Лиарха Эльденберт Марина

 Глава 40. Вода — это жизнь

Вирна

Вода — это жизнь, Вирна.

Я цепляюсь за этот голос, потому что этот голос — единственное, что я о себе знаю, и Вирна — мое имя, то немногое, что мне кажется реальным. В остальном я отрезана от этого мира, во мне пустота, которая безгранична, и которой я не могу подобрать сравнения. Мне кажется, если я не буду цепляться за эту фразу…

Вода — это жизнь, Вирна.

… она меня поглотит без остатка.

— Воспоминаний — ноль. — Произносит мужчина в белом халате своему коллеге. — Мозговая активность минимальная для девушки ее возраста. При этом есть что-то, о чем она думает. О чем ты думаешь, девочка?

Он не обращается ко мне по имени, он смотрит мне в глаза, но в его взгляде только пустота. Теперь она повсюду.

— О том, кто я такая.

Я ему… лгу?

Если я понимаю, что я ему лгу, если я могу лгать, значит, не все потеряно? Ложь. Странное ощущение того, что я это осознаю, сейчас отзывается внутри радостью. Которое незамедлительно отзывается на каких-то показателях.

— Что тебе так понравилось? Чему ты радуешься?

Он видит меня насквозь. Их датчики видят меня насквозь. Они мне не друзья. Мои друзья — это… Я словно наталкиваюсь на стену: бесконечную, возносящуюся ввысь, она как сгущенный туман, плотный, от земли до неба. Если я помню, что такое небо и земля, как выглядит туман, значит, все хорошо?

— Что тебя беспокоит? Мне ты можешь рассказать. Ты можешь мне рассказать все.

Нет. Не могу.

— Я не знаю, что рассказывать.

— Что тебя волнует? Говори обо всем, что думаешь. Не просто думай, говори вслух.

— Я не понимаю, почему я ничего не помню.

Это правда.

— Ты пострадала. В результате несчастного случая.

— Несчастного случая?

— Да, тебя захватила группа лиц. Опасных преступников. Они сделали это с тобой. Они хотят разрушить наш мир.

Я морщусь. Если бы я могла добраться хотя бы до какого-нибудь крошечного эпизода… хоть до чего-нибудь, хоть за что-нибудь зацепиться. Но у меня только этот голос, спокойный, мелодичный.

Вода — это жизнь, Вирна.

И мое имя.

Вирна, Вирна, Вирна. Я пытаюсь вспомнить его звучание, я бы могла его произнести, если бы меня оставили одну, но меня не оставляют одну. Ни на минуту.

— Зачем меня захватили?

— Это долго объяснять, девочка.

— Почему вы не зовете меня по имени?

Мужчина замирает. Хмурится.

— Ты помнишь свое имя?

— Нет, — снова ложь. — Но я хочу его знать.

Я помню названия цветов. Я помню само слово «цвета». Я понимаю, что меня окружает — в этой комнате, что я лежу на парящей над полом койке. Что рядом со мной мужчина в белом халате. Я помню слово «помню». Значит ли это, что я смогу вспомнить все остальное?

И всех?

Кого — всех?

— Сожалею, но эта информация сейчас может тебя травмировать. Ты слишком многое пережила…

— Я хочу знать!

Мой крик отражается от стен, звенит в стекле. Мужчина хмурится еще сильнее, а стекло продолжает звенеть. Вибрация, которая передается даже мне из-за того, что стены и пол начинают ходить ходуном. Место, где я нахожусь, словно дрожит от страха, каждая частица, каждый камень, каждая частица металлических поверхностей — все приходит в движение.

Дверь распахивается так резко, что мужчина роняет из рук тапет.

Т.А.П.Е.Т.

Я вспоминаю новое слово, фиксирую его в памяти, когда в помещение врываются вооруженные люди. Люди… въерхи?

И тот мужчина, которого я видела последним перед пустотой.

— Наружу ее. Живо! — командует он.

— Главнокомандующий, она дезориентирована…

— Мне плевать. Ее сила должна работать на инстинктах.

— Даже если ее сила сработает, ей не за что бороться.

В меня врезается огненный, полный ненависти взгляд.

— Ее воспоминания. Покажите ей.

Мужчина подчиняется беспрекословно, меня вздергивают на ноги, разворачивают лицом к экрану.

— Сестер, — следует очередной приказ.

У меня есть сестры?..

Эта мысль обрывается, потому что я вижу проекции незнакомых девочек на берегу. Их четверо.

— Твоя семья, — цедит тот, кого называют главнокомандующим. — Они все умрут, если ты им не поможешь.

Я. Ничего. Не. Чувствую.

Я смотрю на этих девочек и не чувствую ровным счетом ничего. Почему они говорят, что это моя семья?

Мне в руки суют зеркало.

— Смотри! — чуть ли не рычит он. — Это ты! Там, на берегу. С ними!

Я перевожу взгляд с зеркала на проекцию. Там действительно я. Одна из четверых. Самая маленькая девочка жмется к самой высокой, а мы со средней стоим рядом, но я не помню их. Я даже не помню их имен.

— Бесполезно, — произносит мужчина в белом халате. — Она каким-то образом выдержала извлечение воспоминаний и не сошла с ума, но ее память чиста.

Не совсем.

Рядом со мной раздается яростный, хриплый выдох.

— Наверх! — приказывает он.

— Она все равно ничего не сможет сделать, — пытается возразить мужчина, но его больше никто не слушает.

Меня выталкивают за дверь, волокут по коридорам. Сначала — безликим, потом красивым, я не могу не восхищаться этой искусной кладкой камней или имитацией водопада в широком холле. Перед широкими дверьми мужчины, которые меня тащат, немного сбавляют шаг, но тут же раздается приказ:

— Вперед! Заставьте ее использовать силу.

В лицо ударяет холодный воздух, а еще — брызги. Посреди широкой улицы, украшенной вечнозелеными деревьями, бьет фонтан. Вдалеке — еще один. Справа, слева, впереди. Это самое странное, что я могла бы увидеть (по крайней мере, сейчас мне кажется именно так), и в то же время самое прекрасное. Фонтаны берут свое начало из растрескавшейся земли, закручиваются в небо спиралями. В эпицентре самого ближайшего стоит женщина, и по-хорошему, вода должна бы была подбрасывать ее в небо, как куклу, но она сливается с ней. Голубоватое свечение превращает воду в столп, а женщину — в водную статую.

— Не думала, что ты еще жива, — произносит она, и это последнее, что она произносит, потому что лучи оружия вспарывают воду, ее тело, но… Не причиняют ей никакого вреда.

Она запрокидывает голову и смеется.

Чтобы спустя пару мгновений снова посмотреть в нашу сторону. Ее взгляд — до этого теряющийся в потоке воды, сейчас вспыхивает такой синевой, что становится больно глазам. Еще страшнее становится от ненависти, которая горит в этом взгляде.

— Человеческое тело большей частью состоит из воды, — говорит она. — Тело лиархи — которая тренировалась, может ей становиться. Вы не можете меня убить.

Она делает паузу, переводит взгляд на меня, а потом возвращает его на окружающих меня военных. Я невольно оглядываюсь: главнокомандующего нигде не видно, осталась только сопровождающая меня группа.

— А я вас могу.

Она вскидывает руки, и я чувствую, как мне в лицо снова летят брызги.

Нет. Это не брызги. Только сейчас я понимаю, что это моя собственная вода — та, которая есть в моем теле, капельками собирается на коже, от кончиков пальцев ног до макушки, из каждой клеточки, и взмывает ввысь. Я сама превращаюсь в фонтан, растерянно глядя, как капельки текут вверх, одна за другой срываясь с моей кожи.

Рядом слышны хрипы, звуки падающего на землю оружия. Я поворачиваю голову: лицо мужчины под шлемом стремительно съеживается, становится сухим, и это по-настоящему жутко. Его военный комбинезон насквозь мокрый, но, когда он падает на землю, слышен хруст сухих, как осенние листья, костей. Военные падают один за другим, я с ужасом понимаю, что я следующая, но внезапно сорвавшиеся ввысь и текущие по моей коже капельки возвращаются, стремительно впитываются обратно.

— Невероятно, — произносит женщина, когда моя кожа вспыхивает голубым свечением.

А потом я слышу отчаянный крик за своей спиной:

— Вирна!

Я вздрогнула. Обернулась. Бегущего ко мне парня я не знала, но этот голос был мне знаком. Настолько же знаком, как голос, звучащий в моем сознании.

Вода — это жизнь, Вирна.

— Лайтнер К’ярд, — голос женщины сейчас больше напоминал шипение или звук закипающей воды, вплетающийся в шум взлетающих к небу фонтанов. — И разумеется, не один.

Он действительно был не один: за его спиной были еще люди. Военные.

Такие же, как меня сюда привели.

— Лайтнер! — донесся до меня крик одного из них, но он не остановился. Подлетел ко мне, перехватывая за руки, вглядываясь в мое лицо.

— Вирна, девочки в безопасности. Пойдем со мной, — взгляд его скользнул ниже, наткнулся на иссохших мужчин. — Что за…

— Пойдем со мной? — переспросила женщина. — Ты правда считаешь, что я просто так тебя отпущу? После того, как твой отец пытался меня убить?

Она снова рассмеялась.

— Ну правда же, вы ведь не думали, что я стану сидеть на базе и ждать, пока в меня прилетит одна из сверхзвуковых ракет зачистки? Или что меня остановят ваши кордоны, ваши щиты? Вода пройдет везде, уж вы-то как никто другие должны это знать!

Тот, кого она назвала Лайтнером, сделал шаг вперед, а меня отодвинул за спину.

— Я не так много знаю о воде, но точно знаю, что ты свихнулась.

— Потому что хочу изменить мир, в котором таким, как мы, не оставили места?

— Твое место — в специальной клинике, подальше от живой воды.

Ее лицо исказилось от ярости, насколько могут исказиться черты сотканного из воды лица, а он одним движением ушел вниз. Едва его ладони коснулись земли, она содрогнулась, камень пошел волной… а в следующее мгновение словно наткнулся на что-то, разлетаясь брызгами от удара воды. Трещины в земле мгновенно наполнились ей, как глубокие порезы кровью, взметнулись ввысь сияющими плетьми, прямо над нами.

Лайтнер перехватил меня за плечи, резко увел в сторону, принимая удар на себя.

Настолько сильный, что нас протащило по камню несколько валлов. Дыхание выбило из груди, а если бы я практически не лежала на нем, из меня бы выбило еще и сознание. Глаза женщины снова вспыхнули.

— Отличная попытка, — процедила она. — Но основная проблема в том, что вы всегда были слабее нас. Вы всегда нас боялись, именно поэтому решили от нас избавиться. Но сегодня для вас все закончится, а для тебя все закончится именно здесь!

В лицо снова ударили брызги, и я отпрянула. Возможно, именно потому, что знала, что они означают или потому, что его лицо исказилось от боли. Я никогда не думала, что это может быть больно настолько, что эта боль отразится во мне, как собственная.

— Вирна, уходи, — прохрипел он, и я поднялась.

Рывком, и текучим потоком бросилась к той, что его убивала. Вода, пытающаяся меня хлестнуть, брызгами разбилась о невидимый щит или просто в него влилась. Точно так же я влилась в бьющую из земли стихию, врезаясь в женщину, в лиарху или в существо, и чувствуя, как в меня ударяет колючая чужая сила. Меня швырнуло наверх, потом снова вниз, потоком воды приложило о землю, но боли я не почувствовала. По крайней мере, такой, как чувствовала там, на земле, вместе с ним.

— Ты правда думаешь, что можешь со мной справиться? — Это уже отдаленно напоминало человеческую речь, скорее, складывающийся словами у меня в сознании шум воды. — Я бы легко уничтожила даже твою сестру, которую многому научила. Не говоря уже о тебе!

Поток воды обрушился вниз, ударил мне в грудь, вплавляя в землю, гудящую от клокочущей под ней силы. Удар полыхнул перед глазами синевой, чувство было такое, что мне на грудь поставили пресс, ввинчивающий меня все глубже в земную твердь и мешающий сделать вдох.

— Посмотри на него, Вирна, — прошелестела вода. — Посмотри на своего Лайтнера, потому что ты видишь его в последний раз. Он умрет у тебя на глазах, и ты ничего не сможешь сделать.

Я поворачиваюсь к нему.

Сейчас он слишком далеко.

Вода — это жизнь, Вирна.

Никто больше не умрет. А особенно — он.

Последняя мысль отзывается во мне с такой силой, что я не сразу замечаю втекающие в меня вибрации рычащей под водой земли. Я позволяю ей пройти сквозь меня волной, стирая последнее, что держало меня на земле — человеческое тело.

Казалось, что на меня обрушилась вся существующая в этом мире сила, но, когда я плавным движением взмыла вверх, собирая ее из каждой капли бьющей сквозь землю стихии, прочла изумление в нечеловеческих глазах застывшей напротив женщины. 

Синяя вспышка уже не кажется яркой, я просто вижу, как спирали фонтанов врезаются в наш, и как мощь воды вспарывает пространство.

Меня выбивает из потока клубящихся вокруг волн, женщину — тоже. 

Я разлетаюсь брызгами, чтобы спустя мгновение весьма ощутимо приложиться локтями о земляные бугры, фонтаны рассыпаются, заливая все вокруг, а я поднимаюсь, поскальзываясь, и бросаюсь к нему.

К Лайтнеру.

Сама не знаю, почему это для меня так важно.

Почему для меня так важен он.

Не те, бегущие издалека к нам, а именно он. У него мокрые волосы, но кожа сухая, как старая бумага. Кажется, она вот-вот пойдет трещинами, как земля под нами и как его губы. Он пытается что-то сказать, но ему это не удается, потому что внутри он — такой же сухой, как снаружи.

Не представляю, как, но я это чувствую, и когда его рука бессильно падает вниз, я кладу руки ему на грудь.

— Вода — это жизнь, — говорю больше себе, чем ему.

Я не знаю этого парня, но я знаю, что если умрет он, я умру вместе с ним.

Если его не станет, моя пустота станет абсолютной.

Поэтому сейчас я просто мысленно повторяю ставшие для меня каким-то заклинанием слова, снова и снова. Снова и снова.

Собираю силу воды, дрожащую на пальцах, и возвращаю ему.

Капли вихрями оседают на его пересохшей коже, отказываясь впитываться, стекая на землю, но я продолжаю. Если воду можно забрать, ее же можно вернуть, верно? Не может быть, чтобы было нельзя, просто не может быть!

Я понимаю, что у меня ничего не выходит, когда он закрывает глаза.

И когда вода на моих щеках становится слишком соленой и слишком горячей. Его сердце… Я вообще его не слышу, не чувствую ни одного удара в руки. Даже когда в моих ладонях собирается сила, которую я чувствую, как себя. Я готова отдать ему ее всю, всю до капельки, только чтобы он жил, пальцы дрожат, когда я расстегиваю на нем грубую ткань, а потом в них ударяет дикой болью.

Дикой болью ударяет прикосновение к его обнаженной коже, вокруг нас собирается облако брызг, а от влажности даже дышать становится тяжело. Я пропускаю ее через себя, отдавая ему без остатка, несмотря на то, что неведомый мне огонь обжигает руки уже по запястье, а из-под моих ладоней на его груди распускается красный цветок.

Который неожиданно сменяется голубым сиянием. Все то, что клубилось вокруг, во мне, над нами, врезается в него сквозь меня. В него, в меня, в нас, и удар сердца под моими ладонями будто подбрасывает над землей.

Я не верю своим глазам, когда его кожа вновь становится нормальной, а с губ срывается глубокий вдох.

— Осторожнее!

Этот крик раздается совсем рядом.

Лайтнер успевает открыть глаза, я — вскинуть голову, когда ночь разрывает вспышка выстрела. Занесенная над нами водная плеть рассыпается брызгами, а женщина, чудом не убившая нас, сейчас такая же, как мы все, из плоти и крови, качается и оседает на землю. Я успеваю только заметить, как парень в очках с абсолютно зверским выражением лица опускает оружие, а потом к нам бросаются все. Кто-то зовет его по имени, кто-то меня, кто-то даже касается моего плеча, кажется, спрашивает, как я.

В этом шуме я слышу только его дыхание и его голос.

— Хидрец, — хрипит он. — Столько лет катался, но только сейчас понял, что чувствует доска.

Все смеются.

Кроме меня. Все, что я чувствую сейчас, это: с ним все в порядке.

Я все еще не понимаю, что это значит, это странное чувство, но мне и не надо это понимать. Я опускаюсь прямо в воду, глядя в незнакомые лица склоняющихся над нами, и над ними выхватываю взглядом кусочек неба.

Бесконечного, какой могла бы быть моя пустота.

И какой она уже никогда не станет.

Глава 41. Лиархи и въерхи

Лайтнер К’ярд

За последние сутки я столько раз был на волосок от смерти, что уже сбился со счета. Не день, а аттракцион «Останься в живых»! Казалось мне мало переломаться на скалах или развернуть гигантскую волну, я подставился под удар Карринг, которая решила буквально выжать из меня всю воду. И выжала бы, если бы не моя Вирна!

Я соскребаю себя с земли, мокрый, как едх, и до едха счастливый. Игнорирую всех и вся, сгребаю в охапку девушку, ради которой можно и умереть, но совершенно точно ради которой хочется жить, прижимаю ее к груди.

— Синеглазка, — шепчу хрипло. С горлом у меня все в порядке, по крайней мере, по сравнению с тем, как я чувствовал себя пару минут назад, сейчас все замечательно. Просто у меня нет слов, чтобы передать все, что я чувствую к ней. Безумную нежность или любовь за гранью. Все это у меня получается вложить в короткое: — Вирна.

Даже не сразу улавливаю, что она не обнимает меня в ответ, но, конечно же, я замечаю, когда она отстраняется, высвобождаясь из объятий.

— Это действительно мое имя? — спрашивает она.

— Что? — у меня вырывается смешок. — Каким оно может быть еще?

Мэйс хмурится, всматривается в мое лицо, будто изучая заново. Наверное, я выгляжу так же, пытаюсь запомнить, впитать в себя каждую ее черту, каждый взгляд, каждый вдох.

— Я не знаю. Я ничего не помню.

— В смысле, не помнишь? Что именно не помнишь?

— Ничего не помню, — качает она головой. — Я не помню тебя.

Мне кажется, она шутит, но Вирна не спешит смеяться, воскликнув: «Попался!» Мэйс продолжает меня рассматривать, как рассматривают незнакомцев при первой встрече.

— Ничего не понимаю, — я холодею. — Как меня зовут?

— Лайтнер, — выдыхает она, и, прежде чем я успеваю обрадоваться, указывает на Хара: — Так он тебя назвал. И она тоже.

Вирна старается не смотреть на валяющуюся на развороченной земле Дженну Карринг. Которая уже совершенно точно не поднимется. Родрес достал ее, потому что Карринг снова приняла человеческую форму — после того, как Вирна вышвырнула ее из водного вихря. Мне еще повезло, что Дженна провалялась без сознания, пока Вирна меня вытаскивала.

— Этого не может быть, — говорю скорее для себя, чем для нее. Подаюсь вперед: — Ты не помнишь меня? Не помнишь, что мы чувствуем друг к другу? Ничего ко мне не чувствуешь?

— Чувствую, — повторяет она и смотрит на мои ладони на своих плечах: сначала на одну, потом на другую. — Я рада, что ты жив.

Вот вроде она рада, а мне хочется взвыть от бессилия и ярости. Потому что точно так же она могла сказать про Родреса, которого едва знала, или про генерала Р’амриша, которого вообще видела впервые в жизни. Она меня спасла, но, наверное, как спасла бы любого на моем месте.

— Что он с тобой сделал? — цежу я, очевидно вид у меня при этом зверский, потому что Вирна отшатывается. И я мысленно даю себе пинка. Спокойнее, спокойнее, не нужно ее пугать.

— Он? — теперь она рассматривает остальных. Хара, генерала, целых и невредимых миротворцев, Родди и его отца. То, что мы прорвались в резиденцию — их заслуга. Б’игги общими усилиями выключили защиту и перехватили изображения с камер. По крайне мере, с внешних — так мы нашли Вирну, заодно Дженну. — Мне сказали, что со мной произошел несчастный случай.

— Несчастный случай — это рождение Диггхарда К’ярда.

— Кто такой этот… К’ярд? 

Будущий труп!

— Лайтнер, можно тебя на минуту? — зовет меня ньестр Б’игг, а я смотрю только Мэйс в глаза.

Мне кажется, я умру, если сейчас отойду от нее, но нужно во всем разобраться.

— Я сейчас вернусь. Обещаю.

Вирна кивает, но я для нее такой же чужак, как и все остальные.

— Хар, присмотри за ней, пожалуйста.

Хорошо, что Лэйс и мелкие остались на побережье под присмотром Вартаса. Старшая сестра порывалась тоже участвовать в спасательной операции, как, впрочем, и патлатый, но я напомнил им, что Лэйс после такой перегрузки едва держится на ногах, а у Вартаса вообще нет силы, которая точно понадобится в противостоянии с Диггхардом. Девочкам по-прежнему нужна была защита, и они согласились отправиться в квартиру к Вартасу, хотя взяли с меня слово, что я вытащу Вирну, где бы она ни была.

Вот только Б’игги долго провозились с защитой, которую активировал Диггхард, и поэтому я не знал, что он сделал с Вирной. Не знал до этого момента.

— Не хочу тебя расстраивать, — говорит Родрес, когда мы отходим на несколько валлов, — но ей промыли мозги. На такое способна только одна машина, которая считывает воспоминания.

Едхова машина, изобретенная много лет назад для того, чтобы выбивать правду из преступников. Это если красиво, а если некрасиво — то существовала она для пыток и казней. И такая машина все время была в доме, в котором я жил большую часть своей жизни? Но главное — в нее запихнули мою Мэйс!

— Это вы ее изобрели? — сухо интересуюсь у ньестра Б’игга.

— Нет, — он смело выдерживает мой взгляд, — моя корпорация производит большую часть электроники в Ландорхорне, но не всю. Я сталкивался с последствиями, которые настигали тех, на ком использовали шлем. Если она не помнит даже своем имя, то они вывернули ее сознание наизнанку. Девочке повезло, что она лишилась памяти, а не разума.

— Это можно исправить?

— Точно не с помощью этой машины. Впрочем, о ее здоровье сможет сказать разве что доктор.

Б’игг уходит, а у меня по-прежнему в голову звучат его слова.

Они вывернули ее сознание наизнанку.

Не они — он.

— Родди, найди мне Диггхарда К’ярда. Где он?

— Здесь, — голос отца звучит из хрипящих динамиков, которые есть в каждом районе Ландорхорна. — Приказываю всем сложить оружие, или вы будете расстреляны на месте за измену Раверхарну. Вы окружены.

Нас действительно обступают со всех сторон. В свете мигающих, частично разрушенных фонарей армия отца кажется надвигающимися на нас тенями. Военные, которые пришли с нами с побережья, те, кто помогал мне и Лэйс остановить волну, в растерянности. Генерал сдвигает брови, когда навстречу нам шагает Диггхард собственной персоной.

— Сложить оружие, — командует отец Хара.

Разумеется, ему не нужны жертвы, а вот моему отцу, точнее, въерху, чья кровь бежит во мне, на все это наплевать. Ему наплевать на людей, на лиархов, на въерхов. Он бросил на берегу не только ныряльщиков и семью Вирны, детей, он бросил там даже своих. Поэтому когда все, включая моего друга, выполняют приказ генерала, я шагаю вперед.