Сестрины колокола Миттинг Ларс

Прогулка

В конце февраля в Бутангене установилась мягкая погода. Астрид сидела у печки на втором этаже и вязала крохотную кофтюлю, первую из двух. Непривычно ей было сидеть без движения. А детки, один спокойный, другой беспокойный, толкались все чаще и сильнее.

Вдруг Астрид услышала шаги в коридоре ниже этажом, и в ней тут же проснулась невозможная надежда, что это Герхард, – еще не изжитый рефлекс, который скоро будет изжит.

Пришел мужчина. Сначала она различила ритм шагов, потом услышала, как по лестнице поднимается отец. Она выпрямилась и отложила спицы в сторону.

Отец постучался, коротко стукнув разок, и сказал, что к ней посетитель.

Им мог быть только один человек.

Да, внизу, в коридоре, стоял он, с запорошенными снегом плечами. Хозяева молча уставились на него; молодежь разинула рты. Выходит, пришло время бутангенскому пастору выполнить свое обещание и пригласить ее на прогулку, поняла Астрид.

Она завернулась в шаль и зашнуровала башмаки. Они вместе пошли прочь со двора, но, пока впереди не показалось озеро Лёснес, перекинулись лишь парой слов.

А там он спросил ее, когда ожидается разрешение от бремени.

– К концу апреля, – ответила Астрид.

Покосившись на пастора, она сообразила, что он пытается произвести в уме расчеты и понять, в какой же из летних дней его надежды обратились в ничто, и поторопилась исправиться:

– А может, и раньше. Не знаю, точно ли девять месяцев должно пройти, как сказано в Библии.

– В Библии? Я и не знал, что в ней говорится о беременности. Впрочем, я не все знаю, о чем в ней говорится.

– Да всем известно, что это длится девять месяцев. Надо только сосчитать время от благовещения Марии до сочельника.

Они приблизились к новой церкви, и Кай протянул Астрид огромный ключ. Отряхнув снег, они взошли на паперть, и Астрид отперла дверь. Солнечный свет щедро освещал высокие своды и стены, отделанные светлым деревом. Печки были не растоплены, и они оба не стали снимать варежки.

– Странно так, все пахнет новым, – сказала Астрид, озираясь по сторонам.

– Сюда скоро приедет епископ, – сказал Кай, – освятить церковь. Пока что это просто здание. Столяры говорят, им осталось доделать кое-что по мелочам, но они это твердят с Рождества.

Астрид двинулась вперед, к алтарю, но на полпути спохватилась и остановилась. Провела рукой по спинке скамьи, сколоченной из той же светлой сосны, что и пол.

– Аккуратно сделано, – сказала она. – Как ты хотел.

– Ну да, аккуратно.

– Но?..

– Но надо было не такую строить.

– А какую?

– Такую, как нарисовал Герхард. Я видел его рисунок.

Она подошла к окну – из него открывался великолепный вид на озеро Лёснес. Ближе к берегу возвышалась звонница. Ее бревенчатые стены еще сияли белизной; звоннице нужно будет просохнуть с год, прежде чем можно будет ее просмолить. До самого входа в нее снег был расчищен лопатой. Видать, туда принесли что-то тяжелое, оставив глубокие следы.

Швейгорд подошел чуть ближе, остановился и потрогал подоконник, еще не обшитый рейкой. Потом развернулся и направился к строгой, выкрашенной в белое кафедре, и к старинной купели из затертого стеатита; казалось, она тут не к месту. Только новый заалтарный образ играл яркими красками. Над ним висел простой темный крест.

Швейгорд пожал плечами.

– Сожалеть легко, – сказала она. – В новом всегда чего-то не хватает, из-за старого всегда расстраиваешься.

Он неуверенно кивнул. Она посмотрела на него и поняла, что эти слова, такие простые и очевидные для нее, были для него утешением и что он хотел бы слышать такие каждый божий день.

– Знала бы ты, как я сожалею, – сказал Кай Швейгорд. – Он умер из-за меня.

Она сказала, что он слишком строг к себе.

– Ты нас подвел, Кай. Это так. Но и я тебе добавила проблем. И ведь Герхард сам вывалил колокола в воду, а уж они увлекли его за собой.

– И все же… Именно я подтолкнул его к этому.

– Как же это вышло? Объясни, пожалуйста?

Кай Швейгорд не сумел дать ей ответа. Он молчал так долго, что Астрид поняла: он рад, что она пощадила, спросив, не почему он так поступил, а как это вышло. Он откашлялся:

– Не знаю, сколько еще я пробуду здесь пастором. И останусь ли я вообще пастором.

– Да ты серьезно ли? Ты же столько всего успел.

– Как-то все навалилось. Никто не может заставить меня продолжать нести пасторское служение. Что бы я ни делал, какие бы благие намерения ни имел, все оборачивается во зло.

– Ты для нашего села самый лучший пастор. Крут немного, но люди ожидают, что у пастора должен быть характер.

– Возможно, из меня вышел бы неплохой учитель.

– Здесь, в Бутангене?

Он покачал головой:

– Где-нибудь далеко отсюда. Может быть, в Америке. Говорят, в Бруклине есть норвежцы. Много.

Астрид рассказала о письме от Микельсена и о том видении, которое посетило ее у Фрамстадской Бабки.

– Если что, – сказала она, – если случится худшее, ты должен прийти и крестить их у меня в животе.

Он кивнул:

– Тогда мне нужно знать имена.

– Йеганс и Эдгар.

– Хорошо, но почему именно эти?

– Герхард хотел Эдгара. У него вроде был такой знакомый.

Кай Швейгорд не спросил, придумали ли они женские имена. Сказал только:

– А Йеганс – это кто-нибудь из Хекне?

– Нет. Или да. Он уже давно умер. Он попал в нашу семью совсем маленьким с одного хутора в Довре. У его матери не было возможности его растить. Он взял фамилию Хекне и стал умелым зверобоем и охотником. Это у него я научилась разбираться в звериных когтях и шкурах.

Кай Швейгорд повторил имена и пообещал не забыть их.

– Первым родится Йеганс, – произнесла Астрид. – Он лежит внизу, и он очень беспокойный. Эдгар толкается редко, зато сильнее. Я хочу, чтобы ты крестил каждого из них его именем, даже если они срослись и если я отдам Богу душу.

Они смотрели в разные стороны. Помолчав, Астрид сказала, что ей пора возвращаться.

– Еще только одно… – Кай Швейгорд приблизился к ней. – Если бы все сложилось иначе и если бы герр Шёнауэр не утонул в озере, то я мог бы… то я бы хотел…

Она кивком дала ему знак продолжать.

– …то я сложил бы с себя духовный сан и признал отцовство.

Она несколько раз моргнула:

– Но это же неправда.

– Нет. Но и не ложь.

– А так разве можно?

– Можно, когда правды больше, чем неправды.

– Кай, дорогой. Я уже ничего не понимаю. Скажи мне: что же тогда правда?

– А правда то, Астрид, что я… что я… – Он кашлянул, опустив глаза.

– Не можешь решиться выговорить это?

– Нет, не могу, – сказал он, покачав головой. – Но я купил кольцо. Настоящее. Еще в начале лета.

На этот раз уже она не смогла поднять на него глаза. За стенами церкви завывал ветер, налетевший с озера; казалось, это к ним пытается прорваться здравый смысл.

Здравый смысл подсказывал, что вряд ли ей суждено выбирать среди множества поклонников. Что нужно хвататься за предложение, которое сможет гарантировать ее детям достаток. Что нужно вновь вызвать к жизни влюбленность в Кая Швейгорда, молодого пастора, когда-то с двумя чемоданами соскочившего с повозки.

Она хотела спросить, думал ли он о чем-то подобном, когда сделал все возможное, чтобы обвенчать ее с Герхардом. Не подталкивала ли его подспудно мысль, что пастору негоже брать в жены девицу, нагулявшую двоих, но что жениться на вдове он может?

Но он, конечно, достаточно настрадался, и она ничего этого не сказала.

– Кай. Мне скоро родить. Я смогу разобраться в своих чувствах, только когда дети появятся на свет. Не будем торопить события. – Рукой в варежке она провела большим пальцем по бороздкам колечка. – Я вышла замуж за умирающего. Если при родах что-нибудь случится, с мертвой женщиной обвенчаться ты не сможешь. Но кое-что я тебе расскажу про обручальные кольца.

– Что же?

– На безымянном пальце женщины хватит места для двух колец.

Они пошли дальше по проходу между скамьями, но он не подал ей руки, чтобы она могла опереться на нее. Подойдя к паперти, он остановил ее и сказал:

– Я хочу знать, простишь ли ты меня. Сможешь ли ты простить меня?

Сняв варежки, она схватила его руки в свои:

– Ты это заметишь. Это я могу тебе обещать, Кай Швейгорд. Если я тебя прощу, ты не сможешь не заметить этого, правда.

Отзвук старой бронзы

Февраль сменился мартом, и Астрид стало тяжело ходить. Младших детей предупредили, чтобы они не обсуждали ее положение, и если она вступала в разговор, все сразу замолкали. Беспокойство овладевало ею задолго до отхода ко сну, не отпускало в ночные часы и пробуждалось до рассвета. Она тревожилась о том, где же рожать.

О том, что ее ждет после родов.

О своем ответе Каю Швейгорду.

О молве, которая только что не влетала в окно.

Судьба вцепилась в нее мертвой хваткой, словно все давно было предрешено. Астрид не так страшило то, что ее жизнь может закончиться, сколько то, как это происходит: действительно ли все кончается, когда кончается жизнь, или ты попадешь в другое место, откуда будешь наблюдать за тем, как растут твои дети? Как бы ей хотелось, чтобы дед был жив или чтобы кто-нибудь из стариков не был занят по хозяйству, а посидел рядом с ней на постели.

Дом проснулся. Открывались и закрывались двери, приносили дрова и воду. Астрид сидела, прислушиваясь к привычным звукам: шороху мышей в стенах, лаю дворовой собаки. Она дождалась, пока все не позавтракают и не уйдут, а потом подошла к отцу.

– Отвези меня к уездному лекарю, – попросила она.

– К доктору?

– Я хочу понять, что мне делать. Расспросить об одной операции.

Отец, может, и слово-то это слышал чуть не в первый раз. Она рассказала ему про письмо и про немецкого врача, но поняла, что отец по горло сыт немцами и несбыточными надеждами, и не стала донимать его своими страхами, что детей она носит двоих и что они срослись.

Отец кашлянул.

– Я тут собирался в Волебрюа, приглядел там одну лошадь, – сказал он. – И надо бы мне поскорее туда съездить, а то ее продадут другому. Так что завтра утром будь готова, Астрид. До света. Поедем не торопясь, чтобы не навредить тебе. Дорога-то вся в колдобинах. Да ты и сама знаешь.

* * *

– Вот что, госпожа… – Уездный врач склонился над книгой записей.

– Хекне, – сказала Астрид. – Я вдова. Я снова взяла девичью фамилию, когда муж умер.

– И почему же?

– Если детям придется расти без меня, им будет проще с тутошней фамилией. И еще не хочу, чтобы они меня забыли.

Уездный врач не вполне понял, что она имела в виду, но уточнять не стал. Он ограничился общим осмотром и сказал, что, судя по размерам живота, она ожидает крупного мальчика. Никаких щипцов он не упомянул. Астрид продолжала расспросы, и доктор, раскурив трубку, отвечал ей весьма обстоятельно. Но она никак не унималась, и в конце концов он перебил ее, сказав:

– Насколько я понимаю, ваша повитуха не все рассказала. И очень мудро поступила. Мамочкам лучше не знать всего о предстоящих родах. Не все знания в этом деле на пользу. Но мне интересно, она вам рассказала о деструктивных приемах?

Астрид покачала головой.

– И тоже правильно. Но раз уж вы настаиваете, то извольте. С акушеркой вы в надежных руках. Если ребенок не выходит, она приложит все усилия к тому, чтобы вас спасти. Правда, за счет ребенка. Его пришлось бы извлечь. Мертвым. Через родовые пути. По частям. Вот что значит «деструктивные». Подробнее я не буду объяснять. Вы выживете и сможете рожать еще.

Схватившись за голову, Астрид смотрела в пол.

– Такие дети все равно нежизнеспособны, – сказал доктор. – И с чего вы взяли, что их двое? Я ведь сказал: скорее всего, это просто крупный мальчик.

– А в Кристиании, – произнесла она, – вроде есть большая родильная клиника. С докторами.

– Там, как и здесь, роды принимают акушерки. За доктором посылают при необходимости. Но вы-то живете здесь! Надо будет, я приеду. Вы же не собираетесь уехать в Кристианию и дожидаться родов там?

Астрид спросила, что там за болезнь такая ходит. Доктор ответил, что повитуха, видимо, имела в виду родильную горячку, но с ее вспышкой уже справились.

– А что с этой операцией?

– Нет. Нет. Вы не найдете ни единого врача, который согласился бы ее провести. Чтобы мать выразила готовность с радостью пожертвовать жизнью ради того, чтобы детки родились здоровыми. Я подозреваю, вы именно этого хотите? Нет. Мне даже сама мысль о таких операциях претит. Пресловутого кесаря якобы вырезали из утробы матери, но это не так. Известно, что его мать не умерла, она дожила до старости. Если бы ее разрезали, она бы не выжила.

– А почему тогда это называется кесаревым сечением?

– Потому что слово «кесарь» похоже на слово «рассекать». На латыни.

Астрид встала, собираясь уйти.

– Все будет в порядке, – сказал доктор. – Случись что, выбор за вас сделает акушерка или я. Мы спасем вас и от смерти, и от сомнений.

– Но не от горя.

– Нет. Горе мы не излечиваем, но и не мешаем горевать.

Вечером Астрид с отцом молча отправились домой. Лошадь была продана накануне вечером, и они стояли на мартовском ветру возле Фовангской церкви несолоно хлебавши. Она взглянула на озеро Лауген, на текущие из него на юг воды реки, в сторону Кристиании, и они тронулись в путь, форсировать горки по дороге в Бутанген.

* * *

Вечером Астрид достала «Майеровский словарь» и спросила себя, как поступил бы Герхард. Не тот Герхард, который красиво рисовал и ловил рыбу на мушек. А тот, который ради нее рисковал жизнью.

На пол с шелестом слетел тонкий бумажный лист. Квитанция за оплату ночевки в частном пансионе сестер Шеэн в Кристиании. Почерк женский, красивый и разборчивый. Не так уж и дорого. Она прикинула, как эта цена соотносится с деньгами, оставленными ей Герхардом, и со стоимостью родов в Кристиании по расчетам уездного врача. Выйдя за дверь, постояла на пороге, всматриваясь в темноту. Сквозь непроглядную темь едва пробивался мерцающий отсвет из окон на одном из соседских хуторов. Озеро Лёснес, горные склоны вокруг, леса и кладбище окутала ночь.

На следующее утро Астрид повязала голову платком, спустилась к пристани и вышла на лед. Еще не все озеро схватилось льдом, и, подойдя к кромке, Астрид то и дело слышала плеск воды из-под густого морозного тумана.

Астрид вышла на противоположный берег. Следы саней, оставленные перевозчиками старой церкви, теперь почти полностью скрылись под снегом, кое-где виднелись только углубления от полозьев. С тех пор ничего тяжелого тут не возили, и она по глубокому снегу побрела к тому месту, где Герхард вывалил в воду церковные колокола.

Он рассказал ей, где они покоятся: возле отмели, где он рыбачил в то лето. Он пытался сделать так, чтобы оба колокола затонули у самого края глубоководья: воды там было метра два-три, и колокола можно было бы достать потом. Халфрид покатилась по отмели, а вот Гунхильд опрокинулась набок и ушла на глубину.

Что еще поведали ему Сестрины колокола? Сказали ли, что довольствуются своей судьбой? Столкнулись друг с другом старое и новое, и зазор между ними был столь мал, что Астрид прижало с обеих сторон. Может быть, ей придется распрощаться с Бутангеном; а через несколько недель, может быть, распрощаться и с жизнью.

Внезапно налетел порыв мокрого снега, и так же быстро ветер стих.

Она увидела, что поодаль, где уже было глубоко, по воде расходятся круги вокруг крохотного пузырька, какой бывает, когда у поверхности ходит рыба, и ей вспомнилась привычка Герхарда наклонять голову, готовясь забросить удочку.

В воздухе дрожала горестная нота, созвучная с ее собственным отчаянием. Казалось, что вода и приглушает эту ноту и что сама эта нота исходит из воды. Астрид вдруг зашатало, пришлось шагнуть в снег, чтобы удержаться на ногах. Зашевелились, забили ножками в животе дети, но ей показалось, что к этим движениям добавилось нечто новое – жесткий такой толчок, но за ним последовали привычные тычки и пинки. Потом все успокоилось, но очень скоро она опять ощутила мощный, нетерпеливый удар, словно ее близнецы сговорились. Словно было у них три ножки на двоих, а не четыре.

Страх накатывал на нее со всех сторон. Как далекий приглушенный звон, в реальность которого она сначала отказывалась поверить, но который звучал снова и снова, пока ей не пришлось признать, что да, звенит, и каждый удар все сильнее и ближе, как отзвук старой бронзы, как гул весеннего ледохода, как дробный перестук мелких камушков перед обвалом. Страх наступал и давал о себе знать все настойчивее, и она знала, что ей от него до родов не избавиться, что с этой минуты страх отравит все, пропитает воздух, которым она дышит, еду и воду; запах крови и образ креста.

Дом поникших голов

Она-то думала, что увидит величественное здание из камня, где царит наука и яркий свет. Но как только она вошла в Родовспомогательное заведение Кристиании, закрыла за собой дверь и оказалась в полутемном, пропахшем сыростью холле, где старшая акушерка велела ей подождать, она со всей ясностью осознала: это не дом радости.

Это дом поникших голов, маеты и страданий.

Дом, случившееся в котором позже упоминать будет нельзя. Дом, где в жизни женщин происходят судьбоносные события и где им внушают, что следует помнить свое место в царстве животных.

Сев на табурет у входной двери, Астрид ждала так долго, что проголодалась, а когда спросила у дамы в белом халате, скоро ли придет старшая акушерка, та удивленно ответствовала, что она и есть старшая акушерка и что ей никто не передавал, что ее ждут. Астрид провели в тесную комнатку с серыми стенами и попросили подождать. Она осталась одна, и из-за не до конца закрытой двери смогла услышать слова: «Ну, пусть она ее опрашивает». Новая женщина была длинная и носатая и тоже в белом халате. Она удивилась, услышав, откуда приехала Астрид, а когда Астрид сказала, что она вдова и даже может предъявить свидетельство о браке, восприняла это с недоверием. Женщина заносила все сведения в журнал. Она спросила, знает ли Астрид, в какой день произошло зачатие, и уверена ли она в том, кто является отцом ребенка.

– Четко говори, а то я ничего не понимаю, – перебила она Астрид, едва та раскрыла рот.

Астрид сдержала готовый сорваться с губ резкий ответ и постаралась говорить по-городскому. Наконец женщина распорядилась:

– Ну, давай письмо.

Астрид сказала, что не понимает.

– Письмо! – повторила дама, протягивая руку. – Все приходят с письмом.

– От кого письмо? – спросила Астрид.

– От службы призрения бедных, – отвечала дама, продолжая сидеть с протянутой рукой. – Если собираетесь бесплатно получить у нас помощь, требуется письмо.

– У меня свои деньги есть, – сказала Астрид.

Дама смерила ее взглядом с ног до головы и уперла руки в бока:

– На сифилис проверялась?

– Вы чего такое спрашиваете?

– Раз ты сюда пришла и у тебя есть деньги.

– Нет у меня ни письма, ни сифилиса, – сказала Астрид. – Но мне нужно попасть к доктору.

– Ах вот как, к доктору?

Дама втянула в себя воздух и выдохнула через нос. Затем поднялась и ушла, что-то бормоча.

Время шло.

Никто не предложил Астрид уйти, никто не предложил остаться. Она встала. Болела спина. Астрид походила по комнате и увидела сбоку на столе книгу. Там была глава «Многоплодная беременность», в которой значилось: чем ниже уровень развития животного, тем оно плодовитее, а чем оно меньше размерами, тем короче беременность и тем ниже жизнестойкость плодов.

К тому времени, когда из коридора послышались шаги, Астрид успела прочитать довольно много. Пришла старшая акушерка.

– Понять не могу, чего ты сюда заявилась ни с того ни с сего, – сказала она. – Это заведение предназначено для жительниц Кристиании, и рожать здесь стоит денег. К тому же приходить сюда нужно, когда подойдет срок. Чего ты дома-то не стала рожать?

– Потому что я слышала про одну операцию. Если роды сложные.

– А с чего ты взяла, что у тебя они будут сложными?

– Потому что деток двое, – сказала Астрид.

– Никто не может знать, двое их или нет, – мягко отозвалась акушерка. – Никто. Вероятно, это просто крупный мальчик. Теперь получается, зря ты приехала в Кристианию. Два дня небось ехала?

– Три. Но когда дело о спасении детей, это не долго.

– Но ты же совершенно здорова, насколько я вижу!

– Есть один доктор, – сказала Астрид. – Из Германии. Господин Зенгер.

Они стояли и смотрели друг на друга.

– Так ты слышала про господина Зенгера?

– Он знает про меня и про то, что я должна родить. А я знаю, что его жена норвежка и что этой весной он собирался принимать в Центральной больнице.

* * *

Похоже, тут не понимали, что с Астрид делать дальше. Еще одна акушерка отвела ее в смотровую и обследовала. Нечего даже и думать о том, чтобы послать кого-нибудь разыскивать доктора Зенгера. Врачи принимают в той больнице, к которой приписаны, и за ними не посылают, пока «не будут испробованы все обычные методы». Астрид спросили, когда она почувствовала первые предвестники, и снова о том, когда был зачат ребенок. Потом переглянулись.

– Еще три недели, – сказала Астрид.

– И где ты собираешься провести это время?

– В пансионе. Я сама заплачу.

Воцарилась тишина. Небось они и раньше такое видали, подумала Астрид. Если уж беременная что решит, то переубедить ее трудно.

– Здесь тебе придется лежать в одной палате с другими женщинами. У нас есть отдельные и двухместные палаты, но их мало, и стоят они значительно дороже.

Она задумалась о запахах. О стонах. О хождении туда-сюда, когда другие будут пытаться справиться с болью в спине.

– Ты деревенская, с гор? – спросила акушерка.

Астрид кивнула.

– Значит, наверняка работала на хуторе?

Астрид снова кивнула.

– Вот прямо до последнего?

– Дa.

– Ясно. Если ты носишь двоих, роды начнутся задолго до истечения девяти месяцев. Вообще-то я думала предложить тебе отправиться домой, но теперь тебе остается только вернуться в пансионат. Сюда приходи, когда начнется. Читать умеешь?

– Хорошо. Дa, я умею читать.

– Можешь взять у нас книгу, только верни потом.

Астрид поблагодарила ее. Уходя, она увидела, где находится приемная Общества призрения отказных детей. Рядом с входной дверью.

* * *

Во дворе вспотевшие мужики грузили на тачку снег. Они соскребли снег возле стен, взяв в руки метлы, вымели остатки снега на улицу. Там он быстро обретал грязно-серый цвет из-за цокающих вдоль улицы конных дрожек. Проехала грубо сколоченная телега, груженная звякающими бутылками. Ее тянули два рабочих битюга.

Астрид подумала об Эморте с Блистером. Они довезли ее до Лиллехаммера, а там выяснилось, что лед на озере Мьёса подтаял под весенним солнцем, так что дальше нужно было добираться ночью, когда подморозит. По льду озера, под огромной луной, летели с ветерком. Полозья и лед пели в унисон, по гладкому льду – звонко, по насту – скрипуче, где сверху просочилась вода – беззвучно. Ближе к Скрейя лед уже не держал, пришлось выбраться на берег, на ухабистый проселок, но Астрид устала так, что у нее даже бояться сил не осталось, а когда проснулась в санях, оказалось, их уже распрягли. Двое возчиков в шубах угостили ее какао с кусочком шоколада и сказали, что они уже в Эйдсволле. К утреннему поезду они не успели, но, по их словам, до Кристиании дорога хорошая и они могли доставить ее туда раньше и дешевле, чем вечерний поезд.

Пока меняли лошадей, Астрид успела посмотреть на рельсы железной дороги – две темные полоски, уходящие за поворот.

К исходу дня они добрались до конюшни на улице Эвре-Вогнманнсгате, как ее назвал возчик, и когда Астрид сошла с саней, у нее закружилась голова. Мимо мчались пролетки, люди были одеты не так, как в Норвегии, дома, на Астрид никто не обращал внимания; вокруг нее во всех направлениях шумел город, про который она читала в газетах Кая Швейгорда. Где-то в этих каменных домах с толстыми стенами и высокими окнами они и проходят, эти художественные аукционы, лекции об экспедициях в северные моря, балы с апельсинами из Валенсии. К ней прибился какой-то бедно одетый парнишка и помог ей отыскать частный пансион сестер Шеэн. Это оказалось совсем рядом, но, когда они пришли, Астрид догадалась, что провожатый ждет денег, и дала ему один эре. Она записалась как Астрид Хекне и раздумывала, не стоит ли ей упомянуть Герхарда, но пришла к выводу, что в этом городе никому нет дела, умрет постоялица или снова появится у них, держа на руках ребенка.

* * *

На следующий день Астрид снова отправилась в Родовспомогательное заведение, и старшая акушерка рассказала, что там пытались разузнать о докторе Зенгере у его знакомого врача, но пока ответа не получили, а если бы ее случай его заинтересовал, он бы наверняка ответил. Чтобы унять боль в пояснице, Астрид отправилась бродить по улицам, но старалась не уходить далеко от пансиона сестер Шеэн.

На стенах угловых домов продолговатые таблички указывали названия улиц, и ей приходилось идти мимо высоченных зданий, задрав голову. Они походили на самоуверенных расфуфыренных женщин: хочешь знать, что такое красиво, бери пример с нас! Она чувствовала себя как гладкий камешек в реке, на минутку показавшийся из воды. Отойдя немного дальше, Астрид уловила запах соленых волн и гниющих водорослей. Этот запах был ей незнаком, но она сразу поняла, пахнет морем, а где пахнет морем, там должны быть корабли.

Возле пристани в Бьёрвика стоял в ожидании пароход – высоченная громада, черная и сумрачная, единственным украшением которой служила продольная красная полоса. Он тяжело и мощно нависал над вяло плещущей о его борта водой, отдающей прогорклым машинным маслом и жирным чадом. Куда ни кинь взор, повсюду толпы людей, торопящихся по своим делам, и до Астрид им не было никакого дела. Эмигранты. Целые семьи с самодельными сундучками, на которых были написаны их имена: там, где помещалось все их имущество. Когда очередь двигалась, они дружно перетаскивали сундучок на новое место, мелко семеня и цепляясь за рукава друг друга, чтобы не потеряться.

Но у Астрид по-прежнему ломило поясницу и не было сил и желания задумываться об этом. Она повернула назад, а едва успев войти к себе, почувствовала: вот оно.

Сначала с внутренней стороны бедер ее будто обожгло, потом ей стало там холодно, и она вытянула голову, желая за выступающим животом разглядеть, что происходит, и вывернула ступни в щиколотках так, чтобы воды не намочили башмаков. Когда она подошла расплатиться, женщина за стойкой вытаращила на нее глаза, захлопнула журнал регистрации и сказала, что сама сейчас проводит ее, что за эту ночь платить не надо и пусть пришлют за ее багажом. В Родовспомогательном заведении Астрид уложили на койку в приемном покое, и молодая акушерка в отглаженном голубом халатике, представившись фрёкен Эрьявик, сказала, что опросит Астрид снова, поскольку полученные в прошлый раз сведения неполны.

– У тебя есть деньги с собой?

Астрид кивнула.

– Я запру их в сейф. Ты, кажется, хотела в двухместную палату?

– Если в ней еще есть место. Мне бы не хотелось в общий зал.

– А ты знаешь, что это стоит четыре кроны за ночь?

– А цена одинаковая, будет у меня один ребенок или два?

Карандаш фрёкен Эрьявик остановил бег по листу бумаги. Акушерка взглянула на Астрид и сказала, что если родится двойня, то дополнительной платы за второе родоразрешение с нее не возьмут.

– У тебя здесь в городе никого нет?

– Никого.

– А отец ребенка? Его имя известно?

– Он бы хотел, чтобы было известно, если бы дожил до этого дня.

Эрьявик опустила голову. Астрид продолжила:

– Он был архитектор, и мы поженились, но потом он умер. Его фамилия Шёнауэр, но я хочу, чтобы мальчиков крестили под фамилией Хекне.

Акушерка кивнула и записала название города, где родился Герхард.