Лиарха Эльденберт Марина

— Изменник здесь ты, — говорю сухо, глядя ему в глаза. — Это ты предал всех, кто доверил тебе себя и свои семьи. Бросил Лиран Р’Харат в руки ныряльщиков, оставил детей умирать на берегу под ударом волны после взрыва, выжег память девушки, которую я люблю, а потом бросил ее сражаться с обезумевшей психопаткой. Где вы были, защитники Ландорхорна, когда она была здесь одна?

— Все сказал? — холодно произносит отец. — Арестуйте их. Моему сыну не будет никаких поблажек, и пусть это станет примером для остальных. Для всех, кто считает себя выше закона.

Военные шагают в нашу сторону, но в это мгновение рядом со мной оказывается Вирна.

— Синеглазка, назад, — говорю я, пытаясь прикинуть, сможем ли мы — мы все — ударить по камню раньше, чем нас изрешетят лучами, и как быть с военными, которые все еще сомневаются.

— Значит, это по вашей милости я ничего не помню? — Голос синеглазки становится ледяным. — Это вы отняли у меня память о сестрах? Через которых потом пытались вернуть воспоминания, чтобы я защищала вас и…

— Арестуйте их, — перебивает отец. — Это приказ! Нарушение которого…

— Это правда, — один из военных с побережья перебивает его. — Диггхард К’ярд отдал приказ атаковать базу ныряльщиков зная, что мы не успеем уйти от волны.

Ноздри отца раздуваются.

— У вас оставался транспорт и приказ ликвидировать ныряльщиков, которых оглушило взрывной волной. Если вы не способны справиться с ними и уйти…

— Там были в основном дети, — вперед выступает Хар. — А еще парни и девушки моего возраста. Весь Пятнадцатый круг, который просто смыло бы к едхам со всеми жителями от мала до велика. Если бы ваш сын, которого вы назвали изменником, и которому не будет никаких поблажек, не возвел стену, остановившую идущую на город волну.

— Что насчет Родреса Б’игга? — говорю я. — Он тоже был там, на побережье. Его ты тоже посчитал лишним, когда начал зачистку.

— Довольно! — рычащий голос отца перебивает шипение неисправных фонарей и шум воды где-то под землей. — Я повторять не стану. Арестуйте их, или присоединитесь к изменникам. В любого, кто будет сопротивляться, стреляйте на поражение.

Военные вскидывают оружие. Я чувствую, как внутри натягивается невидимая струна. Мне хватит нескольких мгновений, чтобы уйти вниз и коснуться камня, скольких мгновений хватит военным въерхам, чтобы нажать на спуск? Или тоже применить силу? Не считая того, что за моей спиной Б’игги, а рядом со мной — Вирна и лучший друг.

По спине сбегает струйка холодного пота: удивительно, что я его вообще чувствую, потому что моя одежда мокрая насквозь, тем не менее никогда раньше я не чувствовал ничего так отчетливо, как это. Еще я слышу наше дыхание и удары сердца, касаюсь ладони Вирны, сплетаю наши пальцы.

Когда военные — все, как один — разворачиваются к моему отцу. Теперь на прицеле у них именно он. Я вижу, как недоверие в его глазах сменяется яростью, а потом вспыхивает силой въерха. Удар разбрасывает военных по сторонам, лучи сорвавшихся выстрелов полосуют воздух и ночное небо, земля идет волнами, разворачивая струящиеся под ней ручейки. Я перехватываю Вирну, толкаю ее в руки Хара:

— Уведи ее! Как можно дальше!

Но увести ее друг не успевает, потому что между ними, прямо из земли, вырастает каменный шип. Хар отталкивает ее в сторону, они оба летят на землю, а я резко опускаюсь вниз. Ладони вбирают всю мощь напряженной, тревожной стихии, и отпускаю себя. Удар такой силы, что содрогается наш дом и, кажется, весь Первый. Отца швыряет в ближайший столб, а в следующий момент виски взрываются болью.

Я хорошо помню эту боль: ту, которую снова и снова роняла меня к его ногам, заставляя себя чувствовать жалким, никчемным мальчишкой. На плечи словно опустилась вся тьма и все скалы этого мира, но я сбрасываю их, когда вспоминаю Вирну. Потому что между ней и этим монстром — только я. 

И, как ни странно, земля откликается на мой призыв снова. Несмотря на возведенную мной стену и все попытки Дженны превратить в меня засохшее подобие Лайтнера, я вбираю всю ее мощь, а потом так же яростно отдаю. На этот раз виски не просто взрываются болью, перед глазами раскрывается настоящий вулкан, а в глазах отца полыхает огонь изумления. Его отбрасывает назад, вдавливает в землю, попытка Диггхарда подняться заканчивается ничем. 

— Ты пожалеешь, — хрипит он, когда к нам бегут военные. Теперь уже, когда он на прицеле, наверное, можно не волноваться, но я все равно держу его до тех пор, пока к нам не приближается генерал, а на запястьях того, кого я когда-то называл отцом, не защелкиваются наручники, и только тогда выдыхаю. 

Перед глазами пляшут разноцветные круги, боль понемногу отступает.

— Единственное, о чем я жалею, — говорю я, когда его ведут мимо меня, — так это о том, что ты мой отец.

Ко мне подбегает Хар, но его тут же отталкивает красноволосый вихрь.

— Лайтнер, — шепчет она, вглядываясь в мое лицо. — Лайтнер?

В эту минуту мне даже плевать, что она меня не помнит, я перехватываю ее ладони, рывком притягиваю к себе и впиваюсь губами в губы. Чтобы мгновение спустя отпрянуть, осознавая, что только что сделал и понимая… что ожога от поцелуя нет. Его нет и под моими пальцами на хрупких запястьях. Эта мысль, пожалуй, становится последней среди осознанных: я вырубаюсь раньше, чем успеваю вздохнуть.

Вирна Мэйс

После быстрого осмотра меня отправили в душ и спать. Разбираться с моей памятью врачи все равно собирались уже утром, в результате я оказалась в комнате, которая по размерам больше напоминала две или три. Откуда у меня такое ощущение пространства, я догадывалась: видимо, из моей прошлой жизни, которую я не помнила. Или почти не помнила, потому что объяснить непонятное тянущее чувство в груди чем-то иным кроме воспоминаний было сложно. Я категорически отказалась от инъекций успокоительного и от капсулы полного восстановления, как они это называли. При мысли о том, чтобы снова лечь в какую-то капсулу, меня затрясло так, что врач быстренько переключился на другие темы. В итоге я лежала и смотрела в потолок, на котором геометрическими фигурами расплескался свет.

Я не знала, чья это комната, понятия не имела, кто меня окружает, но я знала слова, умела изъясняться, и вообще мне здорово повезло. Про «здорово повезло» говорил каждый первый, который узнавал, где я побывала. Что касается меня, я смутно представляла, как можно назвать везением полное отсутствие воспоминаний и привязанностей. Хотя привязанность, конечно же, у меня была. Чтобы не свихнуться окончательно, я поднялась и направилась к дверям, за которым предсказуемо обнаружилась охрана.

Видимо, меня стоило охранять. Или от меня.

— Я хочу видеть Лайтнера, — сказала военному, который шустро подобрался при виде растрепанной меня в пижаме.

Пижаму мне тоже выдали, но я в ней просто-напросто не могла согреться. Даже под одеялом. Меня продолжало трясти, как будто я все еще лежала в воде. Может быть, зря я отказалась от успокоительного?

— Ньестр К’ярд сейчас в капсуле восстановления, — сообщили мне. — Вы не сможете с ним поговорить.

— Мне все равно.

Надо отдать должное, меня проводили сразу же. Капсула, которая сожрала мои воспоминания и не подавилась — я помнила только, как меня из нее вытаскивали, на эту была совсем не похожа. Поэтому я забралась в кресло и смотрела на спящего мужчину, пытаясь понять, что же нас связывало, и почему я не могу избавиться от чувства, что в нем — вся моя жизнь. Я искала ответы и не находила, но неожиданно именно в этом кресле меня перестало трясти и начало клонить в сон.

Я заснула именно там, и там же проснулась — от того, что он смотрел на меня.

— Это странно, — произнес он.

Я потянулась, и плед пополз вниз.

— Что именно?

— Что ты пришла.

— То есть когда мы спасали друг друга это не было странно?

— Мы все время спасаем друг друга, синеглазка. В этом ничего странного нет.

Для меня было, особенно сейчас. Смотреть на него вот так, когда нас никто не пытается убить.

— Я проснулся после восстановления, — произнес он. — А тут ты. Неожиданно, но очень приятно. Потом я решил, что до утра еще далеко, нашел тебе плед и вернулся. Мы продрыхли почти до обеда.

Солнце и правда заливало комнату, преображая ее. Это больше напоминало медицинский кабинет, чем спальню, но помимо нас здесь больше никого не наблюдалось.

— Ты спал в капсуле?

— Да.

— Я бы не смогла.

Он нахмурился:

— Неудивительно.

Я заметила, как его руки сжались в кулаки, а потом расслабились.

— Попрошу, чтобы нам принесли одежду.

— Я не буду переодеваться при тебе.

Он посмотрел на меня как-то странно.

— Разумеется, не будешь. Я выйду.

Он действительно вышел, пока я переодевалась в новые джинсы, блузку и свитер. На них даже были ценники, которые я отстегнула и выбросила: они мне ни о чем не говорили. Застегнула кроссовки, после чего предоставила комнату-кабинет ему, а после мы вместе пошли на завтрак. Там я и познакомилась с генералом Р’амришем и его сыном, который, оказывается, был не только лучшим другом Лайтнера, но и моим тоже.

К Хару я не чувствовала ничего, кроме легкого расположения, какое бывает при первом знакомстве с тем, кто тебе нравится. Наверное.

— Вирна, добро пожаловать, — произнес генерал, стоило нам войти.

— Меня уже не приветствуют? — хмыкнул Лайтнер и под серьезными взглядами пожал плечами: — Что? Я хотел разрядить обстановку.

Судя по напряжению, исходящему от него, разрядить обстановку не помешало бы мне, но я по-прежнему мало что понимала, поэтому просто молча опустилась на стул, который он для меня отодвинул.

— Надеюсь, ты не против, что мы используем вашу столовую? — этот вопрос генерала был адресован уже Лайтнеру.

После чего он скривился и мотнул головой. Меня полоснуло болью, но не физической, скорее, какой-то смесью горечи и тоски.

— Нам многое предстоит обсудить, — произнес генерал. — Но прежде я хочу понять, что ты помнишь?

— Только то, как меня доставали из капсулы.

— И все? — Он нахмурился. — Ты вчера спасла Лайтнера. Почему?

— Не знаю.

— Ты должна это знать. Хотя бы ориентироваться по чувствам…

— Едх! На инстинктах! — рявкнул сидящий со мной Лайтнер. — Она сделала это на инстинктах, неужели не понятно? Она бы сделала это для кого угодно, и мы можем уже просто пожрать?!

После этого в столовой воцарилась еще более напряженная тишина. Мне не оставалось ничего другого кроме как есть и рассматривать высокие потолки и камень в прожилках, украшающий стены. Окна чуть ли не во все эти стены, за которыми уже полностью вступил в права холодный солнечный день. Несмотря на всю роскошь, я видела разломы посреди улицы, тонкую корку льда, протянувшуюся там, где вчера была вода. Она сверкала так, что было больно глазам, торчащие из нее травинки и комья земли казались причудой дизайнера.

— Я помню все слова и большинство понятий, — сказала я. — Я не дезориентирована в пространстве и понимаю, что сейчас день.

— Это мы с врачами уже обсудили вчера, — генерал улыбнулся. — И это очень хороший признак, Вирна. Есть все шансы, что со временем твоя память восстановится.

— С каким временем? — хмуро поинтересовался Лайтнер.

— Этого не знает никто. Даже Э’рер отказывается давать прогнозы…

Раздался звук, от которого захотелось зажать уши: нож Лайтнера со скрежетом полоснул тарелку.

— Этот старый едх. Он же обо всем лгал, да? Лгал, что не понимает, какого с нами творится? Первым делом вызвонил моего папашу, чтобы ему сообщить, а потом делал большие глаза и вешал нам на уши водоросли? Когда я привез Вирну к нему… я ему доверял! Придурок…

Последнее непонятно к кому относилось: то ли к Э’реру, то ли к самому Лайтнеру.

— Боюсь, что да, — генерал Р’амриш посмотрел на нас. — Он лгал по приказу твоего отца. У Диггхарда были планы на Вирну. Сегодня ночью я узнал о том, что из-за волнений в Ландорхорне, да и во всем Раверхарне, будем честны, готовилась новая Нресская волна. Калейдоскоп уже не справлялся, требовалось нечто более существенное, и Вирна была бы одной из тех, кто…

Он не договорил.

— И вы бы пошли с ним? — хмыкнул Лайтнер. — Если бы всего этого не случилось? Просто поддержали бы его? Как всегда? Во всем, что творилось все эти годы? Хидрец!

Он вскочил так резко, что чудом не опрокинул стул, глянул на меня, потом так же резко вылетел за дверь. Следом за ним поспешно поднялся и вышел Хар, мы с генералом остались вдвоем.

— По сути, он прав, — пробормотал Р’амриш.

— Я все равно мало что понимаю, — я пожала плечами. — Так что можете продолжать говорить.

Генерал нахмурился.

— Мы не станем утаивать от тебя информацию. Сейчас — после обеда — первым делом ты пойдешь смотреть свои воспоминания. Там не всегда полноценные картины, иногда обрывки, но зачастую очень важные. То, что ты считала главным в своей жизни. После того, как ты все увидишь, мы поговорим снова. И еще.

Он сделал паузу, потом отложил приборы, оставив большую часть обеда нетронутой.

— Не думай, что Лайтнеру нет до тебя дела. Ему просто очень тяжело, и после просмотра своей памяти ты поймешь, почему.

— Я и не думаю, — ответила я и вернулась к еде.

О чем вообще можно думать, когда возраст твоих воспоминаний — чуть меньше суток? Хотя определенно, весьма насыщенных событиями.

Завтрак-обед свернулся на удивление быстро. Хар с Лайтнером так и не вернулись, и встретились мы с ними уже перед входом в зал, где мне предстояло просматривать свою память. Машину, лишившую меня их, уже убрали, зато там был проектор, который воспроизведет все, что выдрали из моего сознания.

— Останешься со мной? — спросила я Лайтнера.

— Ты правда этого хочешь?

— Нет, я попросила исключительно из вежливости.

— Узнаю Вирну Мэйс, — произнес он, но потом все-таки кивнул, и в зале мы остались вместе.

Мэйс, — подумала я. Но вслух ничего не сказала.

Что я вообще могла сказать? Я действительно многое поняла. И в том, что касалось моих непонятных чувств к Лайтнеру, и во многом другом. В моей памяти не всегда были связные картинки, но после расширенного просмотра я уже воспринимала мир совершенно иначе. Хотя и ощущала себя по-настоящему оглушенной, пожалуй, еще более оглушенной, чем до того, как все это увидела. Смотреть на себя и свою жизнь, свои чувства со стороны было не просто странно, это было дико. За все время, что я узнавала себя заново, свою семью, свое прошлое, наше знакомство с Лайтнером и все, что со мной произошло, мы не произнесли ни звука. Только когда воспоминания «закончились», я повернулась к нему, но он на меня не смотрел.

Ощущение было такое, что его взгляд вообще застыл в одной точке.

— Ты действительно собиралась ко мне, — произносит он, наконец.

— Что? — переспрашиваю я.

— Тогда. На вечеринку. Но потом решила, что не готова меня использовать даже ради того, чтобы найти сестру.

— Почему ты зацепился именно за это?

— Потому что именно тогда я вел себя, как… — Он плотно сжимает губы, а я вспоминаю, как очнулась на берегу, когда он вливал в меня жизнь. Хотя вспоминаю — это сильно сказано, я вспоминаю то, что видела в своих воспоминаниях, вот это по-настоящему странно. Еще более странно вспоминать мгновения нашей первой близости и то, что за этим последовало. Но если тогда и потом мы обжигали друг друга, то сейчас… я осторожно касаюсь его запястья кончиками пальцев.

Ничего не происходит.

Точнее, в подушечки ударяет этим прикосновением, из-за чего хочется быстро отдернуть руку, что я и делаю, но никакого ожога нет.

— Почему? — спрашиваю я.

— Едх его разберет.

— Не едх, — комментирует вошедший генерал. — Установки. После атаки на базу Карринг, когда в ведущую попала ракета, остальные закоротило. Когда отключилась последняя, вы перестали друг друга обжигать. Не только вы. Все инициированные лиархи и въерхи.

— Установки? — рычит Лайтнер, глаза его вспыхивают, когда он поднимается: — Серьезно?

— Не кипятись, — осаживает его генерал. — Установки были созданы для подавления силы лиархов еще во времена Лидха Картерна. Правда, в те времена они были несколько иными, но суть оставалась так же. Неизменным оставался и принцип их действия: подавлять магию, которая способна вызывать волны и в принципе управлять водой. Мало было не подпускать так называемых обычных людей к воде, нужно было постоянно блокировать то, что спало в их генах. Именно поэтому инициация лиархов не всегда заканчивалась хорошо: многих проснувшаяся сила под действием излучения установок просто убивала.

Лайтнер выдает что-то покрепче едхов и хидреца, я это понимаю, потому что в ответ на его комментарий генерал становится суровым:

— Выбирай выражения.

— А тех, кто выживал, потом убивали вы.

— Не я лично.

— Разумеется. Вы отдавали приказы.

— Так у нас ничего не получится, — это говорю я. Неожиданно для себя, поднимаясь. — Лайтнер, давай для начала послушаем, что скажет генерал, а потом будем делать выводы.

Он сжимает кулаки, и я беру его за руку. Просто беру его за руку, чтобы увидеть совершенно ошарашенный взгляд.

— Помимо прочего, — генерал смотрит на меня с уважением, — установки блокировали и нашу силу при приближении к воде. Они нас ослабляли. Лишали возможности передавать импульсы в землю. Чем ближе к установке, тем слабее мы становились, тем опаснее было использовать силу въерха, которая могла просто-напросто выжечь тебя изнутри и полностью уйти в землю.

— Понятно. Я чуть не склеил плавники на побережье именно поэтому, — Лайтнер качает головой. — Есть еще что-то, что я должен знать?

Я раздумываю над тем, что уже узнала. Получается, в воде мы не обжигали друг друга именно потому, что его сила из-за установок падала практически до нуля. А моя…

— Получается, блокировать инициированную лиарху установки уже не могли?

— Нет, — качает головой генерал. — И в этом ваша особенность. Лиархи всегда были сильнее. Именно с этого все началось. Первая двухвековая война, за которой последовала вторая и третья, с применением самого современного оружия. Мир действительно захлебывался в крови, у нас не было сил противостоять тому, что могли вы.

Да, если вспомнить, во что превратилась Дженна, а следом за ней — я…

— Когда-то мы были на вашем месте, Вирна. Долгое время. До появления Лидха Картерна.

— Значит, вся эта история про эволюцию, которую нам рассказывали…

— Во многом наша история выдумка, и это — тоже идея первого рейна. Но мы сейчас здесь не для того, чтобы говорить о прошлом, а для того, чтобы обсудить настоящее.

— С таким прошлым у нас нет ни настоящего, ни будущего, — хмыкает Лайтнер, а потом добавляет: — Неужели одна вражда? В прошлом лиархи и въерхи только враждовали и ничего кроме?

— Ну почему же. Есть еще история рейнов, которые попытались заключить брак между своими детьми. Сильнейшие семьи лиархов способны были не только подчинять себе волны, но и становиться ими, сильнейшие семьи въерхов — управлять вулканами на расстоянии и не сгорать в огне. Когда две сильнейшие крови объединились, ничем хорошим это не закончилось, они просто погасили друг друга.

— То есть…

— То есть наследник рейнов, двух правящих семей оказался без сил своих родителей. Он вообще оказался без сил. Брак был расторгнут, ребенок исчез, история больше никогда не знала случаев, чтобы лиархи и въерхи пытались образовать семью.

— И не узнает, — буркнул Лайтнер. — Спасибо папочке.

Я покосилась на него.

— У меня депрессия. Могу я немного побыть в депрессии?

— Боюсь, сейчас не самое лучшее время, — генерал кивнул. — Нам надо принимать решения сообща, и принимать их быстро. Этой ночью пролилось слишком много крови, и еще больше прольется, если мы в ближайшее время что-то не сделаем.

— Что-то я могу сделать хоть сейчас. Вопрос в том, что сделать, чтобы не лилась кровь.

— Это мы обсудим на общем собрании.

Так я оказалась на общем собрании. Среди въерхов, преимущественно военных (супруги Б’игг не в счет), Хара и Лайтнера. За ночь Дженна Карринг успела много всего натворить. В частности, слиться с водой и просочиться под Первый, стянуть за собой силу моря под Кэйпдором и начать разрушения. Если бы на Первом не оказалось меня, с наибольшей вероятностью, сейчас уже не было бы ни Первого, ни Второго, ни Ландорхорна. После того, как она погибла и приказа не последовало, ныряльщики, которые должны были активировать бомбы, просто побросали свои посты. Заряды к настоящему времени уже все были обезврежены, но это не отменяло того, что Дженна Карринг и Диггхард К’ярд совместными усилиями устроили до.

От зачистки пострадало много гражданских, были разрушены целые районы, после действий Дженны и подобного, волнения, разумеется, не улеглись, а только разогревались. Арестованный при попытке скрыться за мысом Гор Мильен Т’ерд, разумеется, валил все на нее, но и без того было понятно, что въерхи, спонсирующие Дженну и ныряльщиков просто занимались переделом власти. Сама она рассчитывала встать во главе нового Ландорхорна, но немного просчиталась с установками. О том, что они создают не волны (хотя если уж быть точной, волны, только другого плана), она не догадывалась. Поэтому в самом деле считала, что большая часть лиархов будет инициирована.

Тем более что ее инициация — при погружении под воду на экстремальную глубину, тоже прошла успешно. Все, кого Мильен Т’ерд так или иначе ей показывал, либо инициировались сами, легко, вне воды (как, например, Лэйс), либо просто и спокойно под водой — как я, сама Дженна или погибшая Тимри, вместе со мной работавшая в «Бабочке». Правда, Мильен умолчал об одном интересном факте: все легко инициированные были зачаты уже инициированными родителями, так или иначе хранившими свою тайну долгие годы.

Об этом вообще знали единицы, и среди них — Диггхард К’ярд. Именно поэтому ему понадобилась я, рожденная от уже инициированных родителей. Чтобы в свое время направить волну на Ландорхорн, которой суждено было стать второй Нресской волной и унести сотни тысяч жизней.

— О том, что твои родители долгое время были лиархами, въерхи узнали только в ночь шторма. Они сами предложили свою помощь, когда узнали о том, что могут пострадать люди.

И сами подписали себе смертный приговор.

Многие лиархи, вот так инициировавшиеся сами, изначально даже не догадывались о том, что с ними происходит. Мало что понимали, и попадали либо в Подводное ведомство случайно, либо вот так, как мои родители — добровольно, стремясь защитить тех, кто оказывался под ударом стихии.

Поэтому Лэйс таскали в Подводное ведомство, поэтому всячески проверяли, но когда поняли, что в ней силы нет — успокоились. Ее сила проснулась значительно позже, и Дженна быстро взяла ее в оборот, но сейчас я понимала, что еще раньше ее взял в оборот Мильен Т’ерд. Как ни странно, об этом въерхе у меня воспоминаний-картинок было по минимуму, а вот Тимри — рыжую ослепительно красивую девушку я помнила хорошо. Судя по увиденному, она часто помогала мне в «Бабочке», а потом помогла в последний раз на берегу, когда я вступила в противостояние с Н’эргесом. Нашей задачей было отвлекать всех в Кэйпдоре, пока Дженна прорвется под Первый по едва бьющимся струйкам родников, но Тимри, когда узнала об окончательном плане затопления, поняла, что должна это остановить.

О ней рассказал один парень из ее группы, судя по всему, в нее влюбленный и поддерживающий идею о том, что нужно прекратить это безумие.

Хорошо, что я сейчас помнила ее только по картинкам из проектора, потому что иначе, наверное, было бы гораздо больнее. Гораздо больнее было бы из-за родителей. Из-за всех, кто остался на улице и пострадал по вине ныряльщиков или Диггхарда К’ярда. Из-за оставшихся под развалинами миротворцев, которые просто оказались между двух стихий.

— Сейчас наш мир снова на грани, — подвел итог генерал, — и единственный выход, который я вижу — это открыто рассказать обо всем. Но сделать это должен тот, кто оказался в самом эпицентре событий. Это ты, Вирна. У нас есть твои живые воспоминания, которые мы можем предоставить в качестве доказательств.

Диггхард К’ярд пытался вытрясти их из меня, потому что хотел знать, как далеко распространился заговор ныряльщиков, увидеть все лица, всех, с кем я так или иначе пересекалась, и ради этого он лишил меня памяти. Моих чувств. Моей жизни. Правда, этим же и подписал приговор своему режиму.

— Предоставим, — сказала я.

— Нет, — в наш разговор резко вклинился Лайтнер.

— При всем уважении, это решать не тебе, — произнес Р’амриш.

— А кому? Она сейчас вообще ничего не в состоянии решить. Нет. Я не позволю.

— Лайтнер, — я поднялась, — на пару слов.

Маленькой мрачной процессией мы вышли за дверь и отошли от стоявших у дверей военных.

— Мы должны это сделать, — сказала я. — Я должна.

— Ради чего? — Глаза его снова налились огнем. — Вывалить свою память на обозрение всем Раверхарну?! После того, что ты уже пережила?

— Все, что я пережила, будет напрасно. Все смерти будут напрасными. Если я могу хоть что-то сделать, хоть что-то, чтобы помешать новой войне, в которой не будет ни победителей, ни проигравших, если моя память способна это остановить, я это сделаю.

— И я тебя не остановлю, ты это хочешь сказать?

Его лицо оставалось бесстрастным, только глаза полыхали. Еще полыхала боль — где-то глубоко в сердце, которую я чувствовала, как свою, но я по-прежнему не представляла, что мне с этим делать. Сейчас не время думать об этом, и не место.

— Ты мог бы, — сказала я. — Только ты и мог бы, пожалуй. Но я хочу, чтобы ты стоял рядом со мной, когда я буду говорить. И я прошу, чтобы ты говорил вместе со мной.

Он покачал головой, и я взяла его за руки.

— Лайтнер, ты мне нужен. Ты мне очень нужен сейчас.

Вот теперь его лицо исказилось от боли.

— Ты хоть понимаешь, каково это? Снова обрести возможность касаться тебя и тут же ее потерять?

— Нет, — качаю головой. — Но я сейчас тебя касаюсь. Я прошу тебя о помощи, потому что ты единственный, кого я чувствую. Кого я помню настолько глубоко, что мне не нужна даже память. Пожалуйста. Помоги мне.

Какое-то время мы молча смотрим друг на друга, потом он кивает.

Крепко сжимает мою руку в своей, и мы вместе возвращаемся в зал. Я не успеваю ничего сказать, Лайтнер делает это первым. Под взглядами всех собравшихся произносит:

— Мы согласны.

Глава 42. Влюбись в меня снова

Лайтнер К’ярд

— Жители Раверхарна, меня зовут Лайтнер К’ярд. Я студент академии Кэйпдор и сын Диггхарда К’ярда, ныне лишенного своих полномочий правителя Ландорхорна. Но неважно, кто я. Важно то, что я хочу вам рассказать и показать. Открыть правду о нашем мире. Правду, которую от нас всех скрывали тысячелетиями.

Я смотрю прямо в камеру, но вижу перед собой миллионы жителей со всего мира. Представляю каждого въерха, лиарха или все еще неинициированного человека. Мне хочется, чтобы они меня услышали. Каждый их них. И поняли правильно.

Возможно, Дженна хотела от меня чего-то подобного. С поправкой на то, что въерхи мерзавцы. У нее была своя правда. Но в любой затянувшейся войне нет правых и неправых, есть только пострадавшие и те, кто выбирает умереть или жить в  новом мире. С новыми знаниями.

Обращение ко всему Раверхарну мы снимаем в телестудии. Сидим рядом в удобных креслах, наши пальцы переплетены. Это ничем не напоминает шоу, в котором участвовала Вирна, но сейчас ей все равно не с чем сравнить, только по обрывкам воспоминаний, своеобразному кино, которое мы собираемся показать всему миру. Впрочем, главное различие между той девочкой и девушкой рядом со мной в том, что сейчас Вирна не жертва. Она героиня.

— Вся правда в том, что лиархи не вымерли, не ушли под воду. Они всегда жили и живут среди нас…

Я готовил эту речь несколько часов, чтобы ничего не забыть и не упустить. Выстроить текст так, чтобы не спровоцировать новую войну, а погасить ее. Обсуждал с генералом, с ньестром Б’иггом и пресс-секретарем отца. Нас поддержало гораздо больше въерхов, чем мы думали изначально, хотя недовольных тоже хватало. Не всех устраивало, что отныне относиться к людям придется, как к равным.

— Рядом со мной Вирна Мэйс, она лиарха, и она не просто расскажет вам свою историю. Мы вам ее покажем.

 Синеглазка волнуется, потому что на мгновение сильно сжимает мою ладонь, но когда начинает свой рассказ, то ее голос даже не дрожит. 

— Я родилась обычным человеком, — произносит она, — и долгое время считала, что лиархи — всего лишь легенды, выдумка. До той минуты, пока не узнала, что могу управлять водой. Могу не только создавать волны, но и разрушать их.

Чем дальше, тем тверже становится ее голос, хотя за нашими спинами на экране идет ее история, и она прекрасно это знает. В ней оживает все то, что для нее теперь просто-напросто кадры. Она даже не захотела увидеть сестер перед трансляцией, и вот это было по-настоящему жутко. Потому что я не знаю никого, кто бы настолько любил свою семью и настолько был к ней привязан. 

Лэйс обещала отвинтить мне голову, когда узнала подробности. Сказала, что если я ее обижу или позволю обидеть кому-то еще, она оторвет мне все выступающие части тела и скормит Эн. Я бы даже посмеялся, если бы не думал в точности так же.

Что это я позволил отцу сделать с ней это.

— Мы потеряли многих, — говорит Вирна. Кадры ее воспоминаний теперь видит весь Раверхарн, стараниями Б’иггов. — Мы заплатили эту цену за всех вас. Каждая семья, которая лишилась кого-то… каждый из нас, кто потерял близких, любимых, друзей, кто их сейчас оплакивает. Я видела и вижу то, что сейчас происходит на улицах и в домах Ландорхорна, поэтому я сейчас обращаюсь к вам и прошу лишь об одном: остановиться, пусть даже это невыносимо больно. Мы можем снова залить кровью друг друга весь мир и наши города, но это будет означать только то, что прошлое нас ничему не научило. И что у нас с вами нет и не будет будущего. 

Мэйс мало что помнит, если не сказать ничего, но она тянется ко мне. Как-то так получилось, что я стал ее якорем.

Почему? Этим вопросом я мучался уже несколько дней с той едховой ночи. Хотелось бы верить, что часть ее, краешком подсознания помнила о наших чувствах. Ведь она пришла ко мне, когда я валялся в капсуле после боя с Диггхардом. Она не отходила от меня ни на шаг, и, хотя в ее взгляде не отражалась и малая толика того огня, что выжигал меня изнутри, на следующий день после трансляции я решил действовать и отвез Мэйс в Кэйпдор.

Второй был чуть ли не единственным кругом в городе, который не пострадал во время поднятого Дженной восстания, поэтому в академии ничего не изменилось. Не считая того, что в Ландорхорн пришла зима и теперь вместо аккуратных зеленых лужаек были аккуратные белые лужайки. До окончания волнений и, по словам генерала Р’амриша, «разрешения неопределенной политической ситуации» в Ландорхорне было введено чрезвычайное положение, Кэйпдор был пустынным и тихим. То что нужно, чтобы не мешать Мэйс все вспомнить!

Она разглядывала все с любопытством ребенка, впервые попавшем в музей, а я смотрел только на нее. Чтобы поймать момент узнавания в синих глазах. Но узнавания пока не было.

— Здесь мы впервые познакомились, — объявил я, когда мы переступили порог аудитории.

— Познакомились? — хмыкает она, складывая руки на груди. — Ты меня толкнул.

— А ты назвала меня засранцем!

— Я помню.

Мое сердце обрывается.

— Помнишь?

— Это было в воспоминаниях.

Я сжимаю зубы, но сдаваться не собираюсь.

— Ладно, тогда пойдем в другое место.

Тащу Мэйс в сторону библиотеки: здесь мы тоже когда-то сидели и обсуждали общую работу по раг’аэнам. А потом в сторону стадиона. Его не убирали, поэтому здесь тоже везде снег, но это не отменяет того, что это знаковое место.

— Побегаем? — предлагаю я.

— В этом?!

Да, на улице холодно, и Мэйс упакована в пальто и смешную синюю шапку. Мне безумно хочется стащить эту шапку, зарыться пальцами в ее волосы, вдыхать ее аромат, аромат соли и свежести.

— Тогда путь будет ускоренный вариант.

Я подхватываю ее на руки, и Вирна вскрикивает от неожиданности.

— Что ты делаешь? Поставь на место!

Страницы: «« « ... 2728293031323334 » »»