Королевская магия Эльденберт Марина

Глава 16

Алисия

Сколько я себя помнила, я всегда чем-нибудь занималась. Если не пьесы писала или не помогала по дому матушке, то мы с ней беседовали или же гуляли по Гризу, ходили на побережье, либо убегали с Илльяной из города и собирали цветы на склонах гор. Потом я работала в цветочной лавке эрины Раллберг. Именно из-за моей любви к цветам она меня и взяла, потому что я знала о них все и могла не только составлять букеты, но и рассказать покупателям, почему стоит взять именно такие цветы для такого события или для конкретного человека. Я любила цветы ничуть не меньше написания пьес, именно поэтому моя последняя называлась «Бал цветов», и в ней главная героиня разбиралась в цветах, как и я. Сейчас все это потеряло смысл, потому что мне ничего не давали делать самой.

Прическу? Что вы, ваше высочество, как можно! Вы не уложите волосы так, как это сделаю я. Готовить ванну? Вам это не пристало! Упаси Пресветлый одеваться самой, так делают только простолюдинки. Нет, гулять вам нельзя, потому что на вас совершено нападение и до распоряжения ее величества вы не можете покинуть свои покои. Впрочем, вы можете погулять по покоям – балкона в них нет, по тем же соображениям безопасности, ну и ничего, посмотрите в окно.

Окно выходило во внутренний двор, разумеется, чтобы кто-то с улицы не мог даже случайно «пульнуть» в меня какой-нибудь схемой. Во внутреннем дворе ничего интересного не было: выложенный камнем, который, в отличие от городского, постоянно обновляли и полировали, избавляя от черных щербин, он мог похвастаться разве что красивым фонтаном и пересекающимися вокруг него лабиринтами дорожек, сейчас еще даже не начавшими зеленеть.

Ее величество, снабдив меня сведениями о коварстве мужчин, больше не появлялась, писем мне не передавали, ни от кого – хотя и сообщили, что в Эдельз Грин отправлен отряд гвардейцев, чтобы сопроводить мою «камеристку» в Барельвицу и во дворец соответственно.

Никогда не думала, что день может превратиться в вечность.

Особенно когда нечего делать.

Когда настолько нечего делать, а в голову упорно лезут мысли про Райнхарта, который не пожелал меня видеть и даже не пожелал поинтересоваться, что вообще со мной происходит. Хотя если бы пожелал, ничего нового бы не услышал – со мной не происходило ничего. Три раза ко мне заглядывал лекарь: удостовериться, что со мной все хорошо, после этого молчаливо испарялся. Служанки так вообще порхали мотыльками туда-сюда и постоянно интересовались, не надо ли мне чего. Приносили еду, уносили еду, разве что с ложечки не кормили.

Ладно хоть книг тоже принесли.

Правда, не тех, что просила – не по магии, «по магии вам сначала назначат куратора, который будет вас обучать, и только после он подберет для вас литературу», а женские романы и леграссийскую классику в неограниченном количестве. Я полистала несколько книг про войны и страдания, где герои проходили через тяжкие мучения и умирали, потом – еще несколько про то, где герои не могли придумать, почему им не пожениться сразу и ссорились на ровном месте, и оставила это занятие.

Книги, конечно, тут были ни при чем, просто в меня не лезло ничего, кроме мыслей о Райнхарте и моей магии. Точнее, его магии. Или уже нашей?

Хотя магия все-таки была на втором месте. На первом – мысли о том, что он просто сдал меня во дворец и ретировался. Разумеется, я не была настолько наивна, чтобы считать, что ему есть до меня какое-то дело, кроме всех этих королевско-политических и магических заморочек, но хоть чуточку он мог бы поволноваться? Или, я не знаю… передать мне какую-то записку.

Правда, я так и не придумала, что он мог бы в ней написать – зная Райнхарта и его совершенно лишенную романтики натуру, это звучало бы примерно так: «Рад, что вы живы, ваше высочество. Надеюсь, вас хорошо кормят».

Или: «Лекари во дворце самые лучшие, поэтому вверяю вас в их надежные руки».

Или: «У вас есть Эдер, он съест любого, кто попробует причинить вам вред».

Кстати, только Эдер положение и спасал. Когда по моей просьбе мне принесли письменные принадлежности (изначально я хотела попробовать что-то написать, но потом поняла, что это лишено смысла, новые сюжеты ко мне тоже не шли), лев от скуки – меня больше никто не хотел убивать и есть было некого – попытался стянуть и съесть лист бумаги. В результате мы с ним около часа играли в «догони бумажный шар», который я подбрасывала в воздух, а Эдер ловил.

Этим мы занимались и сегодня с утра после завтрака, когда ко мне в комнату снова впорхнула служанка. Колетт. Так звали главную из девушек, которые помогали мне одеваться, принимать ванную и ничего не делать. Она едва успела отпрыгнуть, когда рядом с дверью в стену ударил сначала бумажный шар, а потом – вполне себе небумажный лев.

– Ваше высочество, – оправившись от прозвучавшего совсем рядом довольного громогласного рыка, сказала она. – Ваша камеристка прибудет после обеда. Уже назначен кортеж, который сопроводит ее во дворец из дома его светлости эрцгерцога Барельвийского.

Мама! Мама приедет!

Я просияла:

– Спасибо, Колетт!

– Это еще не все. Ее величество лично выбрала для вас фрейлин, и с ними вы познакомитесь перед обедом. Они будут сопровождать вас на трапезу с ее величеством.

Меня решили выпустить из заточения?

– Так же для вас подобрали охрану. Их будет возглавлять Годар Ликровец, и они тоже будут сопровождать вас повсюду. Подробнее о вашей безопасности вам расскажет сам унт* Ликровец, он же назначен вашим куратором и будет учить вас магии.

Я не успела ни удивиться, ни задать какой бы то ни было вопрос: Колетт так спешила вывалить на меня новости, что даже не передохнула.

– Встреча с унтом Ликровецем пройдет вечером, так же в присутствии ее величества. Пока что вас просто будут сопровождать отобранные им гвардейцы. Но главное, что мы успели вас нарядить, ваше высочество!

Мы и правда успели нарядить «высочество» после завтрака: мне снова накрутили такую прическу, как для встречи с дипломатической миссией или выхода на бал, а платье, в которое меня завернули, весило со всеми драгоценностями, кажется, больше меня.

Колетт перевела дух и выпалила:

– Потому что вас желает видеть его величество! Прямо сейчас!

Вот такого я точно не ожидала. Точнее, ожидала, но… совсем не ожидала, что это случится так скоро. Или ожидала? Я почти не думала про отца после пробуждения, один раз искрой мелькнула мысль – и я от нее отказалась, потому что… Что?

Сейчас у меня мигом похолодели ладони, а потом погорячели. Так, Алисия, магия сейчас будет совершенно не в тему! Вот совсем. Я несколько раз глубоко вздохнула, унимая разгорающийся в груди костер – и, к моему и всеобщему счастью, магия мне подчинилась. Угасла, затаилась, притихла, только легким горячим покалыванием в груди напоминая: я рядом.

– Хорошо, Колетт, – произнесла я, подавив желание вытереть вспотевшие ладони о платье. – Ты меня проводишь?

– Я? Да что вы, ваше высочество! Унт Ликровец, разумеется.

Словно подтверждая ее слова, раздался стук в дверь, и в гостиную, прилегающую к моей спальне, вошел вышеупомянутый унт. Не сказать, что я была в восторге от такой перспективы – Ликровец, как и лекарь ее высочества, смотрел на меня свысока, но делать было нечего.

Ладно, с «высокими» взглядами разберусь потом, а пока что мне предстоит встреча с отцом!

С отцом!

Сердце отчаянно забилось: так, что мне на мгновение показалось – его услышали все присутствующие.

– Я буду вас сопровождать, – произнес Ликровец. Голос его мне казался таким же бесцветным, как и он сам. – Уберите льва, ваше высочество. Во дворце так не принято.

– Эдер, – я протянула льву руку. – Пойдем. Ты все равно будешь вместе со мной. Вот здесь.

Я приложила руку к груди, а лев, по-прежнему сидящий с клочком бумаги в пасти, выплюнул его на ковер, предупреждающе рыкнул на Ликровеца и исчез.

– Вы уже неплохо знакомы с магией, – заметил унт, казалось, весьма изумленно. – Управление маджерами – высшая ступень знаний.

Я пожала плечами.

Не говорить же ему, что Эдер исчезал сам. Я для этого ничего не делала, только просила. Один раз у меня получилось напитать его готовой вот-вот вырваться из меня магией и подрастить, но это была скорее случайность, чем что-то осознанное. Поэтому попроси меня сейчас кто-нибудь повторить – вряд ли я бы смогла. Тем не менее с Ликровицем откровенничать не стала, произнесла:

– Мы идем прямо сейчас?

– Если вы готовы – да.

Я не была готова. Если честно, я не была уверена, что вообще когда-то буду готова ко встрече с отцом, но… все, хватит трястись, Алисия! Плечи расправила, улыбнулась – и вперед. Так я и сделала: что ни говори, а уроки этикета, которые мне давали перед моим первым балом, в доме Райнхарта, сейчас пришлись как нельзя кстати. Во дворце мне по какой-то причине этикет никто преподавать не хотел – или, возможно, это было в более поздних планах ее величества. Поэтому сейчас пригодились знания, которые я уже успела впитать.

Сопровождал меня не только Ликровец, но и еще четверо гвардейцев, и мне стоило немалых трудов не глазеть по сторонам с открытым ртом. Просто потому, что дворец был роскошен. Великолепен. Чудесный снаружи, он оказался не менее чудесным изнутри: высокие сводчатые потолки, украшенные фресками с сюжетами из прошлого Леграссии и Барельвицы. Портреты королей (с ума сойти, моих предков!) и королев, принцесс других государств.

Здесь была и Челеска Шилони, одна из самых известных исторических личностей, отличавшаяся невероятной силой духа и знанием ядов, отправивших на тот свет немало ее соперниц и тех, кто был недоволен ее правлением при живом муже, значившимся королем Леграссии, а на самом деле ставшем ее тенью.

Идти нам было недолго, всего одна галерея и одна анфилада, золотой зал – и вот мы уже в крыле, где находятся королевские покои. Здесь было очень много гвардейцев, изваяниями застывших у дверей, вдоль стен и у покоев его величества.

Короля.

Моего отца.

Наверное, если бы я не отвлеклась на убранство дворца, тряслась бы, как осенний лист на ветру, а так даже толком испугаться не успела. Вот перед нами уже открывают двери – и мы оказываемся в гостиной, гораздо более просторной и роскошной, чем мне когда-либо доводилось видеть. Здесь нет портретов, только пейзажи – почему-то довольно мрачные, свинец туч, бушующее море, горы, вонзающиеся пиками вершин в низкое небо.

Они еще больше утяжеляют интерьер: винного цвета стены, темное дерево, которое освежает лишь редкое золото подсвечников – и снова сдавливает бронза отделки.

– Его величество очень слаб, – произносит Ликровец. – Поэтому долгого разговора у вас не получится. Надеюсь, вы понимаете, что беспокоить его лишний раз тоже не стоит?

Я перевожу взгляд на сопровождающего, и унт продолжает:

– Ему вредны сильные эмоции. Достаточно будет уже одного вашего присутствия.

– Я понимаю.

– В таком случае… – Ликровец указывает затянутой в перчатку ладонью на двери, которые распахивают слуги в ливреях. Вторая рука у него за спиной, почему-то именно эту деталь я отмечаю. Эту, а еще перстень с оскаленной пастью волка.

После чего шагаю в покои отца.

Я помню его исключительно по портретам в учебнике истории и по газетным магическим схемограммам, которые появились совсем недавно – это когда с помощью особого артефакта получается как бы портрет, но более точный, запечатлевающий не только человека, но и окружающий мир. Гориан, которого я знаю заочно – сильный, высокий, широкоплечий. Темноволосый: это как раз кровь правящей четыре века назад Шилони, прочно вошедшая в династию Леграссийских.

Мужчина, которого я помню, ничем не напоминает иссохшего, поседевшего старика, лежащего в постели под мощной магической схемой – очевидно, целительской. Той самой, что поддерживает в нем жизнь. Грудь его слабо вздымается, морщинистые веки прикрыты. Тонкие руки поверх покрывала кажутся невесомыми, и я замираю на полушаге. Как раз в этот момент отец открывает глаза.

Ореховые когда-то, как у меня, сейчас они кажутся мутными и даже непонятно, куда он смотрит. До той минуты, пока не звучит его голос – хриплый, глухой, очень низкий:

– Подойди.

Несмотря на все, в его словах по-прежнему чувствуется сила, и это – приказ. Приказ, которые, должно быть, он привык раздавать и раздает всю свою жизнь. Я настолько растеряна, что даже не успеваю справиться с мыслью – не такой встречи я ожидала, когда он повторяет уже резче:

– Подойди!

Я приближаюсь. Делаю еще буквально несколько шагов, и в меня ударяет волной мутной непонятной силы, от которой по коже проходит озноб и начинает тошнить. Я не успеваю опомниться – Гориан смотрит на меня в упор, не мигая. А потом резко выплевывает:

– Такая же, как твоя мать. Пошла вон.

Холодная ненависть ударила в меня с силой запрещенной магии, на смену ей пришла обжигающая черная злость. Она обрушилась на меня потоком, грозя испепелить, уничтожить на месте, обратить в прах.

Раскручивая внутри меня ураган невиданной силы, справиться с которым не под силу никому. Даже мне.

– Я в ваш дворец не просилась, – выдыхаю звенящим от напряжения голосом. – И покину его как можно скорее, по первому вашему распоряжению!

– Да как ты смеешь?! – начавшие было закрываться глаза снова распахиваются, король смотрит на меня, раздувая ноздри – видимо, из последних сил.

– Смею, – резко говорю я, – потому что никогда и никому не позволю с собой так обращаться. То, что вы король – вовсе не значит, что вы имеете право так со мной разговаривать.

– Замолчи, девчонка! – его низкий голос переходит в рык, и двери распахиваются.

– Я шла сюда к своему отцу, – сглатываю горечь раздирающих на части чувств, но легче не становится, – а получила… надменного аристократа, который считает себя выше остальных только по праву рождения!

– Выведите ее! – командует Гориан.

– Ваше высочество! – ко мне стремительно приближается Ликровец. – Пойдемте.

Его ладонь ложится мне на локоть, но я вырываюсь.

– Пойду сама! – дрожащим от ярости голосом выдыхаю. – И никогда больше не переступлю порог этой комнаты!

Ликровец чуть ли не силой вытаскивает меня в гостиную, а у меня перед глазами все расплывается. Изумленные лица слуг, даже «маски» гвардейцев слегка поплыли. Плывут и стены, и пейзажи, они закручиваются возле меня в какую-то воронку, от которой становится нечем дышать. Все сильнее, сильнее и сильнее, до того мгновения, как надвигающаяся темнота туч с картины накрывает меня с головой.

________________________________

* Унт – обращение к высокому военному чину.

Дориана

– Ее видели и слышали и слуги, и гвардейцы. Ты довольна? – Он посмотрел на нее в упор.

Дориана постучала пальцами по подлокотникам.

– Да. Это хорошо. Про вздорный нрав этой девицы уже ходят слухи, так что никто ничего не заподозрит.

Всего-то и понадобилось – вшить на платье камень со схемой и активировать ее, когда эта мерзавка переступит порог спальни Гориана. Схема, переворачивающая все с ног на голову и превращающая все самое светлое во тьму, пришлась очень кстати. Гориан тоже не подкачал: в свое время она сделала все, чтобы избавиться от соперницы – но не так, как поступала Челеска Шилони.

«Яд способен убрать женщину из мира, но не из сердца, – всегда говорила мать. – Выжечь любовь из сердца способна только ненависть».

Мать, Никалина Бальская, многому ее научила. Именно поэтому Дориана легко избавлялась ото всех женщин, которые приближались к Гориану. Свентана Эмрос оказалась той, с которой пришлось потрудиться. Она не сдавалась. Не хотела отказываться, за что и поплатилась. Всем.

– Именно так, – произнес мужчина, возвращая ее в небольшую комнатку, где проходила их встреча. Дориана поежилась: здесь было невыносимо холодно даже несмотря на меха. – Теперь нам нужно убрать Барельвийского.

Она вскинула брови.

– Пока что просто из Барельвицы, – усмехнулся мужчина. – Подальше от нашей… принцессы. Я его знаю очень хорошо, он найдет способ обойти запреты, а эри Лимор наверняка расскажет своей… дочери о том, что успела узнать за эту неделю.

– Намекаешь на то, что эри Лимор не должна к ней доехать?

– Не намекаю. Говорю прямо.

– Это слишком опасно. Пусть доедет, от нее я избавлюсь здесь. Кроме того, если ты уберешь Барельвийского из столицы до и на время бала, слова Лимор уже не будут иметь никакого значения. Мы сделаем все быстро, и принцессу возненавидят за смерть короля. А пока пусть тешится со своей «мамочкой», и чем больше, тем лучше. Прислуга уже смеется над ней за то, что принцесса зовет матерью камеристку.

Мужчина, до этого времени находившийся в тени источавших ледяной холод каменных стен, шагнул в центр комнатушки, освещенной крохотной схемой. Это был единственный источник света: окон здесь нет, впустить лучи утреннего весеннего солнца было некому.

– Пока акцент Барельвийского на принцессе, он не уедет, – Дориана подперла ладонью подбородок. – Что ты собираешься делать?

– Принцесса – не единственный его интерес. Есть и другие. Например, леви Виграсс.

– Леви Виграсс? – Дориана расхохоталась. – Он ее ненавидит.

Благодаря Жанне, которой, кстати, в свое время помогла именно она. В те годы Жанна должна была стать женой эрцгерцога Барельвийского, но эта выскочка, Эмилия Виграсс, будучи гораздо ниже по положению, умудрилась влезть между ними и разрушить такой чудесный перспективный союз.

К счастью для Жанны, она входила в круг фрейлин Дорианы. К ее же счастью, Дориана ей благоволила.

– Малышка Элеонор? – хмыкнул мужчина.

– А вот это уже интереснее, – королева поднялась. – Говорят, нынешний Барельвийский очень привязан к сестренке. Вот и пусть занимается ее поисками. А когда вернется, будет уже поздно. Рассчитываю на тебя.

Она едва коснулась пальцами мужской ладони, проходя к двери. Добавила, не оборачиваясь:

– Впрочем, как и всегда.

Она еще не думала, как, но, когда все закончится, его тоже придется убрать. К сожалению. Да, им было хорошо вместе, но любовь – слишком ненадежное чувство. Власть гораздо надежнее.

Глава 17

Райнхарт

Эхо разносило звук шагов по длинному каменному коридору крепости. Схемы, начертанные на стенах, реагировали на наше приближение и ярко вспыхивали, освещая путь. Но стоило пройти нужный участок, снова погружали его во тьму. Они же защищали это место от сырости, и это, пожалуй, было единственное преимущество Аелуры – самой известной крепости Барельвицы со времен Иоанна Хитрого.

Крепости и тюрьмы, куда попадали особо опасные преступники и предатели короны.

Схем и артефактов в камне Аелуры было заложено столько, что крепость напоминала живой магический организм. Она будто сама являлась маджером, огромным сторожевым псом, защищающим как извне, так и изнутри. Каждая камера была укреплена артефактами, зацикленными схемами, которые отключались только в момент помещения преступника в клетку или его выхода, если король даровал ему помилование. Последнее, впрочем, случалось невероятно редко, тот же Гориан на моей памяти не оправдал ни одного заключенного Аелуры.

Поэтому пленников самой страшной тюрьмы Барельвицы называли «мертвыми». Во тьме, в одиночестве и в муках чувства вины через несколько месяцев или лет они сходили с ума. Тем, кто сохранял рассудок, было гораздо хуже, чем тем, что до конца дней оставались в каких-то своих мирах.

Кроме тюремщиков и магов, поддерживающих «жизнь» в защите Аелуры, доступ в эти стены имели королевская семья, глава Тайной канцелярии и эрцгерцоги Барельвийские, поэтому мне не требовалось ничье разрешение, чтобы навестить женщину, которая дала мне жизнь.

Стоило нам завернуть за угол, идущий впереди тюремщик остановился возле сплошной стены и нажал на рычаг. Камень вспыхнул оранжевой схемой, как яркое солнце на закате, и превратился сначала в туман, а после исчез, открывая моему взгляду каменный мешок с дыркой в полу и подвесной койкой у стены. Лежащая на ней женщина медленно поднялась, испуганно моргая.

Она ничем не напоминала леви Виграсс в нашу последнюю встречу. Вместо безвкусных, кричащих платьев серый мужской костюм заключенного Аелуры, вместо искусно уложенных локонов – сбитые в сплошной колтун волосы. Под глазами темные круги, лицо украшают несколько глубоких морщин. Мать провела в заключении пару недель, но это превратило ее почти в старуху.

– Мой мальчик? – прошептала она. В потухшем взгляде яркой искрой вспыхнула радость. Вспыхнула и погасла, стоило нашим глазам встретиться. Какой я ей мальчик? Она это и сама поняла, потому что тут же исправилась:

– Простите, ваша светлость, – опустила голову.

– Оставь нас, – приказываю сопровождающему.

– Вы знаете правила, ваша светлость. Я не могу…

– Можешь. Выполняй. Вернешься через десять минут.

Тюремщику ничего не остается, как меня послушаться. Проблемы ему не нужны, хотя по правилам он действительно должен присутствовать при моем разговоре с заключенной. Только этот разговор не для посторонних ушей.

Леви Виграсс тем временем поднимается, делает шаг навстречу мне. Можно представить, что между нами нет никаких преград, но это обманка: начертанные на потолке и полу схемы, вспыхивают, когда она подходит к краю, где только что была исчезнувшая стена. Они не выпустят ее, как бы женщина ни пыталась. Как и не впустят меня к ней. Леви Виграсс знает об этом, потому что замирает напротив, вглядываясь в мое лицо.

– Ты… вы пришли освободить меня?

Я бы рассмеялся, если бы не ярость, начинающая циркулировать по моим венам всякий раз, когда я приближался к этой женщине.

– Вы пытались убить королеву и множество людей, – чеканю я. – Вас приговорили к заключению в Аелуре, и никто и ничто не сможет освободить.

Ее лицо искажается болезненная гримаса, словно Виграсс собирается заплакать, она шагает ко мне, но натыкается на схему. Та мягкой пружиной толкает ее назад, и женщина чуть не падает на пол.

– Я не делала этого, Райнхарт, – сбивчиво объясняет она. – Не делала ничего того, в чем меня обвиняют.

– Доказательства и показания твоих сообщников говорят об обратном.

– Они лгут!

– Или лжешь ты!

Я оказываюсь возле линии раньше, чем успеваю это осознать.

– Ты со своей алчностью и жаждой власти чуть не убила женщину, которую я люблю!

Слова, или, вернее будет сказать, эмоции, вырываются из меня прежде, чем я успеваю их обдумать, понять, уложить в своем разуме и в сердце. Я, всегда считавший, что любовь – это выдумка поэтов, что есть только привязанность, верность, преданность, осознаю, что у моих чувств к Алисии нет рамок. Все мои мысли о ней: защищать ее ото всего мира, заботиться о ней, целовать, ревновать до безумия и желать взаимности. Хотеть всей душой.

От этого признания – не Виграсс, в первую очередь, себе – ощущение, что в меня бросили оглушающей схемой, а сверху добавили парализующей. Потому что я замираю, застываю напротив матери и, возможно, поэтому позволяю ей говорить.

– Я бы никогда этого не сделала, Райн. Никогда бы не причинила вреда этой милой девочке, и тем более не сделала бы ничего, что может навредить тебе. Я была не лучшей матерью…

– Ты вообще не была ею.

– Ты прав, – кивает она. – Но на то есть причины. Твой отец не позволял нам видеться. А я очень боялась, что она отыграется на тебе. Что заставит страдать тебя.

– Она?

– Жанна, – выдыхает женщина, и заставляет меня нахмуриться.