаза, и я видела маму. Могу поклясться, я чувствовала легкий аромат ее духов, слышала мягкий тембр ее голоса, словно она была в соседней комнате, разговаривала с отцом или по телефону. Я вспоминала, как она читала мне на ночь, когда мы лежали вдвоем под одеялом в моей постели, на одной подушке, касаясь друг друга пальцами ног. Услышав собачий лай с улицы, я вспомнила, как мама подобрала бродячего пса с пораненной лапой. Она выхаживала его, даже назвала Чарли, а потом его забрал законный хозяин, и она проплакала три недели. Я вспоминала и уйму всего другого, хотя бы случаи, когда мои подруги были чем-то заняты, и мама брала мел и чертила на подъездной дорожке классики или отрывалась от готовки и садилась на кухонный пол, играть со мной в камешки.

До меня донесся через вытяжку сдавленный стон отчаяния. Должно быть, это Фэй плакала в кухне.

На похоронах я все время думала: «Вот бы где пригодились родственники». Несмотря на знакомые лица – приятелей отца по гольф-клубу, его клиентов и коллег по литейному заводу, а также кое-кого из моих школьных подруг, к примеру, Эстер, с которой я не говорила больше года – я была одинока как никогда. Все смотрели на меня. Все меня жалели – бедную круглую сироту.

Я опустила глаза на потрепанную черную ленту у себя на платье. Рядом со мной сидела Фэй, и пока рабби говорил, я видела, как ее слезы капали на страницы молитвенника на иврите, оставляя влажные следы. Я взяла ее за руку. Я говорила себе, что тоже могу плакать. Не только по отцу, но и по маме. Однако не могла себя заставить дать волю агонии, жегшей меня изнутри. Другие несомненно считали меня сильной и стойкой, а может, бесчувственной как камень, но я никак не могла заплакать, хотя бы даже напоказ. Моя скорбь была слишком глубока, и я боялась утонуть в ней.

По настоянию Фэй мы устроили шиву[7], и к нам в дом потянулись люди, отдать дань уважения. На кухне стояла женщина, которую я никогда раньше не видела, в переднике с яблоками. Вместе с ней топтались и другие женщины из синагоги (вероятно, знакомые Фэй), готовили еду, шинковали помидоры, огурцы и лук, резали солонину, индюшиную и говяжью грудинку. Женщина в переднике накладывала ложкой заливную селедку в стеклянную миску, а другая женщина, у которой на зубах была помада, пересчитывала рогалики, трогая каждый из них, словно желая убедиться, что ей ничего не привиделось.

– Надеюсь, ты голодная, – сказала она мне, улыбаясь красными зубами.

Голодная? Да мне кусок в рот не лез.

Я пошла в гостиную и застыла на месте, словно меня пригвоздили. В дом вошел Майкл с женой, и мне как будто двинули под дых. Я не ожидала увидеть его, да еще с супругой, но в маленьком городке подобное неизбежно – здесь все друг друга знают и чувствуют себя обязанными заглянуть на шиву. Я стояла как вкопанная и хотела провалиться сквозь пол.

Майкл был не в своей тарелке даже раньше, чем наши взгляды встретились. Он положил руку мне на плечо и попытался не то приобнять, не то поцеловать – этот момент вошел в историю апофеозом неловкости. Его жена, сжавшая мне запястье – другой рукой она обхватывала свой весьма беременный живот – не разрядила напряжение.

– Наши соболезнования, Эли, – сказал Майкл. – Самые искренние соболезнования.

Жена с чувством кивнула, ее золотистые локоны, напомнившие мне спиральные макароны, соскользнули с плеч. Я не помню, что сказала в ответ. У меня шумело в ушах, а в глазах плясали белые звездочки, и мне казалось, я сейчас отключусь. На меня напирал этот необъятный живот – я должна была что-то сказать, как-то признать его существование.

– Не за горами поздравления? Когда ожидаете?

– О, недель пять еще.

Это «о» она произнесла, как бы извиняясь: ну что вы, не стоит внимания. Словно боялась, что я сойду с ума от ревности.

– Значит, Нью-Йорк-сити, да?

Майкл засунул руки в карманы и начал кивать, как делал всякий раз, когда не знал, что сказать, и нервничал от этого.

– Ага, Нью-Йорк.

Он огляделся, продолжая кивать, и наконец спросил, как дела у Фэй. Мы стали говорить о том о сем. Он сказал, что работает в бухгалтерской фирме и что они выкупили дом Мендельсонов. Он по-прежнему дружил с Аароном, и они играли с ребятами в покер по пятницам, вечером.

По мере того, как он говорил, я отмечала, как проходит оторопь, охватившая меня при виде его с женой. После того, как мы расстались, я часто думала о нем, слишком часто. Воспоминания, хорошие и плохие, так меня мучили, что иногда было трудно дышать. Теперь же я смотрела в его нежно-карие глаза и понимала, как молоды и наивны мы были и что у нас в конечном счете ничего бы не получилось. Я просто не могла представить, чтобы он был моим мужем и я жила бы с ним в Янгстауне.

Когда Майкл заговорил о том, что его матери требуется операция по удалению костной мозоли, стало очевидно, что все темы исчерпаны. Жена с животом легко приобняла меня, а за ней – Майкл.

– Поверь, – сказал он, – я правда сожалею, Эли.

Это было сказано с таким нажимом, что я поняла, его сожаление касалось не только моего отца. Он словно бы просил прощения за то, что разбил мне сердце, но он на самом деле был не виноват. Просто я дала ему слишком много власти и, по большому счету, сама себе разбила сердце. Как бы ни было мне тяжело, но та боль и тоска заставили меня начать жизнь заново. За последние несколько месяцев я повидала и испытала больше, чем за всю предыдущую жизнь. Расставшись с Майклом, я уехала из Янгстауна, стала жить в отдельной квартире и устроилась на первую настоящую работу. Я переехала в большой город, где никого не знала, и пробивала себе путь среди лучших из лучших. Где-то там был большой мир, и я сумела стать его частью. Это вселило в меня такую уверенность, какую ничто уже не могло отнять. В тот момент я ощутила, как сильно повзрослела. А еще поняла, что не могу, как бы ни пыталась, кое-что отрицать. За время жизни в Нью-Йорке я узнала, что такое настоящая близость с мужчиной. И этим мужчиной оказался не Эрик, а Кристофер.

Ближе к ночи, когда пол был подметен, посуда вымыта и убрана, мусор вынесен на улицу и все дамы из синагоги ушли, мы с Фэй остались одни. Мы обе ужасно устали и переоделись из траурных платьев в халаты. У меня с собой не было халата, поэтому Фэй одолжила мне свой, белый, махровый, так приятно льнувший к усталому телу. Она заварила нам чай с палочками корицы и поставила тарелку шнеков – сдобных улиток, к которым ни я, ни она не притронулась.

Мы уселись за стол в столовой и стали разбирать коробку памятных вещиц отца – Фэй ожидала, что я захочу что-то взять с собой: его награды ВМС и МП, перстень с розовым сапфиром, с которым Фэй, к моему удивлению, была готова расстаться, отцовский диплом об окончании Янгстаунской школы, их с мамой свадебная фотография – раньше я ее не видела. Они стояли вдвоем перед ратушей, рука в рука, щека к щеке.

В горле у меня встал ком, и я неожиданно для себя спросила надтреснутым голосом:

– Ты знала, что мои родители женились по залету?

Фэй принялась помешивать свой чай. Мне показалось, она не хочет говорить об этом, но потом она сказала:

– Как ты это выяснила?

– Так ты знала?

Я все еще держала в руках фотографию.

Фэй постучала ложечкой о край чашки и аккуратно положила на блюдце. Подняв на меня глаза, она чуть заметно кивнула; губы ее были плотно сжаты.

Не могу сказать, почему это меня заботило – тем более, что я уже знала, что это правда – и все же что-то в этом ее молчаливом знании было похоже на предательство.

– И давно ты знаешь?

Она уклончиво улыбнулась.

– Года двадцать два.

– Что?

– Элис, думаю, нам пора обсудить кое-что.

– Что?

Я уставилась на тарелку с улитками, и они представились мне одуряюще сладкими, до тошноты.

Фэй молча скомкала и расправила салфетку прежде, чем сказать:

– Я знала твоего отца задолго до того, как он встретил твою маму.

– Что? – сказала я еще резче и громче.

Она встала из-за стола и подошла к раковине. Я увидела, что она смотрит в окно. Из двери соседнего гаража падал свет, освещая баскетбольное кольцо. Сын соседа чеканил мяч об асфальт с ритмичностью пульса. Не оборачиваясь, Фэй сказала:

– Готова спорить, ты не знала, что я выросла в Янгстауне. Я местная. Мы с твоим отцом были парой в старшей школе.

– Что? – ничего больше я сказать не могла.

Она обернулась и снова села за стол.

– Я понимаю, это непросто принять, но ты спросила о родителях и, в общем, я думаю, ты имеешь право знать правду.

Правду? Я взялась рукой за голову. Что-то словно взорвалось у меня в мозгу.

– Мы с твоим отцом собирались пожениться. Но началась война, и он ушел на фронт. Я ждала его, писала каждый день. Но, видишь ли, когда он вернулся домой, то сказал, что встретил другую. Я подумала, она в Европе – такие истории были не редкостью. Но оказалось, что она живет в Нью-Йорке. Он сказал мне, что она беременна и он думает на ней жениться. Я понимала, что так будет правильно. Такой уж он был человек, и за это я его, кроме прочего, так любила.

Я с трудом сглотнула.

– А что же ты? Как ты жила потом?

Может, они встречалась украдкой?

– Ну, на самом деле, я была разбита – сердце вдребезги, правда. Я не могла жить в Янгстауне, когда здесь были они, поэтому переехала к тетке, в Коламбус. Там я встретила Сида – первого моего мужа. Он был старше меня на двенадцать лет. Но человек хороший. Добрый. Башковитый. Инженер. Мы хорошо с ним жили. Без детей, но все равно. Когда я узнала, что твоя мама умерла, я еще была замужем. И я любила мужа, так что отца твоего не трогала. Но потом, года два назад, я потеряла Сида. Вот тогда твой отец и позвонил мне, – она встала и подошла к плите; у соседей уже не горел свет, никто не чеканил мяч. – Хочешь еще чаю? – спросила она, подняв чашку.

– Так он хотя бы любил мою маму?

Меньше всего мне хотелось спрашивать об этом Фэй, но больше было некого, а я хотела знать.

Она снова села за стол.

– Ну конечно. Еще как любил. Это была не такая любовь, как у нас с ним, но ты должна понять, мы с твоим отцом были такими молодыми. Наша любовь была такой наивной. Мы не знали никаких проблем. А потом пришла война, и твой отец встретил твою маму. Но да, он ее любил. Очень. И оба они любили тебя. Твои родители были хорошей парой. При всей их разнице (твоя мама – городская девушка, отец – парень из глубинки), они все равно хорошо подходили друг другу. Я знаю, он был сам не свой, когда она умерла.

Я почувствовала, что вот-вот расплачусь, но смаргивала слезы.

Фэй встала, подошла к плите и заварила нам еще две кружки чая. Я прожила столько лет, совершенно не подозревая о них с отцом. Я всегда считала ее этакой ушлой вдовушкой с модным сотейником, заарканившей отца. Мне захотелось как-то загладить такое свое отношение, но пока я искала подходящие слова, она вернулась за стол с двумя чашками горячего чая.

– Знаешь, – сказала она прежде, чем я открыла рот, – есть еще кое-что – не знаю, может, мне вовсе не нужно касаться этого. Твой отец то и дело колебался – сказать тебе или нет, но ты уже взрослая женщина, и…

– Что такое?

– Это насчет семьи твоей мамы.

Я услышала нерешительность в ее голосе.

– Ее семьи?

Я обхватила кружку, слишком горячую, и не смела отпустить.

– Понимаешь, когда твоя мама забеременела, ее семья восприняла это в штыки. Ее отец был известным судьей, и, в общем, они просто не могли стерпеть такого. Они от нее отреклись. Вот так просто, – она провела ладонью по ладони. – Совершенно вычеркнули из своей жизни. Твой отец пытался как-то все уладить, но они и смотреть на него не хотели. Я узнала, что твой дед устроил недельную шиву после того, как выгнал твою маму.

В памяти у меня всплыли слова Элейн о том, что отец моей мамы был «тем еще засранцем».

Фэй прокашлялась и заговорила дальше, как мне показалось, не о том.

– Ты знаешь, у меня ведь не было детей. И родители у меня уже умерли, а я, как и ты, была единственным ребенком. Я знаю, что такое одиночество. Я знаю, как важна семья. Я знаю, ты меня семьей не считаешь, и я тебя понимаю, но… Как я уже сказала, может, мне не стоило говорить тебе всего этого, но ты уже взрослая женщина. Я думаю, у тебя есть право знать.

– Что знать?

– Тебе всегда говорили, что мамины родители умерли до твоего рождения, но…

– Но? Что но?

Я почувствовала, как у меня глаза вылазят из орбит – до того мне не терпелось услышать, в чем дело.

– Элис, милая, родители твоей мамы, – она вздохнула. – Я даже не знаю, с чего начать, – она покачала головой. – Они не умерли. То есть, может, уже и умерли, но тогда были живы. Когда ты родилась. Может, и сейчас еще живы, – она запустила руку в коробку и вытащила потрепанную адресную книжку. – Родители твоей мамы живут в Стэмфорде, штат Коннектикут. Раньше, во всяком случае, жили, – она открыла книжку на пожелтевшей странице с круглым следом от кофейной чашки. – Это их последний адрес, который знал твой отец. Я думаю, в этом доме выросла твоя мама.

Я лишилась дара речи.

– Я, честно, не знаю, как они посмотрят, если ты попробуешь связаться с ними, но я знаю, что все это случилось очень, очень давно. Люди отходят. Люди меняются. И, в общем, мне не хотелось, чтобы ты уехала отсюда, так и не узнав, что ты не одна. У тебя есть семья.

И эти слова прорвали мою плотину. Не успела я сообразить, как глаза защипало и хлынули слезы. Я так ревела, что не могла перевести дыхание. И когда Фэй встала со стула и подошла обнять меня, я упала в ее объятия и разревелась пуще прежнего.

– Я не знала про тебя и папу, – прорыдала я ей в плечо, чувствуя свою вину перед ней за то, что столько лет была так холодна.

– Ш-ш-ш-ш, – она прижала меня к себе, забирая всю мою боль. – Ш-ш-ш.

Я сидела и ревела – по маме, по отцу и впервые за многие годы по самой себе. Когда же я вдоволь наплакалась и стала вытирать глаза, я почувствовала, как на меня снизошла какая-то благодать, мне стало так легко. Я не могла этого объяснить, но ощутила, как что-то во мне изменилось. Я наконец сбросила бремя всех невыплаканных слез.

Глава тридцатая

Через неделю я вылетела в Нью-Йорк утренним рейсом и когда самолет приземлился в Ла-Гуардии, мне полегчало. Не могу сказать, что почувствовала себя дома, но ведь я теперь была бродяжкой – у меня не было такого места, чтобы с полным правом назвать его домом. И все же я приветствовала суматоху Манхэттена, хоть как-то заглушавшую шум у меня в голове.

После того, как Фэй рассказала мне историю отношений с моим отцом и о маминых родителях, я не находила себе места. Чуть что – я ударялась в слезы. Повсюду за мной тянулся след из мокрых скомканных салфеток. Я словно бы наверстывала право на слезы за годы воздержания.

По пути домой я нашла в себе силы посмотреть в будущее с надеждой. Я знала, что отец оставил мне кое-какие деньги, и решила, что куплю себе новый фотоаппарат, «Никон», как у Кристофера, а также симпатичную кожаную папку для портфолио. А кроме того, я наконец решилась записаться на курсы фотографии. Я теперь была готова вынести свое творчество на всеобщее обозрение и не сомневалась, что Хелен разрешит мне раз в неделю уходить с работы вовремя. Конечно, разрешит.

Я пошла получать багаж и, забрав свой чемодан, стала ждать такси. Когда мы выезжали из аэропорта, движение почти встало. Таксист переключил волну на радио, и зазвучала песня «Ты никогда не будешь одинока». Я слышала ее тысячу раз, но никогда по-настоящему не вслушивалась в слова. Когда вступил хор и музыка усилилась, взгляд у меня затуманился. Я увидела размытые знаки поворота на Большую центральную парковку Лонг-Айленда. Что-то во мне щелкнуло, и я поддалась внезапному порыву.

– Водитель, – я наклонилась к матовому окошку, – планы поменялись. Я еду в Стэмфорд.

Достав из сумочки блокнот, я продиктовала адрес, переписанный из отцовской адресной книжки.

Я не знала, совершаю ли самый правильный или самый дурацкий поступок в своей жизни. Может, мне хотелось какой-то определенности, а может, это был приступ мазохизма. Я только знала, что с тех пор, как Фэй рассказала мне о маминых родителях, я стала казаться себе незаконнорожденной. При мысли о том, что все это время ее семья знала о моем существовании и ни разу не попыталась связаться со мной, я себя чувствовала грязной, никчемной и нежеланной. Нелюбимой.

Возможно, мне сперва следовало позвонить им, но мной овладело такое чувство срочности, что я должна была нагрянуть к ним сейчас или никогда. Такси пересекло Ист-ривер по мосту Бронкс-Уайтстоун – Манхеттен раскинулся слева от нас – и поехало извилистыми дорогами, обсаженными деревьями, чьи кроны смыкались кружевными навесами. Вдалеке виднелись лесистые овраги, а рядом с нами тянулись рельсы Лонг-айлендской железной дороги – по этой ветке мама ездила в город, и мне самой предстояло по ней возвращаться, поскольку такси в обратную сторону было мне не по карману. Счетчик и так уже показывал 6,75 долларов.