Истинная поневоле Эльденберт Марина
— Не могу отказать, когда женщина просит, — усмехается он, и в наушники ударяет гул, похожий на рычание толпы, собравшейся на стадионе во время футбольного матча или концерта суперзвезды.
На этом сходство заканчивается, потому что это не стадион. Мне приходится развернуть окно на весь экран, чтобы рассмотреть происходящее с девяти разных ракурсов. Девять камер устремлены на без преувеличения огромный ринг, похожий на поляну. С одной стороны песок, кое-где островки вытоптанной травы, высохшие бревна и камни: крупные и поменьше. Все это утоплено внизу, чтобы зрителям было все хорошо видно, а зрителей здесь много. Мужчин, женщин, людей и вервольфов. Казалось, каждое место резко уходящих вверх рядов занято. Возбужденными, взбудораженными, предвкушающими яркое зрелище зрителями.
Не знаю, чего я ждала, но явно не того, что их будет так много. Так много желающих посмотреть на бой Доминика и Хантера. Или это норма для волчьего ринга?
— Первый ряд, — вклинивается в этот шум Кампала. — Хотя вернее будет сказать, ВИП-место.
— Ты всегда смотришь бои через экран? — догадываюсь я.
— Это удобно, так я могу видеть всё и всех.
— А тебя не видит никто.
Он не отвечает, но все и так понятно: скрывает лицо, скрывает голос, скрывает истинную личность. Кто же он такой?
Мой взгляд скользит от одной камеры к другой и цепляется за вервольфа возле дверей, больше похожих на ворота. Мэверик Халли. Тот самый, что приходил ко мне в магазин с требованием долга. Судя по выражению лица, он не разделяет бушующего вокруг восторга, но рассмотреть его как следует я не успеваю.
Кто-то ударяет в гонг, и волчий ринг резко погружается во тьму. Публика мгновенно затихает, а свет выхватывает высокого рыжеволосого мужчину в смокинге на площадке.
— Доброй ночи, леди и джентльмены! — приветствует он, и его усиленный микрофоном голос наверняка слышно всем. — Добро пожаловать на Волчий ринг. Впрочем, вы уже знаете, куда пришли, потому что в наш закрытый и эксклюзивный клуб просто так не попасть. Нужно особое приглашение. И сегодня вы его получили!
Публика рукоплещет и свистит, а некоторые даже подвывают, изображая волков.
— Рад видеть наших постоянных гостей и тех, кто с нами впервые. Сегодня вас ждет неожиданное уникальное шоу. Сильный молодой альфа выступит против нашего с вами любимчика — непобедимого Сына имани.
Непобедимого?!
Ведущий треплется, распаляя публику, а я сижу как на иголках, пытаясь в темноте ринга рассмотреть, что же там происходит. И только случайно краем уха улавливаю:
— Наши бойцы сражаются до тех пор, пока один из них не сможет подняться. Что же касается правил — их как всегда нет! Надеюсь, вы успели сделать ставки, потому что мы н-а-ч-и-н-а-е-м!
Трибуны просто взрываются ревом, над рингом-поляной ярко вспыхивает свет, и я вижу, как через одну дверь выходит Доминик. Он выглядит так же, как и несколько минут назад, сосредоточенным и решительным.
Я долго всматриваюсь в его лицо и поэтому чуть не пропускаю появление Хантера с противоположной стороны. Историк выходит красиво и гораздо более эффектно: на нем лишь джинсы и, собственно, всё. Его публика встречает довольным ревом, а он вскидывает руки вверх, приветствуя всех.
Позер!
Как я вообще могла им интересоваться?
Противники встречаются в центре ринга, на большом плоском камне, и становятся друг напротив друг. Одна камера показывает крупным планом Доминика, другая — Хантера, на губах которого играет усмешка, и меня прошибает холодный пот, но я медленно повторяю про себя, что верю в своего мужчину. Мой волк, мой альфа сейчас победит, затем разделается с Кампалой, а со всем остальным мы разберемся вместе.
— Да начнется волчий бой! — ревет ведущий, и с моих губ срывается хриплый выдох.
Бойцы в доли секунды перекидываются в волков.
Сказать, что это неожиданно, — значит ничего не сказать. Я наивно полагала, что они будут сражаться в человеческом обличье. Ключевое слово «наивно».
Костюм Доминика в мгновение ока расходится по швам, и знакомый снежный волк опускается на все четыре тяжелые лапы. Хантер немного отстает, но я не могу сказать, потому что он слабее или потому что пафосный и работает на публику. Его тело покрывается серебристо-серой шерстью, лицо вытягивается, превращаясь в звериную морду. Когда он окончательно трансформируется в волка, то через любую из открытых мне камер заметно, что сын имани крупнее и массивнее Доминика раза в полтора, а его взгляд светится жутковатым синим сиянием. Ко всему прочему, Хантер задирает голову кверху и издает вой, больше похожий на боевой клич.
Публике это нравится — толпа затихает, предвкушая зрелище. Волки обходят друг друга по кругу, рассматривая и оценивая противника. Смотрят глаза в глаза, и я ловлю взгляд Доминика, когда одна из камер получается направленной в его морду. Хочется крикнуть: «Зачем тебе это? У тебя же есть пара, ребенок», пусть даже он меня не услышит. Поэтому я не кричу. Поэтому, а еще потому, что крик застывает в горле.
Белый волк нападает первым: бросок — и он с силой врезается в Хантера. Удар мощный, поэтому они оба соскальзывают с камня и катятся по песку, где уже серебристый монстр изворачивается и полосует лапами по боку Доминика. Но тот будто не замечает этого, прыгает сверху и ударяет так, что голова Хантера откидывается назад. Вздохнуть с облегчением я не успеваю: лапа белого попадает под пасть серого волка.
Все происходит быстро. Настолько быстро, что просто невозможно уследить за ударами, укусами, подсечками.
Это не постановка. Не драматическое шоу, хотя ведущий подогревает публику своими комментариями.
Это бойня.
Толпа ликует, когда на песок проливается первая кровь — кровь моего волка. Я чувствую ее запах, привкус на языке и одновременно с тем болезненное жжение со стороны внутренней части щеки.
В отличие от моей, рана Доминика мгновенно затягивается, и бой продолжается.
— Как тебе зрелище? — «оживает» в наушниках Кампала.
— Отвратительное.
Настолько отвратительное, что мне хочется закрыть глаза и уши или захлопнуть крышку ноутбука, но тогда я не узнаю, чем все это кончится. Поэтому выбираю смотреть и слушать.
Хантер действительно сильный и быстрый, иногда я даже не успеваю воспринимать скорость, с которой движутся волки. Интересно, что бы старейшины сказали насчет полукровки, если бы увидели его сейчас? Подозреваю, что ничего. Им выгодно закрывать глаза на то, что им невыгодно.
Следующий удар Доминика, кажется, ломает переднюю лапу Хантера, потому что она изгибается под каким-то совсем неестественным углом. Но Бичэм отпрыгивает в сторону, на траву, и встречает нападение противника уже со сращенной конечностью.
Две секунды на регенерацию кости?! Две секунды!
— Знаешь, почему волчьи бои так популярны? — интересуется Кампала.
— Потому что это грязно? — предполагаю я.
— Нет. Потому что они могут длиться долго. Очень долго. Пока от усталости не замедлится скорость регенерации и они не превратятся в обычных зверей.
Я сглатываю и уже не уверена, что могу все это выдержать. Это всегда так? Это норма для волчьих боев или для вервольфов в принципе? Чего еще я не знаю об их мире и хочу ли знать? Знаю только, что этот бой для меня превращается в бесконечный.
Я вздрагиваю, когда от мощного удара белый волк отлетает в сторону и ударяется о валун. Не слышу, но чувствую хруст его костей на каком-то уровне, как если бы меня саму швырнули через половину ринга. Только будь на месте Доминика я, то там бы и осталась лежать, а он поднимается, правда, трясет головой и уже тяжело опирается на лапы. Хантер же напоминает не знающую усталости машину для убийства.
— И это все? — продолжает комментировать ведущий. — Вот она, старая школа против новой. А когда-то молодой альфа тоже был нашим чемпионом!
— Что это значит? — хриплю я.
— Экрот тебе не рассказывал? — усмехается Кампала. — Я думал, между вами нет секретов?
Задуматься не успеваю. Доминик снова летит на камни, Хантер нависает над ним, а я зажимаю рот ладонью, чтобы не заорать. Потому что острые зубы вот-вот сомкнутся на шее моего волка.
Клац.
Зубы Хантера хватают воздух: Доминик в последнюю минуту извивается и ныряет под брюхо серому.
— Хитер, — не то с досадой, не то с восхищением говорит Кампала.
Вой Хантера полон боли и ярости, а белоснежный волк атакует и атакует без передышки. Удар за ударом. Пока Хантер не приходит в себя, и вот они снова катаются по песку, земле, траве. Разобраться в этом клубке уже просто невозможно.
Поэтому, когда Доминик оказывается сверху, прицеливаясь к шее хрипящего Хантера, я вскрикиваю:
— Он победил!
— Пока нет! — рычит Кампала.
Словно в подтверждение его слов, вспыхивает яркий свет, и через двери в зал устремляются отряды людей в форме и с пистолетами. Возникает паника, зрители вскакивают со своих мест, никто уже не смотрит на ринг. Одна из камер выхватывает женщину в первых рядах, и я ее узнаю.
Сержант Лабрю?!
Именно сержант первой добирается до ведущего и микрофона, чтобы прекратить общее «веселье», объявив:
— Полиция Крайтона! Все арестованы!
ГЛАВА 11
Камеры снова отключились, а я отвлеклась на Лабрю и не успела выхватить взглядом Доминика и Хантера. Отключились не только камеры, но и сам Кампала, полностью отрезав меня от происходящего на волчьем ринге и от возможности поинтересоваться: «Какого беса?» Ведь совершенно ясно, что полиция появилась не просто так.
Он это спланировал!
Могу поклясться чем угодно, он обо всем знал. И сейчас там всех арестуют. Доминика арестуют!
Нужно рассказать обо всем Оуэну!
Я вскакиваю на ноги так резко, что ноутбук летит на пол, и тут же падаю обратно, потому что низ живота сводит судорогой. Хорошо знакомой судорогой, скручивающей всю меня в тугой узел боли. Телефон выскальзывает из ледяных пальцев, и все, что я могу, — свернуться в клубок, обхватить себя руками и дышать, как меня учили на курсах медитации.
Дышать, дышать, правильно дышать.
Правильно получается через раз, потому что мое тело будто выжимают, пропуская через центрифугу боли. Поэтому я то сжимаю зубы, то хватаю ртом воздух.
В голове маяком горит: «Я должна помочь Доминику». Но как ему помочь, если он там, а я здесь и даже сама себе помочь не могу.
Нет, не те мысли!
Нужно успокоиться. Успокоиться ради ребенка.
Новая судорога такая сильная, что терпеть больше нет сил, и я кричу. Кричу во все горло. Если бы еще от этого становилось легче? Но легче только до следующего витка приступа.
— Шарлин? Шарлин!
Мужские руки на моих плечах сначала приносят радость и надежду, но тут же губят ее в зародыше: это не Доминик, а Оуэн.
Это всего лишь Оуэн, и мне хочется заплакать.
— Милтон, приезжай немедленно!
— Мне нужен Доминик, — хриплю я.
Когда он обнимает меня, все проходит, как бы странно это ни звучало. Эта какая-то волчья особенность.
Но его рядом нет, и поэтому я чувствую, на каком-то инстинктивном уровне чувствую, что мой малыш готов меня покинуть. От этого чувства уже хочется не плакать, а выть.
Маленький. Маленькая. Кем бы ты ни был, держись! Мама со всем справится, папа тоже. Только не покидай меня, пожалуйста, не покидай нас.
Я повторяю и повторяю это в своих мыслях столько раз, что попросту сбиваюсь со счета. До самого приезда доктора, который тут же вкалывает мне кучу каких-то препаратов и подключает к каким-то аппаратам.
Боль прекращается через минуту-две, но чувства облегчения не наступает. Какое облегчение после всего, что я увидела? Даже когда мои глаза начинают слипаться, я стараюсь разлепить их, на случай того, чтобы рассмотреть своего волка, входящего в дверь спальни.
Но рассматривать некого.
— Мне нужен Доминик, — повторяю я, с трудом выталкивая из себя слова. — Это не каприз. Он лекарство.
— Я понимаю. — Доктор сжимает мою ладонь. Это лучше всяких датчиков, но помогает относительно.
— Где альфа Экрот? — слышу сквозь дремоту голос Милтона.
— Он не может приехать.
— Он должен.
— Я знаю. Но он не может.
Потому что он в тюрьме.
Это моя последняя мысль, перед тем как провалиться в сон.
Точнее, в тот же самый, преследующий меня кошмар, в котором я вижу, как горит машина Дэнвера. Он шевелится, окровавленными волчьими лапами тянется ко мне сквозь разбитое лобовое стекло. И я срываюсь с места, бегу к нему, чтобы помочь, чтобы вытащить его оттуда, пока огонь не добрался до бензобака.
Дергаю на себя дверцу, но ее заклинило. Когда же хватаю за лапу в попытке вытащить мужа, вскрикиваю от боли — длинные когти полосуют предплечья, вонзаются в кожу. По лицу Дэнвера, все еще человеческому лицу, течет кровь, глаза горят яростным желтым огнем.
— Мы пара, Чар, — зло выплевывает он, — поэтому ты сдохнешь вместе со мной!
Дэн рывком втаскивает меня в авто, будто я ничего не вешу, и мир взрывается светом и болью. Я кричу. Кричу и рвусь наружу.
К неуклюжему белому волчонку, что скулит на шоссе. Даже сквозь огонь, разбитые стекла и собственную боль я вижу его и понимаю, что это мой малыш. Он плачет, пытается подойти ближе к языкам пламени, но всякий раз пугается и отступает. Он напуган, и во мне просыпается столько первобытной ярости, что я бросаюсь на Дэна, зубами вгрызаюсь в его горло, когтями раздираю его тело и, высвободившись, не замечая его криков, выпрыгиваю через окно.
Закрываю волчонка собой, когда машина взрывается снова. Боль тоже взрывает мое тело изнутри. Волчонок подползает ко мне, лижет мое лицо, падает рядом и тычет носом в бок. Мне хочется сказать, что все будет хорошо, но я не могу произнести ни слова. Тогда волчонок начинает рассеиваться, звездами растворяться в нереальной реальности сна, и я кричу:
— Нет!
Кричу, но с губ срывается полный отчаяния вой.
Остановите это! Кто-нибудь!
Доминик!
Стоит мне подумать, как мы с волчонком оказываемся в заснеженном лесу, и на поляне появляется огромный белый волк. Боль разом прекращается. Весь этот кошмар прекращается. Волк подходит к нам, и волчонок сильнее жмется ко мне. Но я подталкиваю его носом к отцу, сама поднимаюсь на трясущихся лапах, обессиленная, практически ползу к Доминику.
Стоит нам соприкоснуться горячими носами, меня охватывает знакомым чувством защищенности, спокойствием и теплом.
Я просыпаюсь в объятиях Доминика и чувствую, что щеки мокрые от слез. Он слегка отстраняется, но только для того, чтобы заглянуть мне в лицо и стереть слезы.
— Ты пришел! — выдыхаю я.
— У тебя были сомнения?
— Нет. — Я утыкаюсь носом в его плечо — нормальным носом, кстати, — и вспоминаю о кошмаре. — Я была волчицей. Во сне.
Он замирает, но только на мгновение, потом продолжает меня гладить, не только по щекам: по голове, по плечам, по спине. Сейчас в его жестах нет сексуального подтекста, только забота.
— Я видела нашего ребенка. Он такой хорошенький в образе волчонка.
— Он?
— Он, — киваю я. — Ты выиграл, это мальчик.
— Это наша общая победа.
— Согласна.
Я ничуть не жалею, потому что уже люблю этого волчонка.
— С ним все в порядке? — спрашивает вервольф, и я улавливаю его напряжение.
— Да, — подтверждаю я. — Да, он по-прежнему с нами. Но больше не оставляй меня так надолго. И больше никаких волчьих боев!
Только сейчас до меня доходит, что Доминик непривычно пахнет. Что в запах пота вплетается еще один — аромат крови, запекшейся на его коже.
Я слишком откровенно принюхиваюсь, поэтому он замечает:
— Все нормально. Я спешил к тебе, поэтому не стал принимать душ.
И я ему благодарна за спешку.
— Почему… — Мне хочется спросить, как так произошло, что он здесь, а не в тюрьме, но я не должна знать про арест. Я еще не поняла, хочу ли я признаваться Доминику в том, что все подсмотрела. По правде говоря, я не хочу новых ссор, особенно сейчас, когда нам так хорошо. Поэтому осекаюсь и задаю другой вопрос: — Почему ты так долго не шел?
По лицу Доминика видно, что он не желает отвечать, но после минуты колебаний все-таки отвечает:
— Я могу рассказать позже? Ночью у тебя был приступ.
Уже утро? За окном так темно и валит снег, что сложно понять, сколько сейчас времени.
— Лучше сейчас. Пока ты рядом.
— Хорошо, — соглашается он. — Тем более что ты все равно узнаешь из новостных лент или еще как-то.
Видно, что ему это не нравится, и будь его воля, Доминик отрезал бы меня от всех новостей.
— Я сразился с Бичэмом и выиграл, но копы устроили облаву и всех арестовали. Я провел несколько часов в полицейском участке, пока мой адвокат во всем разбирался и вносил залог. Чуть с ума не сошел, потому что все время слышал, как ты меня зовешь.
Мои глаза расширяются.
— Но как?!
— Я не знаю. Это необъяснимо, но я знал, что нужен тебе. В какой-то момент я думал, что разнесу участок, если они немедленно меня не отпустят.
Обнимаю его, прижимаюсь теснее.
— Они тебя отпустили, а значит, все хорошо. Ведь так?
— Мне выдвинули обвинение в смерти Дэнвера.
Что?!
— При чем здесь Дэн? — интересуюсь хрипло. — Это же смешно!
У меня вырывается короткий нервный смешок, которым я едва не давлюсь под тяжелым взглядом вервольфа. Голова начинает кружиться, хотя я лежу в постели. Может, дело в этом? Я отстраняюсь и сажусь, опираясь на изголовье. Доминик тоже приподнимается на локте и изучает мое лицо так пристально, что мне становится не по себе.
— По их словам, у меня есть мотив: Дэнвер слишком много задолжал мне и моей стае, к тому же после его смерти я заполучил тебя.
— Но вы не виделись с ним столько времени!
— На самом деле я последний, кто его видел.
Я хмурю брови.
— Постой. Ты же говорил, что не виделся с Дэнвером?
— Я говорил, что давно не давал ему денег.
— И это доказательства убийства? То, что ты виделся с ним и спишь со мной?
— Нет. Они нашли видео, что-то вроде предсмертной записки. На ней он говорит, что опасается за собственную жизнь и что я его преследую.
— Говнюк! — не выдерживаю я. Вот нельзя так про мертвых, но Дэн даже после смерти продолжает портить мне жизнь. Убила бы, будь эта скотина жива! — Зачем тебе его преследовать? Это Кампала его преследовал!
— Они считают, что Кампала и я — одно лицо.
Я подскакиваю на подушках, забывая о том, что совсем недавно мне было совсем нехорошо.
— Это же бред!
— Ты так думаешь? Я вполне мог обманывать тебя, удерживая рядом с собой.
Снова этот испытывающий взгляд, будто сегодня Доминик решил поиграть в откровенность.
— Вначале у меня была такая мысль. Что ты просто издеваешься надо мной, водишь меня за нос. Но теперь я знаю, что это не так.
— Почему?
Это мой второй шанс сознаться, что я подслушала их разговор с Хантером, но я снова не решаюсь. Поэтому отвечаю:
— Ты предпочитаешь идти напролом, а вот Кампала любит делать все чужими руками, чтобы самому не замараться.
Доминик усмехается, и я замечаю, что глубокие морщины залегли вокруг его глаз, настолько он устал. Неожиданно мой волк притягивает меня к себе и целует, коротко, но крепко, словно клеймит собой.
— Я рад, что ты на моей стороне, Шарлин.
— Вообще-то я жду от тебя ребенка, Доминик. На чьей еще стороне я должна быть?
— Кстати, о ребенке. — Он резко роняет меня поперек кровати и зловеще рычит: — Если бы не он, я бы показал тебе, что бывает с волчицами, которые желают подчинить себе альфу.
— Я не волчица!
— Ты была ею.
— Только во сне.
— Для меня это не имеет значения.
— Мы квиты, Доминик Экрот. — Я злюсь, потому что мне не удается высвободиться. — Ты применил ко мне голос альфы, я ответила тебе тем же.
— А еще использовала силу на Майкле.
— Это была тренировка.
— Больше так не делай! В смысле, не тренируйся на членах стаи.
— Хорошо, — обещаю я, — но только если снимешь приказ.
— Нет, Шарлин.
От этого «нет» обидно, как в первый раз. И я еще собиралась ему все рассказать!
— Нет?! Но почему? Ты же сказал, что победил Хантера!
— Победил. Но мы с ним не закончили, нас прервали. Бичэма тоже забрали в участок, но его освободили под залог.
— Не знала, что он настолько богат, чтобы купить освобождение до суда.
— На волчьих боях можно много заработать. Особенно чемпиону.
«Ты это на собственном опыте проверил?» — хочется спросить. Еще больше хочется, чтобы Доминик мне все рассказал, но он молчит.
— Пока Бичэм как-то связан с Кампалой, Шарлин, я не могу тобой рисовать.
— Что ты предлагаешь?
— Просто довериться мне. Я скоро разберусь с Кампалой.
— Разве его не было вчера на Волчьих боях? Вы же должны были там встретиться.
— Я так думал. Очевидно, этот говнюк, как ты сказала, считал иначе. Не сомневаюсь, что полицейский рейд — его идея.
— И что теперь? Тебя ведь не могут посадить за убийство, которого ты не совершал?
— Нет, — успокаивает он меня. — Но и с Кампалой пришло время покончить. Он и Бичэм слишком заигрались в свои игры.
Глаза Доминика яростно вспыхивают, и он становится похожим на того Доминика, которого я знала в прошлом: жесткого и беспощадного.
А я вспоминаю слова Кампалы о том, что он хочет пустить своего напарника в расход.
— Если Хантер с ним заодно, то почему полиция его арестовала?
— О чем ты, Шарлин?
— О том, что Кампала раз за разом сталкивает вас лбами. И ты защищаешь меня не от того.
— Я защищаю тебя ото всего и ого всех.
— Но вы могли бы объединиться.
— Нет, — рычит волк и в мгновение ока вскакивает с кровати.
— Ты хочешь покончить с Кампалой, — напоминаю я, — но даже не знаешь, кто он и где находится.
По виду Доминика заметно, что я попала в точку. В яблочко.
— Это лишь вопрос времени.
Он разворачивается, чтобы уйти, но я со стоном валюсь на подушки.
— Стой. Ты нужен ребенку.
Доминик возвращается на постель так же быстро, как и слетел с нее. Хватает меня в охапку.
— Мы не договорили. Обещай хотя бы подумать над моими словами.
Нужно видеть его лицо. Кажется, это тот случай, что мне повезло с беременностью и отношением вервольфов к беременным, иначе сидеть мне было бы больно. Я просто читаю это во взгляде Доминика.
— С ребенком все в порядке?
— Да.
Он рычит и все-таки уходит. Правда, я успеваю заметить, что он немного прихрамывает на левую ногу, и хмурюсь.
Бой прошел не так, как он планировал? И смирился ли историк с проигрышем?
Читать бесплатно другие книги:
