Сестрины колокола Миттинг Ларс

Пятно на стене амбара

Дрожа от холода на сеновале, Астрид пожалела о дорожном пледе: закутаться бы сейчас в него. Дело уже шло к ночи, а она все не могла успокоиться. Когда она пришла в себя на колокольне, все тело у нее занемело. Так бывает, когда проснешься возле погасшего костра.

Постепенно озноб перестал бить ее; но голова осталась чумная. Астрид вяло побродила по двору, заглянула к Эморту, потрогала его лоб рукой. Брат еще сильнее осунулся, влажная кожа покрылась испариной.

– Я нашла твои ловушки, – сказала Астрид. – Две белки принесла.

– А…

– Тому уж несколько дней. Но ты только теперь пришел в сознание.

– А…

Ей хотелось поделиться с братом новостями, но он был слишком плох, чтобы воспринять ее рассказ. Ночь она провела без сна, а наутро, переделав работу на скотном дворе, присела отдохнуть на воздухе. Пережитое на колокольне оставило болезненный шрам там, где никогда не было ни ранки. Кто-то будто выкликал имя Астрид Хекне и требовал от нее действий. На солнышке под стеной прачечной нежились две кошки, зажмурив глаза. Астрид подошла, взяла одну на руки. На неровном стекле в окнах жилого дома играло солнце. На сухой серой стене амбара, возле того угла, что первым прогревался солнцем по окончании зимы, проступило жирное черное пятно. Клара щедро мазала это место маслом каждый год: старинный обычай, призывавший весну. Раньше Астрид злилась на Клару – та изводила масло в то время, когда сильнее всего ощущается нехватка еды. А в этом году никто стену не смазал и погода стояла необычно холодная.

Мысли Астрид перескакивали с одного на другое. С греха и наказания к влюбленности и раскаянию, от любопытства к трепету, навеянному церковными колоколами: она не понимала, чего они от нее требуют. Повинуясь порыву, Астрид побежала в дом, заскочила в кладовку за маслом и жирно смазала стену амбара.

Потом она стала раздумывать над вопросом, который порождал все новые. Почему дед никогда не рассказывал ей о надписях на колоколах? И почему он никогда не упоминал Вратного змея? Вернувшись в дом, она поднялась наверх. Дверь здесь никогда не запиралась, поскольку никто не смел заходить сюда в отсутствие отца. Астрид вошла и, стараясь не смотреть на розги, сняла с полки плетеную корзинку. В ней она нашла книгу с записями деда.

События десятилетий, запечатленные его рукой. Работа в поте лица, натруженные ладони, больная спина, женские тяготы. 1833-й. 1834-й. Посевное зерно. Отел. Налоги. Лошади. Плуги. 1835-й. 1836-й. Арендаторы. Пожар. Посадка картофеля. Арендная плата. Шифер на крышу. Распашка целины. 1842-й. Аренда участка в Халлфарелиа. Ковкое железо. Зубья для бороны. 1844-й. Сделка с Бергли и Халлумом. Два спесидалера.

Астрид нахмурилась. Сделка. Раньше это слово не встречалось. В других местах везде значилось слово «плата». Так… Значит, в каком же году…

– Ты что тут делаешь?

Астрид захлопнула книгу. Отец, чужой, насупленный, скрыл просвет всего дверного проема.

– Отвечай сейчас же, что ты тут делаешь?

– Я читала книгу дедушкиных записей.

– Что с тобой такое, Астрид?

– Просто захотелось ее почитать.

– Нет, не просто. Ты стояла и сама с собой разговаривала.

– Да?

Она думала, что он велит ей уйти. Но он сел.

– В 1844 году, – сказала Астрид, – он купил что-то у двух человек за два спесидалера.

Отец протянул руку за книгой. Прочитал запись и сказал, что в те времена целых два спесидалера были большими деньгами.

– Странно тогда, почему он не написал за что, – сказала Астрид. – А он ведь вел счета так же тщательно, как ты.

Отец снова посмотрел в книгу. Следующая запись гласила, что в Халлфарелиа поселились два новых арендатора и что там построили овчарню.

– Халлфарелиа… – проговорил отец.

Астрид знала, о чем он думает. Этот участок остался у Хекне среди тех немногих, что они сдавали в аренду. Арендаторам, Адольфу и Ингеборге, семейство Хекне особо не докучало. Так уж повелось, говорил отец. Не хотелось притеснять стариков. Адольф с Ингеборгой вырастили шестерых детей, но все они уехали в Америку. Пока обитатели Хекне во время страды гнули спину, Адольф легко отделывался, поставляя в счет арендной платы мясо и рыбу. Так от этого опытного охотника было больше пользы, чем если бы он до изнеможения размахивал косой. Зимой он ставил силки на куропаток, а ранней осенью ему случалось подстрелить оленя. Вот они пировали-то в Хекне. Но Астрид по глазам отца видела, что сейчас он думает не об Адольфе с Ингеборгой.

– Клара тогда в церкви, – спросил отец, – о чем тебе наболтала?

– Она говорила про Вратного змея.

– Не про Черного змея?

– Нет. А это что такое?

– Ничего больше в голову не приходит, что бы походило на Вратного змея. А дело было с овчарней в Халлфарелиа.

– Расскажи.

– Сначала ты расскажи, зачем тебе это надо.

Астрид сообщила ему все, что можно было, чтобы его не смутить.

Отец посидел, помолчал; произнес свое «гм…», потом, снова заглянув в книгу деда, произнес:

– Мне это рассказали давным-давно. Задолго до того, как хозяйство перешло к Адольфу и его женке. Гостил у нас один старик из Миккельслоа. Он сказал кое-что, привлекшее мое внимание. Вернее, я на это обратил внимание из-за отца. Он так странно засмеялся, когда старик рассказывал.

– Это хохма какая-то была?

– Нет, он рассказывал про овец. Я малой еще был, лет восемь-десять. В тот год все овцы в селе болели. Копыта у них гнили, кожа на морде шла белыми пятнами. И так на всех хуторах, много тогда овец полегло. А вот в Халлфарелиа овцы остались здоровы. Все до одной.

– Ну, это же так далеко, – сказала Астрид. – Не заразились, наверное.

Отец покачал головой:

– Я помню, за столом сидим и все как раз говорят, какая, мол, болезнь коварная. А этот старик эдак усмехнулся и говорит: «В Халлфарелиа овцы не болеют, за ними там Черный змей присматривает». А больше я этого выражения никогда не слыхивал.

Рыбалка без наживки

Управившись на следующий день на скотном дворе, все принялись за работу на верхнем участке. Астрид перекладывала скопившуюся за зиму печную золу из бочки в ведра и показывала младшим детям, как посыпать золой оставшийся на земле снег, чтобы он побыстрее растаял. Ей никак не удавалось придумать убедительного предлога, чтобы отпроситься на хутор Халлфарелиа. Но тут небо потемнело, налетела первая в этом году гроза. Это была верная примета того, что пошел березовый сок. Астрид сказала, что идет в березняк возле Халлфарелиа посмотреть, можно ли уже снимать бересту для плетения лукошек. Но сначала следовало сходить за котомкой и наточить нож. Возясь в кузнице с оселком и сталькой, она услышала, как за спиной отворилась дверь.

– Астрид?

В дверях стоял Эморт, бледный и исхудавший. Отступив было на пару шагов, она приблизилась к нему и дотронулась ладонью до его груди.

– Ты чего такое делаешь?

– Хочу проверить, живой ты или нет.

– Живой, живой, – сказал он, проведя пальцем по наковальне. – Встал вот. Уж и снег почти весь растаял!

Обхватив брата руками, Астрид крепко прижалась к нему и сказала, что страшно рада.

– Это ты маслом стену амбара намазала?

Она кивнула и снова обняла его. Потом он вернулся в дом отдыхать, а она отправилась на хутор Халлфарелиа.

Недалеко от него она вдруг заметила впереди молодого немца. В руке он сжимал что-то длинное, обтянутое коричневой кожей. Она замедлила шаг посмотреть, куда же он пойдет. Немец свернул и пошел вдоль ручья, быстро скрывшись в лесу. Зачем ему туда, подумала она, если тропинка ведет по другой стороне?

Она оглянулась. Никого. Сошла с дороги и последовала в том же направлении по другой стороне безымянного, но довольно широкого ручья – одного из многих, сбегавших с гор и питавших озеро Лёснес. А уж оттуда вода устремлялась вниз, к Фовангу, где впадала в Лауген, а дальше уж текла к морю, и там ее становилось так много, что и не знаешь, куда она девается дальше.

Пережитое на колокольне теперь ощущалось не так остро, но все еще было как часть действительности, нечто среднее между мыслью и видением. В своей жизни она нет-нет да и видела в темноте каких-то существ, особенно на горных выпасах, но списывала это на богатое воображение и посмеивалась над рассказами стариков о хульдрах и нечистой силе. Она знала, что бутангенцы столетие за столетием пытались найти объяснение всему непонятному, иначе возникала пустота, заставлявшая сельчан бояться гор и леса. А поскольку мериться силами с природой они были вынуждены в любую погоду, будь они голодны или страдали головной болью, им мерещилось всякое, а потом они находили этому объяснение: ведь хульдра – это нечто осязаемое, в отличие от чего-то загадочного, что скрывает темнота. Всем сверхъестественным созданиям придумывали имена, и чтобы обращаться к ним почтительно, и чтобы пугать ими других. Тогда жизнь могла продолжаться.

Но в Астрид это странное переживание засело накрепко.

Да, жизнь должна продолжаться, но за ней теперь будто кто-то постоянно следовал.

* * *

Ага, вот и немец – копошится в густых кустах на другой стороне ручья; завидев его, Астрид присела на корточки. С собой у немца была тряпичная сумка, то и дело цеплявшаяся за ветки; высвободив ее, он сбился с пути и стал пробираться в сторону, где, как она знала, его ждал крутой откос.

А что, если он потеряется? В Бутанген пришлют другого человека из города под названием Дрезден? В ее мыслях возник Кай Швейгорд, и она нашла горькую забаву в том, чтобы помучить себя воспоминаниями о несбывшемся.

«Не хочешь ли кофе, дорогой Кай? Я так и думала. Пожалуйста, свежезаваренный. Ты не дочитал еще газету? А, спасибо. Смотри-ка, что пишут:

«По-прежнему никаких следов немецкого художника, пропавшего весной в Гудбрандсдале». Ужас какой, правда? Дa, согласна с тобой! Ох, дело уже к зиме. Трава по утрам вся в инее. А знаешь, я даже рада, что мы остались со старой церковью. Такая она красивая и теплая с этой своей деревянной обшивкой, как в Фованге».

И тут немец ухнул вниз с криком, становившимся все тише по мере падения. Под ним обломился кусок скалы, и Астрид услышала немецкие слова, которые не могли быть ничем, кроме ругательств. Потом тишина. Астрид увидела, как он карабкается назад, ворча себе под нос, встает на одно колено и возится со своей странной поклажей. Потом он заковылял дальше; видимо, ушиб колено. Астрид слышно было, где он идет. То отогнутая веточка, пружиня, возвращалась на место; то шуршали под ногами плоские камни. На склонах эти звуки заглушало журчание ручья, но когда немец выходил на ровное место, ей сразу снова становилось его слышно. Пройдя немного вдоль ручья, он выбрался из кустов и вброд перебрался на другой берег.

* * *

Она всегда думала, что если большой мир придет в Бутанген, то накатит уверенно и неодолимо, нахлынет мощным потоком под яркими развевающимися знаменами и поспешит дальше. А когда пыль уляжется, всем станет ясно: настали новые времена.

Но вот сейчас большой мир сидит на камне в образе ссутулившегося молодого немца.

И он один как перст.

Потный, с промокшими ногами, в забрызганных грязью штанах. Отдохнув немного, он снова двинулся вверх по течению, туда, в сторону Даукульпена, или Дохлого омута.

Назван омут был так не потому, что там нашли свою смерть какие-то горемыки, а потому, что рыбачить там было дохлым делом. Вроде бы омут должен кишеть форелью: вода в нем черная, блестящая, и сам он глубокий. Но рыба там никогда не клевала. Поговаривали, что с этим омутом дело обстоит так же, как с одним омутом на Брейхьонна: форели полным-полно, но на крючок ни одна не попадется. Вероятно, там на дне полно вкуснятины, которая рыбе больше по вкусу, чем червяки. Но что это такое, кто ж его знает.

Пошарив в висевшей на плече сумке, немец достал из нее что-то, и вскоре ветерок донес до Астрид незнакомый аромат. В нем трепетали, перекрывая одна другую, богатые пряные нотки, в которых можно было выявить составные элементы, но которые при этом воспринимались как единое целое. Один ингредиент противно отдавал болотом, другой напоминал запах свежескошенного сена, третий компонент ароматной смеси вызывал мысли о Рождестве, а поверх всего этого витало еще что-то, заставлявшее вспомнить газеты Кая Швейгорда. Нет, не запах чернил или бумаги, но ожидание, жившее в этих запахах.

Пора в Халлфарелиа. Если задержаться здесь еще хоть чуть-чуть, потом опоздаешь домой, к вечерней работе на скотном дворе.

Но перед глазами у Астрид маячил немец. Будто редкого зверя разглядываешь вблизи.

Наверное, трубка у него погасла: он раскурил ее заново, а спичку щелчком отправил в сугроб. Трубка гасла раз за разом. Не дело так разбрасываться спичками, подумала она; дома и помыслить нельзя, чтобы тратить больше одной в сутки. Растопив утром печь на целый день, они потом, если надо было, поджигали там хворостину и несли куда требовалось. Астрид сидела от немца ниже по течению; ветер дул в том же направлении, и против своей воли она начала уже получать удовольствие от ароматов, мешавшихся с выдыхаемым чужаком воздухом. Немец достал продолговатый альбом и карандаш, и Астрид забеспокоилась, что он и тут будет стоять и рисовать несколько часов кряду, как стоял возле церкви. Но ветер, будто заметив ее нетерпение, сменил направление и донес это нетерпение до немца. Тот захлопнул альбом, открыл обтянутую кожей поклажу и вытащил оттуда темно-зеленый футляр. Вскоре в руках у него уже была изящная лакированная удочка с потертой пробковой рукоятью и круглой катушкой, из которой он вытянул толстую светло-желтую леску.

Рыбачить сейчас? Течение в реке слишком быстрое, чтобы форель клевала на червяка, это же все знают, да и видно – по реке несется с гор талая вода, в тени еще лежат груды снега. Да и где он взял червяков, земля-то мерзлая еще?

Какой он странный. Опустился на колени возле самой воды, закатал рукава и принялся переворачивать подводные камни. Неужели думает, что под ними что-то найдется? Подошел к голым кустам, нависшим над ручьем, потряс ветки и быстро собрал что-то, опавшее с них, потом достал маленькую латунную шкатулочку и прицепил к леске небольшой крючок с перышками. Поднялся чуть выше по течению, стал поодаль от омута, и светло-желтая леска пошла летать от удочки, но он не давал ей лечь на воду, а с каждым броском отматывал из катушки все больше блестящей лески. Высоко взлетая, она рисовала на фоне горного склона буквы: сначала поперечное «и», которое вытянулось в поперечное «у», а потом, скакнув вперед, превратилось в новое «у» петелькой кверху, и в конце концов леска выпрямилась и стала плоской линией, кончающейся в воде возле кромки льда.

Вскоре он смотал леску и снова забросил удочку. Получалось у него неуклюже: леска часто неровными кольцами падала под ноги, а он торопился смотать ее, хотя крючок попадал куда надо. Видимо, он хотел, чтобы леска обязательно легла красиво, и вскоре Астрид тоже захватил этот процесс, тем более что она постоянно ощущала привычный весенний голод. Она представила, как в воде бьется форель, как она потом подпрыгивает на берегу, а чуть позже скворчит и корчится на горячей сковороде; розовато-оранжевое мясо легко отделяется от костей, вилка, соль, свежесваренная картошка, масло.

Как долго можно наблюдать за человеком, который ловит рыбу там, где рыбы нет?

Очень даже долго, поняла она.

Он снова забросил удочку, поплавок закачался рядом с круглым камнем – сухим и серым сверху, черным там, где до него доставала вода. Удочка согнулась, леска, поскрипывая, побежала из катушки.

Наживка для форели

Перед ним бурлил ручей, питаемый талой водой; сейчас это была скорее речка. Горы вокруг все еще оставались белыми. Очевидно, там, наверху, снег только-только начал таять. Герхард опустился на колени и провел рукой по футляру удочки.

Сегодня он больше работать не будет. Ни пастор, ни церковь явно не жаждали его присутствия. Оставив рисовальные принадлежности в домике, он взял удочку и побрел вдоль берега ближайшего ручья. Эта удочка, осязаемый атрибут цивилизации, изготовлена в Британской империи из тщательно обработанного бамбука, – ровное и гладкое копье, рассчитанное на использование в дальних краях, в суровых условиях, как эти. Он купил эту удочку во время учебной поездки в Лондон: она красовалась в витрине магазина на Джермин-стрит. Из-за нее Герхард совершенно потерял голову, хотя мастерская, где ее изготовили, открылась совсем недавно и не успела заслужить особой славы. Двое братьев по фамилии Харди сделали эту удочку как опытный образец серии, которую торговец собирался назвать «Смаглер», то есть «Контрабандист», потому что она разбиралась на шесть частей и ее было удобно брать в дорогу. Любуясь удочкой, Герхард унесся мыслями на десять лет вперед. Он уже архитектор, разъезжает повсюду, выполняя щедро оплачиваемые заказы на проектирование величественных зданий: комфортабельные гостиничные номера, компактный багаж, включающий принадлежности для рисования и эту удочку; моменты вдохновения при обдумывании планов на следующий день над плавно мчащими свои воды реками.

Тогда в Лондоне он попросил собрать удочку, покрутил ее в руках, чтобы оценить гибкость, и потом уже позволил продавцу снова разобрать ее и упаковать. Удочка была красиво обернута в кусок темно-зеленой парусины с нашитыми на него кармашками разной ширины для разных частей удилища. Парусина с деталями удочки сворачивалась в компактный рулон, сверху украшенный бросающейся в глаза ярко-красной шелковой эмблемой фирмы братьев Харди, и два шнура, при помощи которых рулон стягивался еще плотнее, чтобы легче вставлять его в обтянутый кожей футляр, защищавший удочку в дальних походах.

Герхард был покорен и купил удочку.

Теперь он достал ее из футляра и удостоверился в том, что она не пострадала, когда он упал, оступившись на кромке берега. Распустив шнуровку, полюбовался открывшимися взгляду кармашками: из крайнего левого выглядывала пробковая рукоять, а вправо, словно слова в строке, шли одна за другой все более тонкие части удилища. Вскоре он уже держал в руках элегантную удочку. Он перевернул несколько камней, желая посмотреть, что за мухи там водятся, но решил начать с самой обычной искусственной мокрой мушки «Гринвелс глори».

Он уже почувствовал себя спокойнее. Сделанные с британским перфекционизмом удочки Харди идеально подходят для использования в подобных диких местах. Имитация живого насекомого – честная игра человека с природой.

Насадив мушку, он раскурил трубку. Как чудесно очутиться в облачке пряного никотинового аромата, ощутить, как латакийский табак слегка щекочет нервы, лаская и успокаивая. Из-за того, что здесь все время приходилось успокаивать нервы, табака у Герхарда осталось совсем немного, да и оставшемуся явно скоро придет конец, поскольку, похоже, и пастор все время на взводе.

Забросив удочку во второй раз, он почувствовал, что за ним наблюдают. Что-то мелькнуло под мохнатой елью; закачалась веточка на дереве, хотя другие ветки не шелохнулись. Шум воды утратил монотонность: ручей зашептал странные слова на исчезнувшем языке.

Герхард отбросил от себя эти мысли.

Похоже, рыба тут водится, но клевать не хочет. Нетерпение нарастало, азарт прогнал удручающие мысли о церкви. Он сменил мушку на веснянку «Квил стоунфлай», потом отважился попробовать комарика «Блэк нат», но рыба все равно не клевала. Решив, что форели больше понравятся донные каменные мушки, Герхард насадил «Виндсвепт фебруари ред» и забросил в воду подальше.

Вокруг ни души. Вода феноменально прозрачная. Можно пересчитать все камушки на дне. Ну и страна!

Неожиданно леска отяжелела и натянулась. Удочка Харди выгнулась крутой дугой; леску сильно дергало. И вот Герхард уже тянет из воды чудесную бурую форель. Не особенно большую, но все равно великолепную. Положив удочку на землю, он опустился на колени и схватил рыбину руками.

И тут он услышал в зарослях можжевельника шелест, приглушаемый шумом воды. Обернувшись, он успел заметить ниже по течению мелькание чего-то красного; кто-то подбирался к нему. Поняв это, он впервые в жизни задрожал. Засвербило в затылке, от лопаток вниз по всему телу волнами накатывали мурашки – страх с примесью благоговения. Когда же ему в конце концов удалось моргнуть, ничего красного он не увидел, но рядом была девушка с кудрявыми волосами, которую он встретил в церкви. В той же темной одежде.

«Она?» – спросил он себя. И тотчас ощутил, что его мысль вернулась к нему эхом, словно она задала себе такой же вопрос. Мысли Герхарда и Астрид полетели навстречу друг другу, и они без слов согласились, что это мгновение будет бесповоротно испорчено, если попытаться объяснить его.

– Сегодня не рисуешь?

Он покачал головой:

– Сегодня я ловлю рыбу.

Она села и кивнула ему, чтобы продолжал. Сделав несколько бросков, он застеснялся ее взгляда и скатал леску.

– А откуда ты датский знаешь? – спросила она.

Он не разобрал ее диалектного выговора и попросил повторить, а еще говорить помедленнее. Потом рассказал, что занимался с преподавателем и что еще у него есть вот это, – и достал небольшую книжицу. На коричневом фоне картонного переплета блестело тисненное золотом название: «Майеровский словарь-компаньон в поездке и дома».

Она спросила, как же это он ловит рыбу без червяков.

Посмотрев на нее, на форель, на удочку, на горы позади нее, он достал латунную коробочку с мушками и задумался, обеспечил ли ему курс датского достаточный вокабуляр, чтобы рассказать про мушку «Виндсвепт фебруари ред». Он полез в словарь, но она уже взяла в руки коробочку с мушками и, очевидно, нашла в ней ответ. Вытащила одну мушку, «Сойерс нимф», и принялась внимательно разглядывать ее.

– Пастор не советовал мне много разговаривать с тобой, – сказал Герхард, усмехнувшись.

Она казалась удивленной.

– И я еще не знаю, как тебя зовут. Как твое имя?

Эту фразу он выучил, занимаясь с преподавателем, но, должно быть, как-то не так ее произнес, поэтому пролистал словарик до страницы «Приветствия и вежливые выражения». Она стояла рядом; он показал ей строчку и еще раз прочитал вслух напечатанное там:

– Как твое имя?

– Астрид Хекне.

Они стояли и смотрели друг на друга. Она взяла словарик и принялась листать его. Потом спросила, разузнал ли Герхард что-нибудь о старой церковной двери.

– Это катастрофа, – ответил он. – Пастор уверен, что ее сожгли. Не знаю, что делать; жду ответа из Дрездена.

Астрид продолжала листать книгу.

– Можешь взять почитать, – сказал он. – Оставишь в моем домике, когда тебе больше будет не нужно.

Дрезденские газовые фонари

Когда Астрид Хекне вернулась домой и открыла «Майеровский словарь-компаньон», она уже знала, что в это мгновение ее жизнь разделилась на «до» и «после». Тяга к путешествиям, жажда попасть на поезд, которую она много лет глушила в себе, теперь проснулись с новой силой. Как одна сестра повсюду носила с собой вторую, так и в Астрид пробудились два противоположных желания, которые никогда не смогли бы пережить одно другое. Потому что чему-чему, а уж этому Бутанген ее научил: чтобы уехать, нужна сильная воля; но она же нужна, чтобы остаться.

Словарь-компаньон широко распахнул перед ней дверь в большой мир. Он содержал список фраз, необходимых в путешествии по Норвегии. Начав читать новый столбец, Астрид очутилась в других краях, в Германии, и смогла познакомиться с этой страной, намеревавшейся спасти норвежскую деревянную церковь от Кая Швейгорда.

В конце книжки размещались рекламные объявления отелей, от Швейцарии до Северной Германии. На самой большой картинке был изображен дрезденский отель «Кайзерхоф» с рядом изящных кованых фонарей перед входом.

Чтобы разобраться в немецком тексте, Астрид приходилось постоянно сверяться со словариком в конце книги.

По ночам набережная Терраса Брюля красиво освещается газовыми фонарями.

Светло, подумала она. Ночью светло.

Светло в домах – можно читать. Светло на улице – можно гулять. Это же прямо как в книге Моисея. Когда тьма рассеялась. Можно выйти из дома при малой луне, при встрече узнавать своих знакомых. Освободиться от лесной темени. Темнота – это заговоры от хульдр и лесных разбойников, многочасовое бдение у очага, бесконечный пересказ все тех же историй со все новыми подробностями. Стоит зимней ночью выйти из дома, и сразу мерещится, что рядом кто-то есть.

На свету страх испаряется. Темные углы не скрывают никаких ужасов. Совсем не та зима, когда только и пробежишь от одного дома до другого.

Астрид развернула и рассмотрела карты Северной Германии, Дании, Норвегии и Швеции; разобралась в том, как сделать заказ в ресторане, узнала, сколько стоит поездка на пароходе и на поезде.

Ею овладела неодолимая тяга отправиться в путь, уехать далеко-далеко, погреться на нездешнем солнце. Потянуло куда более мощно, чем когда она читала газеты Кая Швейгорда.

Тут и там на полях она находила пометки, сделанные рукой Герхарда, красивым и разборчивым почерком. В разделе «Практические советы путешественникам» он пытался составлять предложения по-норвежски: «Я ищу улицу до Гудбрандсдала»; «Где могут все свой обед купить».

Между страниц прятался рисунок, датированный январем. Значит, он в тот день сидел там, в том городе, о котором она мечтала, и представлял Норвегию: остроконечные вершины гор, незнакомые, но красивые деревья с круглой кроной; по широкой заснеженной дороге идут лошади, запряженные в повозки, хотя должны бы тащить сани. А вдалеке виднеется церковь.

Зачитавшись советами путешественникам, Астрид вообразила себя одной из них. Придумала кожаные чемоданы, всякий другой багаж, а Герхарда Шёнауэра отправила в обратный путь. У нее на голове был капор с завязками, и она поднималась на борт парохода («Дайте мне дамскую каюту, я боюсь морской болезни»), потом пересаживалась на конные дрожки и давала указания извозчику («Поезжайте быстрее, где ваш хлыст?»), отваживала мошенников («Вы просите слишком много»), прибывала в шестиэтажные гостиницы и просила номер на первом этаже («Я не желаю ходить по лестницам»), потом требовала перевести ее в другой номер, с клозетом, и не унималась, пока горничная не принесет свежего питья, воды для умывания и не закроет за собой дверь.

И все время Астрид возвращалась к рекламе отеля на Террасе Брюля, с видом на променад. На желтый свет газовых фонарей. Нет, не как мотылек, стремящийся к огню. Она видела, как глубоко проникает свет, не только освещая дома, но и просветляя мысли.

* * *

Захлопнув книгу, она вернулась к действительности и вспомнила, что сидит в одиночестве на пыльном сеновале. Во дворе мать гоняла детей и работников, Освальд звал помочь с чисткой рабочих лошадей, рожденных на хуторе и никогда не бывавших в других местах, и ей безумно захотелось вернуться в другой мир, снова предавшись мечтам. Но она знала, что книгу придется вернуть и что скоро уже, на Рождество, когда уедет немец, наступит пресловутое «после», а «до» превратится в затухающий отзвук этой весны.

Астрид подумала о тех двоих, что звали ее замуж. Амунд весной, Сверре осенью, один из Нордрума, другой из Нижнего Лёснеса, солидных хозяйств. В два разных времени года – двое разных празднично одетых мужчин, две встречи возле церкви, два подобающих предложения в парадной гостиной у них дома. Оба кандидата достойные. Тихоня Амунд – более пригожий, пусть даже одного зуба во рту не хватает. Правда, староват немного, ему скоро тридцать лет. Но и Сверре неплох: пусть грубоватый и плотный, зато веселый и одет наряднее.

В общем-то выходило так на так. Она и сама долго не могла понять, почему отказала им. А отказала потому, что вышло бы все одно. Во двор, в постель, на кухню. Матери и бабушки у обоих живы-здоровы. Придется биться за право по-своему организовать работу на хуторе, но, так или иначе, было бы похоже на то, как все шло до нее. Собрать женщин для выпечки лепешек на зиму. Потом Рождество, Пасха, весенняя страда, сбор урожая, снова Рождество.

Работа на земле Астрид нравилась, не в этом дело. Вытащить ягненка, застрявшего при окоте; укротить заупрямившихся коров; в сенокос – с утра до вечера с граблями, потом целыми днями копать картошку, так что не разогнешься, проснувшись. Но она помнила наказ деда: «Подумай, чем тебя будут вспоминать, Астрид. Рассказ о жизни человека, которого давно нет на свете, не бывает длинным. Меня вот, думаю, совсем забудут. А если вспомнят, так только то, что я старался никому не делать зла. Но где и зачем говорить об этом? Да еще надо найти подходящие слова. Людей помнят за то, что отлито в металле или построено из дерева, выткано, нарисовано или написано. И еще помнят зло и глупость, но не по мелочам, а крупные».

Астрид зашла в свою комнатку и достала рисунок, подаренный Герхардом Шёнауэром. Вот, значит, он приехал и пришел в восторг. Oт церкви, которую Швейгорд хочет разобрать. Рисунок был таким красивым, а она ведь видела, что он был создан за какие-то минуты. А за целый день, за месяц, за всю жизнь чего только немец не сумел бы достичь?

Рисунок был исполнен любви. Любви, которой была назначена цена в немецких деньгах, которые называются «марка» и «пфенниг», о чем она узнала из «Майеровского словаря».

В очередной раз она подивилась тому, как много разных мыслей мелькает в ее голове одновременно. Каждая мысль как торопливый муравей. Превращение, случившееся с ней, пока она стояла возле колоколов; чувство долга, страх наказания. Ей увиделось нечто чрезвычайно важное, и она обдумывала это во всех деталях. Воспоминание о моменте, когда колокольня ответила на ее взгляд. Отсутствие следов на толстом слое пыли. Должно быть, последним туда поднимался старый звонарь, чтобы собрать святой налет. А это значит, что никто, даже Кай Швейгорд и художник из Германии, не представляет, как выглядят Сестрины колокола.

Теперь ей стало ясно, как их спасти.

На следующий день, управившись с работой на скотном дворе, Астрид отпросилась из дому и отправилась на хутор Халлфарелиа.

В вашу честь звонницы не возведут

Кай Швейгорд стоял во дворе усадьбы и невидящим взором смотрел прямо перед собой. Еще бы: у него в приходе причин ликовать и кричать «аллилуйя» нет. Благая весть не вызвала восторга – людям было невдомек, что она явилась результатом нескольких месяцев планирования и переписки. Правду сказать, здесь жили не такие тугодумы, как в Эстердале; о тех говорили, что их лицевые мышцы утратили подвижность, поскольку поколение за поколением их приучали не выказывать ни горя, ни радости. Но хвалить в Гудбрандсдале не умели. Одобрение выражали тем, что меньше жаловались. Швейгорд чувствовал: строительством новой церкви озабочен он один.

Кроме того, что-то подспудно бурлило в селе. В последние дни до него долетали слухи, странные такие слухи, что сюда проник Грех. Позавчера две незамужние молодухи родили младенцев ровнехонько в полночь, и ни одна не пожелала раскрыть имя отца. Кто-то, очевидно разъездной учитель Йиверхауг, высказал предположение, что девушки обрюхачены в грехе, потому что они присутствовали на той службе, когда «новый пастор» зажег в церкви сальные свечи. Раньше свечи для церкви изготавливали из пчелиного воска, поскольку пчелы однополы и потому безгрешны. Но пчелиный воск дорог, и при старом пасторе службы шли почти в полной темноте. Швейгорд же отмел предостережения церковного служки, велев ему раздобыть сальных свечей и зажечь их по всей церкви. Возражения служки Швейгорд парировал тем, что хотя они воняют и чадят, зато дешевы и дают сильный и яркий свет, к тому же их можно использовать как алтарные свечи.

А в благодарность за все – беспочвенный богохульственный вздор. Разумеется, с девушками развлекались два ночных ухажера, а то и обнаглевшие владельцы больших хуторов. Да и вообще, пчелы не однополы, вовсе нет. Пастор знал, что они спариваются высоко в воздухе, при этом половой орган самца отрывается и самец погибает, самка же откладывает яйца, о которых не заботится. Вряд ли это может служить примером здоровой семейной или половой жизни. Вздор надо бы разоблачить, но вся эта история недостойна упоминания с кафедры. Кафедры, которую вскоре разберут.

Ко всему прочему и собственная душевная жизнь Кая практически заглохла. Он снова задумался, как бы умилостивить Астрид Хекне. Поиграл с мыслью распахнуть дверь к Шёнауэру, треснуть кулаком по столу и заявить: «А теперь слушай: церковь вы получите в соответствии с договором, но продавать Сестрины колокола я не был уполномочен. Сожалею, цену мы скинем, как и за портал, а недостающие средства добудем иначе!»

Вот как надо бы поступить – мужественно разрубить гордиев узел одним ударом, заделав брешь в другом деле.

И как не раз уже случалось, стоило ему подумать об Астрид Хекне, как вдруг он увидел, что по дороге в сероватом утреннем свете идет именно она. Кай вынужден был с неохотой признать, что эти совпадения – следствие того, что он думает о ней постоянно.

Шла она с целеустремленным видом, и он ощутил вспышку радости, когда она свернула к пасторской усадьбе, а когда зашла в калитку, у него даже руки задрожали от волнения. Посреди двора разлилась большая лужа; обходя ее, Астрид направилась… И куда же? Вместо того чтобы обогнуть лужу со стороны дома и идти ко входу, она обогнула ее с внешней стороны и пошла к домику, в котором квартировал Шёнауэр. Она что, собирается?.. И откуда она знает, что он живет там?

Постучав, Астрид вошла, и в ту же секунду, как она скрылась из виду, Кай Швейгорд исполнился каким-то гадким и горьким чувством. В нем бушевали возмущение, злость и ревность.

Пробыв у Шёнауэра так недолго, что за такое время никакого дела не сделаешь, Астрид ушла.

Досада постепенно отпустила Швейгорда, но ощущение горечи осталось. Времени, что она пробыла там, было слишком мало для разговора, но слишком много для того, чтобы убедиться: немца нет дома. Астрид пересекла двор, отворила калитку и скрылась из виду. Швейгорд торопливо прошел по коридору на другую сторону дома, откуда открывался вид на дорогу, и увидел, что Астрид стоит у поворота. Она явно высматривала кого-то, но потом, видимо передумав, повернула назад, к пасторской усадьбе.

* * *

На сей раз она вошла так тихо, что горничная Брессум ее не застукала, да и сама она не кипела возмущением и не злилась – держалась мирно.

– Доброе утро, Астрид, – без выражения произнес он.

– Господин Швейгорд.

Сухо кашлянув, он провел рукой по волосам и сказал:

– Астрид, не подумайте, что мне безразлично, как разрешится эта ситуация. После нашего разговора я пытался изыскать возможности изменить условия договора. Исключительно ради вас.

– Правда? Но тогда…

– Слишком поздно. За деятельность церкви здесь несу ответственность я. И за соблюдение контракта. Так что все остается в силе.

– Ну, это еще не известно, – возразила она.

– Как так?

– Ты сказал, он ищет портал. Немец.

Кай Швейгорд выдохнул через нос:

– Как я понял, ты это и раньше знала. – Он повернулся к окну. – О чем вы с ним разговариваете?

– С кем? – спросила Астрид.

– С немцем, разумеется. С архитектором.

– А я думала, что он художник, – сказала Астрид.

– Он занимается и тем и другим, – тускло произнес Швейгорд.

– Ты за мной подглядываешь, что ли? – удивилась она.

– Что-что я делаю?

– Раз ты знаешь, что я его искала.

– Просто я видел, как ты шла через двор усадьбы и постучалась к нему.

– Стоял, значит, и подглядывал?

– Я… Это мой… это церковный двор.

– Я с ним не разговаривала. Просто хотела вернуть книжку, – сказала она, показывая ему «компаньон». – Он мне дал посмотреть. Немецкий словарь.

– Вот как. Он тут, оказывается, словари раздает?

Кай не предложил ей сесть. Во время разговора Астрид беспокойно топталась по комнате, и теперь она оказалась возле стены, под распятием, пытаясь ногтем подцепить сухую кожицу мозоли на ладони.

– Когда мы последний раз виделись, я так поняла, что эти новые колокола для церкви, ну те, маленькие…

– Не такие уж и маленькие. Обыкновенные.

– Но их сюда привезли уже?

– Дa. Я же сказал, их по льду зимой доставили. Стоят в сарае.

– Скажи мне, Кай Швейгорд. А если немец перепутает и заберет с собой не те колокола, тебя это очень огорчит?

– Астрид! – Резко обернувшись, он прошипел: – Не впутывай меня в это! Не желаю ничего знать ни о каких жульничествах!

– Какое же тут жульничество, если мы сделаем, чтобы он по своей воле взял не те колокола.

– Каким это образом? Как ему внушить это желание? И я сильно подозреваю, это твое желание?

– Я его уговорю их перепутать.

– Нет, даже слушать не хочу. Что за афера? Не могу же я лишить их не только портала, но еще и колоколов! Да знаешь ли ты, что Герхард Шёнауэр здесь по поручению королевского дома? За церковь платит королева Саксонии. Такие люди ожидают получить то, за что заплатили.

– Он же не видел церковных колоколов! Я поднималась на колокольню, там весь пол покрыт пылью. Значит, никто не знает, как они выглядят!

– Я бы попросил тебя, Астрид, не вести себя в церкви как у себя дома! К тому же у немца есть ключ, он может подняться и осмотреть колокола в любой момент! Да и вообще, он их и так увидит, когда будут разбирать церковь.

– Не увидит, если их обернуть холстом. А потом поставить рядом с новыми. В сарае, где сеновал. И прикрепить ярлык.

– Нет. Это исключено, устроить такой изощренный трюк. И я же говорил, старые велики для новой церкви! Звонарь оглохнет, да и все прихожане с ним!

– В Рингебу есть звонница. Отдельное сооружение для колоколов.

– Фрёкен Хекне, никакой звонницы в вашу честь не возведут.

– Нет, но, может быть, покойницкую, чтобы там хватило места и для колоколов? Мертвые не оглохнут.

Швейгорд с пылающим лицом рухнул на стул. В конце концов он спросил:

– Почему ты думаешь, что немец согласится взять не те колокола?

– Потому что портал не сгорел.

– Что ты такое говоришь?

– Он здесь, у нас в селе!

– Здесь? И все время был здесь?

– У столяров не поднялась бы рука сжечь такую красоту. Они наврали пастору.

– Да уж, врать в вашем селе горазды.