Сестрины колокола Миттинг Ларс

Слово с большой буквы «К»

Они возвращались с омута. Дни наконец стали длиннее, и заметно. Весна вступила в свои права, и с гор струились ручьи.

– Я так рад, – сказал он, – что мы спасли его. Что бы с ним сталось там – ужас, одни овцы вокруг! Я уже написал профессору Ульбрихту.

Она молча кивнула. С самого начала она была уверена, что поступает правильно, но теперь начало подошло к концу. Она спросила себя, кто она такая, чтобы спорить с многовековым опытом поколений, отметать предупреждения деда. В тот день на хуторе Халлфарелиа века обдали ее своим дыханием и спросили: кому, собственно говоря, принадлежит вход в церковь? Может ли вообще вход принадлежать кому-нибудь? Быть чьей-то собственностью может только полотнище двери, но не проем, а без проема и вход не вход. А чьей воле подчиняются церковные колокола? Кто владеет их звоном, разносящимся над берегами рек и склонами гор, кому принадлежит то, что старше тех поколений предков, которых мы еще помним, и что переживет поколения потомков, которые забудут нас?

Но теперь дело сделано, и все решения, все вопросы оставили после себя тревожную пустоту, требующую заполнения. Упорядочились мысли о Герхарде Шёнауэре. В нем были теплота, умение ценить прекрасное там же, где видела его она, одинокая душа, никем не понятая здесь, в Бутангене.

– А правда, что в Дрездене есть ночные лампы? – спросила она.

– Ночные лампы?

– Дa, такие, что светят ночью, и люди могут ходить от дома к дому?

Он сообразил, что лучшим ответом будет, пожалуй, его рисунок. Так появился первый набросок Дрездена, сделанный им для нее.

– И на дорогах уложены камни? Чтобы люди могли ходить так… – Показав на свои башмаки, она провела рукой, будто отрезая голенище.

Он догадался, о чем спрашивает Астрид, только заглянув в Майеровский «компаньон»: она интересовалась, можно ли ходить по улицам в обуви с низким верхом. Куда ему было понять, насколько чуждо ей подобное обыкновение. Ведь здесь это было немыслимо даже летом, поскольку дороги разбиты колесами повозок в грязь, а тропинки идут через ручьи и болота. Астрид спросила, откуда он родом, стала вызнавать, как он обнаружил свой талант, как развивал его, и была разочарована, когда он сказал, что девушек в Академию художеств не принимают. Но Астрид продолжала свои расспросы. Ей хотелось знать, как это на родине ему позволяли не работать на земле, а часами просиживать с карандашиком в руке: что за порядки в этой далекой стране? Как обнаруживаются такие великие художники, как он?

– Какой уж из меня великий художник, – сказал он, – я всего лишь сту… – Он сглотнул. – Я архитектор, – поправился он. – В первую очередь архитектор.

Они замолчали, потому что пробираться по тропинке было нелегко. Астрид специально выбирала путь, где им никто бы не встретился. Они остановились на склоне долины – там еще лежал снег – и словно оказались на распутье между весной и зимой. Наконец-то у нее стало легко на душе.

Все получилось, как она задумала. Сделка состоялась, колокола не пропадут. А она идет рядом с мужчиной, который нет-нет да и покосится на нее, когда думает, что она не видит, и который замедляет шаг, чтобы оказаться чуть позади; а ее тогда тянет заманчивее покачивать бедрами при ходьбе.

Счастье. Это и есть счастье? Ниспосланное ей из далекой страны на юге?

Астрид села на валун и достала «Майеровский словарь-компаньон в поездке и дома».

– Покажешь мне, как говорить по-немецки?

В левой колонке были напечатаны немецкие слова, в правой – норвежские, и он сел слева от нее: получилось, будто они расположились так, желая соответствовать содержанию книги. По очереди показывая пальцем на слова, они учили друг друга правильно выговаривать их по-немецки и по-норвежски.

Астрид открыла страницу со словом «горы» и попробовала произнести «Хохгебирге», но он хотел двигаться по порядку и пролистал назад, к букве «A».

– Abend? – спросила она, а он поправил ее, чтобы на конце звучало «т».

– Вечер, – произнес он, а она попыталась научить его произносить это слово на ее диалекте, «вечор», и оба посмеялись над тем, что у него вышло.

– Aber? – спросила она.

– Да, правильно, – сказал он. – Только можешь произнести «р» более раскатисто?

Она смогла.

– Aberglubisch, – сказала она.

– Суеверный, – произнес он.

– Abfahren, – сказала она.

– Уехать, – перевел он и замолчал.

Они двинулись дальше по словам на «A», но эта буква уже была как-то подпорчена только что произнесенным словом, и они перешли к «В», но скоро им наскучило следовать алфавиту, и они принялись перескакивать от слова к слову как бог на душу положит.

– Штрудель?

– Водоворот?

– Leiden?

– Страдать.

– Lippe, – сказал он.

– Губы, – перевела она едва слышно; оба видели, что на той же странице по-немецки напечатано Leben og lieben – «Жить и любить».

Был его черед выбирать слово, но он медлил, наклонив книгу так, что ей пришлось подвинуться ближе, чтобы было видно страницу, и она почувствовала исходившее от него тепло и коснулась щекой щетины на его подбородке.

Добрались до «N», нашли немецкие слова, означавшие «сигнал бедствия» и «северное сияние». Потом книгу взяла она и вернулась к букве «K».

– Khnheit? – спросила она.

– Смелость, – ответил он.

– Kurzatmig?

Он кашлянул:

– Запехавшийся.

– Нет, запыхавшийся. Давай снова.

– Запыхавшийся.

– Запыхавшийся, – повторила она.

– За-запыхавший.

Она передвинула палец на следующее слово, и он весь затрепетал, да так, что, наверное, эта дрожь отдавалась глубоко в земле, и отвел глаза, но книга оставалась в ее руках, и никакая сила в мире не заставила бы ее убрать палец со слова с большой буквы «K».

– Ku[4], – сказала она.

Он помедлил, как раньше перед словом «любовь». Так ничего и не ответив, он обвил ее шею рукой, и «Майеровский словарь-компаньон в поездке и дома» упал на землю./p>

Его движения вынудили ее откинуться назад и опереться спиной о валун, на котором они сидели. Обхватив его одной рукой, она запустила пальцы ему в волосы; он обнял ее за спину и притянул к себе, и она податливо выгнулась, как веточка ивы.

Теперь она почувствовала, что между поцелуями есть разница. Как есть она между симпатией и влюбленностью. Между кипяченой водой и горным ручьем. Между Каем Швейгордом и Герхардом Шёнауэром.

Кончиком карандаша

Герхард Шёнауэр стоял в церкви.

В конусе света, падавшего на карандашный рисунок алтаря из оконца под самой крышей, ему так и не удалось рассчитать размеры церкви в саксонских футах. Все равно что снять мерку с головы привидения. Он не отваживался оторвать карандаш от бумаги, боясь испортить рисунок. Устремляясь помыслами к Астрид Хекне, он рассеянно кружил по церкви и в конце концов сел у стены на скамью, где увидел ее в утро их встречи.

Шёнауэр прислонился головой к стене и закрыл глаза. Перед его мысленным взором мелькали образы алтаря, кафедры и Андреевских крестов. Ему показалось, что он заснул и вновь проснулся, опять оказавшись в том маленьком хозяйстве, где Астрид показала ему портал: она стояла снаружи в старомодном красном одеянии и рукой предлагала ему пройти внутрь.

Он наклонился, пролез, скорчившись, в овчарню, а выпрямился уже в деревянной мачтовой церкви. В этой же самой церкви, какой она была, когда ее только что построили. Недавно вырубленные сосновые стены сияют белизной. Дерево пахнет смолой и свежей живицей; на полу лежат скобель и плотничий топор, работников не видно, но слышны их голоса – должно быть, люди вышли передохнуть. Крыша еще не настелена, и через планки каркаса светит солнце. Он осторожно пошел дальше, разглядел Андреевские кресты; увидел, как они крепятся к грубым столбам, установленным на полу; посмотрел на галерею и понял, что строители, видимо, работают тут уже два года, а всего такая постройка занимает четыре.

Его перемещение не было физическим: это был полет сквозь столетия, пронзавший годовые кольца прошлого, открывавший миражи забытых событий. Он стоял в бутангенской деревянной церкви, но семью столетиями раньше. Инструментов в распоряжении строителей было немного. Рядом с киянкой лежали вручную вытесанные из твердой древесины длинные гвозди. Остро наточенные топоры и скобели из грубо кованного черного железа. Он очутился в том временном срезе, когда еще не слагали саг, задолго до того, как следы, оставляемые работой ремесленников, сократились до длинной стружки и грубых опилок. И тут послышались тяжелые удары времени, все смешалось в полнейшем беспорядке, и в ночной тишине проследовала процессия с фонарями, танцующими в руках.

Он очнулся.

Поднялся и всмотрелся в арочные фермы в форме подков, связывающие несущие столбы. Понял, каким образом создается впечатление, что пространство внутри церкви кажется вытянутым в длину, – дело в том, что расстояние от столба до столба вдвое больше у продольных стен, чем у поперечных. Понял, отчего перекрестья трифориев не столько поддерживают, сколько вздымают.

Запах смолы мгновенно обрел притягательность; даже поскрипывание половиц зазвучало по-домашнему приветливо.

Он схватил карандаш и накидал набросок. Впервые за долгое время он с довольным видом кивнул, оценивая свою работу. Рисунок был точен в пропорциях, технически выверен и в то же время отражал тусклое освещение внутри здания. Герхард осмотрелся. Его больше не пугали вздохи, доносившиеся с лестничных пролетов, движущиеся в полутьме тени. Он словно готовился переместить здание вместе со спавшими в нем людьми. Это мироощущение отразилось и в рисунках, сделанных им в этот день, вдохнув в них душу. У Герхарда получились не бесстрастные технические иллюстрации – штриховкой и растушевкой он сумел передать все зыбкое и неуловимое очарование этого сооружения.

К исходу дня его стали одолевать мысли об Астрид. Он пытался отогнать одну за другой возникавшие у него идеи, призывая на помощь разум, ведь он же уедет, ему нужно назад, в Дрезден, прочь отсюда, и больше он сюда не вернется. Но сейчас, в этой церкви, дерзкие мысли расцвели с новой силой, видимо, чтобы он понял: они появились не просто так.

Колебания претерпели перерождение в уверенность. В Дрездене его ждали деньги.

Сабинка не ждала.

Когда церковь соберут там, обозначив на табличке имя Герхарда Шёнауэра, архитектурные бюро будут биться за то, чтобы заполучить его к себе. Заработок архитектора обеспечит им существование в Дрездене. И Астрид ведь хочет того же? Она попросила его еще раз нарисовать мост через Эльбу, рядом с освещенным променадом. Рядом с ней он чувствует, как растет сам, это придаст ему решимости, не только при возведении церкви, но и при планировке новых зданий, больших архитектурных проектов. Уже теперь он испытывал потребность создать нечто, что будут помнить не сто, а семьсот лет! Без нее он не художник Герхард Шёнауэр, а лишь копиист Герхард Шёнауэр.

Он должен оставить Сестрины колокола здесь. Но придется взять с собой в Дрезден что-то взамен.

Астрид как представитель легендарного рода должна последовать в Германию вместе с церковью, и, вместе ступив через порог портала, они будут повенчаны во вновь возведенной церкви. Да, и они прошествуют к алтарю – под звон церковных колоколов.

Хитросплетения страстей

Через две недели он подарил ей кольцо и попросил поехать в Дрезден вместе с ним.

Колечко, блестевшее у нее на ладони, являло собой хитросплетение медно-коричневатых металлических нитей, и Астрид увидела в нем Вратного змея в миниатюре: тоненькие змейки крест-накрест, кусающие друг друга за хвост и сплетающиеся в бесконечного могучего змея. Кольцо было сделано из тоненьких крючков от сухих мушек: видимо, он нагрел их в пламени свечи, скрутил вместе, продел в отверстия одних крючков зубцы других и выровнял кольцо молоточком. Кольцо говорило о часах невероятно кропотливого труда, и она увидела в нем доказательство того, что мысль о необходимости сделать это кольцо не поколебалась и не побледнела в нем под воздействием разума, а, напротив, устояла и окрепла. Кольцо немного кололось, когда она надевала его – это все из-за зубчиков, которые он разгладил не до конца, – но оно было так затейливо соединено, что оставалось круглым и не разъезжалось, хотя и не было запаяно. Астрид не могла понять, как он сумел создать такую красоту из того, что было предназначено для совершенно иной цели. Так она и сказала ему и увидела, с каким нетерпением он ждет от нее ответа на совсем другой – главный – вопрос.

– Ну, говори, – сказала она.

Но он заговорил по-норвежски, и она, немного помедлив, взглянула ему в глаза.

– Скажи по-немецки, – попросила она.

Когда он заговорил, у нее мурашки побежали по спине. Он пришел к ней, он пришел сюда, в восторге от клюющей форели, тишины и звезд, таких ясных здесь. Он рассказал, что в Дрездене небо не такое звездное, потому что темнота там не такая плотная.

Она поднялась на мысочки и поцеловала его.

В Кристиании тоже наверняка есть уличные фонари, но зачем мечтать о ней, если можно мечтать о Дрездене? Дa, пусть уж уличные фонари в Дрездене, если на то пошло. «Я погашу Большой Ковш ради лучика газовой лампы, я укрою тьмой Большую Медведицу ради того, чтобы меня целовали под уличным фонарем».

Те два раза, когда к ней сватались раньше, в их дом в Хекне набилось полно народу. Каждый из женихов робко приоткрывал дверь в комнату, где ждали десять-пятнадцать человек разного возраста, и, запинаясь, путаясь в умных словах, высказывали желание переговорить с ее отцом, и все сразу понимали, какое дело привело парня туда.

С Герхардом Шёнауэром, сказавшим «я люблю тебя» по-немецки, было по-другому.

Любить. Этого слова в ее диалекте не было; никто и никогда в Гудбрандсдале не мог произнести его, не почувствовав себя обманщиком, да и она сама никак не могла выдавить его из себя. Оно раздувалось во рту и не хотело возвращаться в легкие, оно звучало не по-настоящему, оно было слишком громким и не отвечало ее натуре. Да, она могла показать любовь делом и жертвенностью, но выговорить это слово было невозможно.

Но боже, до чего же красиво оно звучало на его языке! Да и вообще: какой звучный этот немецкий язык! Когда он как-то рассердился, она слышала, как звенели и сверкали звуки в слове nein – «нет»! Слова выстраивались в горную цепь с остроконечными вершинами, но если содержание приятное, то нет ничего милее немецкого, а когда он произносил по-немецки «Сестрины колокола» – Die Schwesterglocken – и называл ее «фройляйн», в этих словах открывался вид на согретые солнцем склоны долин, а его голос был как трава на этих склонах – мягкая, нежная муравушка, склоняющаяся под летним ветерком, послушная ему, а потом выпрямляющаяся в ожидании.

И как Герхард Шёнауэр сказал «да», когда она попросила его оставить колокола в Норвегии, как они отвечали друг другу в унисон; так и она дала ему ответ в унисон с его «да».

– Дa, – сказала она. – Я поеду с тобой в Дрезден. Дa.

* * *

К вечеру она вернулась домой, поглаживая на пальце кольцо, у которого не было ни начала, ни конца, как не было их у змея, образовавшего это кольцо: не разобрать, которая из голов кусает себя за хвост, и голов этих не сосчитать.

Она повернулась в постели, покрутила кольцо на пальце и представила, что рядом не подушка, а Герхард Шёнауэр.

Ни один мужчина не видел ее наготы. Она и сама не видела себя нагой, всю целиком. Дома у них имелось только одно зеркало в полный рост, в прихожей. Все в ней трепетало и замирало, и ей хотелось, чтобы он ее увидел.

«А ты разве не прекрасен, – подумала она, – когда ты, вскинув глаза к небу, принимаешься листать словарик и шевелить губами, думая, что я не вижу; когда ты пробуешь самостоятельно произнести норвежские фразы и тебе не терпится поскорее выучить их, а «р» у тебя, хоть убей, получается таким беспомощно картавым, и ты слишком тянешь «а».

На листах альбома проступили очертания Дрездена; потом он изобразил Мемель, изобразил родителей и братьев, квартиру, которую они с Астрид займут в Нойштадте, освещенный газовыми фонарями променад на берегу Эльбы. Потом, воодушевленный любовью, он принялся набрасывать картины их будущей жизни, заполняя один листок за другим. Рисовал он молниеносно, а все равно получалось красиво. Рисунками он выражал то, что хотел бы сказать ей, но не умел облечь в слова. Искусно и в то же время просто он показал ей, о чем мечтает: вот их кирпичный домик с верандой; а вот они вместе, Астрид в красивом городском платье с забранными кверху волосами; вот Астрид в постели с разметавшимися волосами и призывной улыбкой. Это уж слишком! Астрид потянулась к листку, собираясь вырвать его из альбома, но рисунок был так хорош, что она передумала. Остальные рисунки были вполне пристойными и еще более романтичными.

Когда рассказать матери и отцу, что она собирается уехать?

Они просто упадут.

Или нет. Наверное, обрадуются, что она выходит замуж. Все три брата матери уехали в Канаду. Многие уезжают отсюда, теперь ее черед. Она будет скучать по Эморту. По горному пастбищу. По коровам.

Астрид не стала задумываться о том, что все может сложиться иначе, отогнав неприятные мысли. Где-то в мире ее ждет что-то хорошее. С Герхардом она найдет то, что ищет, что бы это ни было, и будет держаться за обретенное, делать все, чтобы сродниться с ним.

* * *

Как-то вечером, по пути к озеру Лёснес, где Герхард хотел порыбачить, он рассказал ей, что скоро закончит рисовать церковь. Шли лесом, чтобы их не увидели вместе.

– Там есть где-нибудь мелководье? – спросил он. – Чтобы можно было зайти в воду подальше от берега и попытать счастья там?

Кивнув, она показала рукой на другую сторону озера:

– Там из него вытекает ручей. Чуть левее сложенных на берегу лодок. Но я с тобой не пойду. Мы там будем на самом виду.

Она проводила его до того места, где между стволами деревьев замелькала водная гладь, показала ему, как выйти к отмели, а сама устроилась в укрытии деревьев и наблюдала за ним издали. Герхард бродил в холодной воде, засучив черные брюки до колен, а рукава белой рубахи закатав по локоть, и отливающая коричневым удочка пошла снова и снова выгибаться тугой дугой, бледно-желтая леска скакала в воздухе и выписывала буквы на фоне неба.

* * *

Тем же вечером под покровом темноты она пришла к нему в домик на пасторской усадьбе. Окошко он занавесил своим пальто, а дверь запер.

– Позволь, я снова нарисую тебя, еще лучше нарисую, – попросил он.

Слева от нее он поставил сальную свечу, и собственный профиль она представила себе именно так: солнечная сторона и теневая сторона, а граница между ними – линия, проведенная сверху вниз по середине лба, носа и рта.

Она была одета, но ей казалось, что он видит ее сквозь одежду; и она его видела так же.

– Раньше я думала, – призналась Астрид, – что объяснение есть всему. Но чем больше я силюсь понять, тем меньше понимаю.

– Есть одно стихотворение, – сказал Герхард.

– Какое стихотворение?

– Как раз об этом.

– Я вообще почти никаких стихов не слышала, – вздохнула она.

– «Прекрасно то, что мы видим, – сказал он, – еще прекраснее то, что мы знаем, но далеко превышает своей красотой то…»

– Постой, – попросила она. – Говори по-немецки.

– Я не совсем точно помню слова.

– Не важно.

– Schn ist, was wir sehen. Noch schner, was wir verstehen. Am schnsten aber, was wir nicht fassen knnen.

Они задули свечу и улеглись рядом, накрывшись полостью. Чуть в стороне от пасторской усадьбы бежал ручей, вышедший в половодье из берегов. Они лежали и прислушивались к журчанию талой воды.

Потом он принялся ласкать ее, а она – его. Руки забегали по спине, по бедрам, вверх и вниз по животу. Она обнаружила, что, когда касается его тела возле бедер, он начинает шумно дышать, и продолжала свои изыскания, пока оба они не потеряли власть над собой.

* * *

Поутру снова выпал снег, засыпав весеннюю землю белой крошкой.

– Мне домой надо, – сказала она. – Но лучше, чтобы он не увидел моих следов.

Герхард отворил дверь и на руках донес ее до опушки леса, где снег ложился на ветки, а до земли не долетал. Опустил ее на ковер из прошлогодней листвы, и она ланью бросилась в чащу. На бегу она бормотала молитвы, обращенные к Богу, и изводилась мыслью, что их с Герхардом видели.

Астрид проснулась на заре нового трудового дня. Потрогав кольцо, спрятала его.

Выпавший ночью снежок растаял еще до полудня: в тот день весна прочно заявила о себе. Солнце припекало, как в разгар лета, и в полную силу вступила весенняя страда. Ни дюйма земли на участках нельзя оставлять необработанными, и, куда битюгу не добраться из-за крутизны склонов, комья земли приходилось разбивать мотыгой, а потом разравнивать вручную. Перекусить в полдень, передохнуть, а после еды – назад, работать. Голые пальцы в холодной земле. С трудом тянущая груз коренастая лошадь. Походы за молодыми веточками. Вымя беспокойной коровы, ее прохладные сосцы в намытых дочиста пальцах; тонкий звон молочной струи о деревянное донце, он становится громче по мере наполнения ведерка.

Возле церкви – увлеченный своей работой человек то заходит внутрь, то опять выходит на воздух.

Напольные часы в пустой парадной гостиной тихо тикают, приближая неизбежное.

От удара и от болезни

Обычный вопрос, возникающий, когда требуется спустить с высоты крупный предмет: как же его ухитрились туда поднять? С тех пор как Сестрины колокола водворили на колокольню, – вероятно, подняли при помощи четырех люков в полу, которые, будучи откинутыми, образовывали своего рода опрокинутую вниз шахту, – прошли сотни лет. Позднее для звонаря сколотили специальную площадку, которая каким-то необъяснимым образом не опиралась на каркас, но была подвешена за опоры где-то выше, очевидно, рядом с тем местом, где были зацеплены колокола.

И вот теперь Герхард Шёнауэр стоял, всматриваясь в эту точку. Он впервые взобрался на колокольню и зглядом постоянно возвращался к колоколам, туго обернутым несколькими слоями парусины и крепко обвязанным веревками.

Это она затянула узлы.

Герхард смотал одну из колокольных веревок в бухту, но, когда занес нож, чтобы отрезать ее от поперечины колокола, от ветра с громким стуком захлопнулось одно из оконцев. Он распахнул его снова, отложил нож и решил лучше открутить крепление веревок.

Наверх поднялся старый Боргедал. Он произнес «ага» и сказал, что упаковать колокола было дельной мыслью. Они внимательно огляделись, выискивая, к чему бы прикрепить трос. Вокруг в разных направлениях тянулись потрескавшиеся от времени деревянные балки, разбухшие в местах соединений так, что намертво сцепились одна с другой: спрятанные под наслоениями птичьего помета, под колоссальной тяжестью конструкции, они накрепко засели в пазах – каждое бревно держалось, как коренной зуб в десне. После долгих размышлений Боргедал показал на высоко расположенную балку, сказав, что из-за протечек она начала гнить и, прежде чем спускать колокола, надо бы разгрузить ее, а для этого необходимо уже сейчас частично разобрать шпиль.

Снаружи к стрехе приставили высокие лестницы. Вверх по куполу до взмывшего в небо шпиля вскарабкался самый молодой из столяров, и стоявшие внизу зеваки, которых в этот день собралось больше, чем накануне, так и ахнули; должно быть, этот коллективный вдох было слышно и самому парню. Рассмотреть, как он ухитряется цепляться за гонт, казавшийся с земли мелкой рыбьей чешуей, было невозможно. Люди догадывались, что парень поднялся туда, намереваясь снять флюгер, верхняя часть которого уходила так высоко в небо, что была едва видна.

Один востроглазый охотник на оленей разглядел, как столяр карабкается, и рассказал другим. Из поверхности шпиля торчал ряд деревянных колышков. Они свободно сидели в пазах, парень по одному выдергивал их из пазов и ставил в образовавшееся отверстие ногу, потом плевал на кончик колышка, чтобы размягчить древесные волоконца, забивал колышки назад и двигался дальше. Должно быть, оттуда ему было видно все село, но он не помахал им рукой, и заговорить с ним никто не решился. За поясом у него были заткнуты молоток и клещи, но, когда он добрался до середины, налетел порыв ветра, и над могилами разнесся громкий треск, услышанный и зеваками, – парень закачался вместе со шпилем.

Добравшись до самого верха, он накрепко привязался, высвободив обе руки, и принялся за флюгер – красу крыши: стройный, высокий, с восемь полутораручных мечей. На высоту вскарабкались еще двое, приняли флюгер из рук паренька в свои и поразились его неожиданной тяжести. Но удержали, и вскоре он уже распластался на траве. Народ прилип к церковной ограде, не зная, что и сказать.

Всегда думали, что флюгер имеет форму петушка, а оказалось – ворона. С мощным клювом, с хищным и хитрым прищуром глаз; весь изъеденный ржавчиной и, видимо, очень древний.

Тут Герхард Шёнауэр сделал то, чего не следовало делать. Он быстро подошел к флюгеру и как бы присвоил его себе, не дав ни парнишке, ни другим столярам или зевакам времени как следует наглядеться на него: навис над ним, расставив ноги, и измерил складной линейкой, а потом бечевкой прицепил на клюв ворона ярлычок.

Послышался стук и треск ломика, и люди перевели взгляд на рабочих, балансировавших на коньке крыши с ломиком в руках. Там одновременно трудились несколько человек, и смотреть на их работу не надоедало. На землю летели куски дранки, там их укладывали в деревянные ящики, сколоченные другими столярами тут же, на месте. Старый Боргедал стоял рядом с подошедшим Каем Швейгордом, бесстрастно взиравшим на происходящее, а Герхард Шёнауэр едва поспевал записывать номера и размеры отдельных элементов. По мере того как разбирали кровлю, глазу открывалось все больше несущих балок, и он то и дело приостанавливал работы, чтобы зарисовать скрытые ранее детали конструкции. Столярам пришлось гвоздиком прикреплять ко всем демонтируемым элементам кусочки картона, на которых Шёнауэр жирным карандашом записывал шифр, а потом замазывал картонку воском, чтобы защитить от дождя, и все это заносил в журнал в соответствии с головоломной системой букв и цифр. Ближе к вечеру сквозь каркас крыши проглянуло синее небо, церковь вдруг предстала какой-то приземистой, и открылось внутреннее устройство шпиля, которое, как оказалось, состояло из неожиданно грубо отесанного, мощного столба с поперечными растяжками убывающего размера, примерно как скелет гадюки, а за ними можно было различить два замотанных в парусину колокола.

* * *

На следующее утро все инструменты оказались не на своих местах. Смотанная в бухту веревка нашлась в ризнице, а когда столяры размотали ее, то увидели, что на ней завязано семь змеиных узлов на расстоянии четверти жерди один от другого – эта местная мера длины вышла из употребления еще до подчинения Норвегии Данией, но видно было, что ею пользовались во время постройки церкви. Такие странности случались и раньше, когда в старых домах происходили какие-то судьбоносные события, поэтому узлы просто распустили и начали разбирать настил звонаря. Герхард Шёнауэр запретил использовать внутри церкви ножи, топоры и прочие режущие инструменты, так что ни пил, ни топориков у рабочих не было. Столяры попробовали разъединить места соединения, подсовывая в них выдергу, но стоило чуть нажать – и старое дерево начинало зловеще скрипеть.

Одно дело – этот отвратительный звук. Но куда более зловеще звучало дребезжание колоколов. Даже сквозь покрывшую их парусину бронза и хекнеское серебро откликались на тряску, вызванную работами, и стоило поднажать, вонзая железяку, как в церкви зависал мрачный и душный диссонанс.

К самому концу дня удалось спустить вниз настил звонаря. Потом уложили новую балку, с помощью которой собирались опускать колокола.

И тут произошло первое несчастье. Закричал столяр, затем раздался громкий хруст сросшейся и раздираемой на части древесины; балка выскочила из пазов и ударилась об пол с такой силой, что церковь закачалась. Из-под остатков купола взметнулось облако мелкой пыли и заполнило все свободное пространство, так что не разглядишь стоящего рядом. В этой пыльной мути послышался кашель, а потом надолго воцарилась тишина. Затем кто-то из столяров, с головы до ног осыпанных серой крошкой, эдакой новой общей форменной одеждой для них, теперь уж не столяров, а совсем наоборот, отважился пошевелиться, а там и с новой силой приняться за работу, словно это здание было их врагом, и по их голосам и интонациям Герхард понял, что они забыли, что находятся в церкви, и чуть что принимались смачно ругаться. В вышине невнятно гудели колокола. Стоило кому-нибудь загнать выдергу под доску и отковырнуть ее, как эти звуки откликались зловещим тремоло, выносящим приговор каждому движению, нарушавшему вековую тишину.

Герхард Шёнауэр подставил высокую лестницу, чтобы лучше видеть, как пойдет спуск. Новую балку, толстую, как опора конька крыши, специально вытесали из сосны, но, приняв на себя вес первого колокола, который, слегка раскачиваясь, опускался вниз, она слегка прогнулась. Впервые за долгие столетия колокола разлучались, и оба скорбно роптали.

За ропотом колоколов последовал протяжный скрип, завершившийся громким треском. Балка дала знать, что не выдержит, за секунду до того, как лопнула поперечина; ослабившаяся веревка невесомо зависла – и колокол рухнул вниз.

Парусина, в которую он был замотан, зацепилась за что-то и была сорвана как шкура со зверя. На обнажившемся металле заиграло солнце; Герхард Шёнауэр увидел, что колокол летит вниз, а конопляная веревка, не поспевая, вьется следом как змея. Колокол врезался в бревно, разломил его надвое и с той же скоростью продолжал мчаться вниз в том же направлении, увлекая за собой щепки и обломки досок, а потом он вдруг – все это видели – прямо в воздухе поменял курс и понесся прямо на Герхарда Шёнауэра. Тот полетел кувырком считать ступени лестницы собственным телом, колокол за ним, и так они парили в свободном падении, пока колокол не задел грубо вытесанный Андреевский крест и не застрял в нем, Герхард же с мягким стуком шмякнулся на пол.

Вместе с тучей пыли и обломками вертикально вниз обрушилась длинная и тонкая жердь, попавшая в живот молодому столяру, тому самому парню, что снимал флюгер. По полу медленно растекалась кровь, а застрявший высоко над их головами колокол издал протяжный жалобный стон, прозвучавший теперь, когда колокол звонил в одиночку, на более чистой ноте.

Больше ничего не остается

Рабочие похоронили своего товарища на хорошем участке кладбища. Сами выбрали место, сами выкопали могилу и провели церемонию по старому обычаю. Освященной церкви, чтобы отслужить службу по покойному там, у них больше не было. Кай Швейгорд провел бросание земли, но гибель рабочего так потрясла его, что он был сам не свой. Из материалов, которые предназначались для изготовления транспортных ящиков, столяры сколотили длинный шестигранный гроб и под взглядами окружающих украсили его со всем тщанием, на какое были способны, – на крышке были вырезаны великолепные узоры. Когда первая горсть земли упала на резные украшения, витиеватый узор проступил еще отчетливее, как знак того, что хоронят не просто молодого парня, а даровитого столяра.

Герхарда Шёнауэра нашли среди пыли и крови, он был без сознания. Его уложили на повозку и отвезли в пасторскую усадьбу. Он очень долго не приходил в себя, и все забеспокоились, что он умрет от жажды. Когда он наконец очнулся, горничная Брессум дала ему выпить водки от болей, а на следующий день осмотреть его и проверить, нет ли переломов, приехал доктор.

У Герхарда все болело, но его отпаивали водой и жидким супчиком, давали пригубить водки, и через несколько дней он смог вставать, хотя и с трудом. Бедра, грудь, руки у него опухли и были все в синяках, но он, ухватившись за спинку стула, сумел подняться.

Теперь он почувствовал боль в ребрах и суставах рук.

– Сегодня какой день? – спросил Герхард старшую горничную.

– Суббота.

– Никто не приходил, пока я спал?

– Кто бы это мог быть?

Пробормотав что-то неразборчивое, он с трудом выбрался на двор. Ниже по склону стояла церковь. Без крыши, без дверей. Рабочих было не видать. Высшие силы освободили их от этого дела, сообщила горничная Брессум. История про несчастный случай распространилась со скоростью шустрых мальчишечьих ног.

– Что за несчастье? – спросил Герхард.

– Столяр погиб. Самый молодой из них.

Брессум выдала Герхарду трость, и он поковылял вниз по склону. Кладбище походило не то на стройплощадку, не то на место катастрофы: прямо по могилам тянулись следы колес, а в самой церкви, в углу напротив клироса, накрепко засел колокол.

«Я уже видел тебя без одежды», – подумал Герхард, из последних сил карабкаясь по лестнице. Повсюду на матовой бронзе поблескивали царапины, заметные на фоне зеленовато-коричневого купороса. И тут он различил посвящение.

«Драгоценной памяти Халфрид и матери ее Астрид».

Его пробила дрожь. Зажмурившись, он отвернулся. У подножия лестницы валялась изодранная в клочья парусина; он сгреб полотнище в охапку и накинул на колокол, стараясь не смотреть на металл. Герхард был сконфужен и испуган – ему словно пришлось ходить за родной матерью. Болью пронзало ребра, затылок, колени, и ему едва хватило сил замотать колокол тканью.

– Ты останешься здесь, – сказал он. – Обещаю. И ты, и твоя сестра. Не держите на меня зла.

* * *

Пока Герхард Шёнауэр лежал в забытьи, Кай Швейгорд попытался найти других людей для продолжения работы. Но ни в Бутангене, ни в соседних деревнях никто ни за какие деньги не соглашался и пальцем притронуться к церкви.

Он никак не мог уразуметь, с чего это местные по вечерам принялись рассказывать друг другу истории о силе, которой обладала старая деревянная церковь. Прежние взгляды, верования и заблуждения вернулись вновь, словно появившись на опушке леса. Издревле здание церкви служило не просто молельней, но живой защитой, укреплением, не подпускавшим силы зла.

Испытать это на себе довелось каждому. Когда местные жители поднимались в горы, на охоту или к выпасам, они сразу ощущали, что на двух ногах ходят не только люди. На пастбищах жили существа, воровавшие молоко из бидонов или заводившие неглупых, обычно дойных коров в болота. В Пулле и в Осдалене хуторянам пришлось перенести только что отстроенные коровники в другие места, поскольку коровы дико мычали, артачились и брыкались. Люди решили, что коровники поставлены над входом в пещеры какой-то подземной нечисти. Хозяева разобрали строения и возвели их снова метрах в ста от прежнего места – и коровы успокоились.

В самом селе таких проблем не возникало. И понятно почему: это церковь не подпускала злые силы. Службы и слово Господне были только светом в окошке, а от нечисти защищало само здание. Кай Швейгорд уяснил, что на этом зиждется вера всех жителей Гудбрандсдала. Богу они поклонялись вынужденно, а вот свои церкви ставили высоко. И нигде это не проявлялось так явно, как в Бутангене. Теперь же, когда церковь утратила шпиль, пришлось вспомнить заветные заговоры от нечистой силы. Прося покровительства у потусторонних тварей, люди принялись выставлять на порог тарелки с кашей. Пошли слухи о том, что Кари-Воровка, баба в длинной юбке, ростом под потолок и с лицом, закрытым лохмотьями, снова стала по ночам ловить детей, оказавшихся на дороге без взрослых. Люди взялись пересказывать древние предания, в одном из них объяснялось, почему на полях вокруг церкви разбросаны белые валуны: якобы злые великаны в ярости бросались камнями в новую тогда церковь, но в конце концов смирились с тем, что разрушить ее не получается, и ушли высоко в горы, где уже ничего не растет; там они и живут по сей день. Все это давно считалось сказкой, но теперь история получила продолжение: мол, когда в церкви повесили Сестрины колокола, их звон достиг гор и разбудил горного тролля, он-то и бросил три огромных валуна, попавших прямо в Хёйстад-юрет. Сам же тролль перебрался в сторону дальних вершин Грётхёгда и Грохёгда, где до него не долетает звон освященной бронзы.

На протяжении поколений такими историями потчевали детей. Теперь же и рассудительным взрослым казалось, что в их жизнь вторглось нечто чуждое. В развалинах церкви по ночам дрались барсуки и лесные кошки, потянулись сюда из пещер и речных долин и другие существа. Старики вспомнили об обычае класть на голые камни, торчащие из воды в реках и озерах, куски вяленой свинины – съестные дары водяному лоцману, буренькому голому гному, бегавшему на четвереньках и показывавшему рыбе путь к нерестилищам. Кто знает, вдруг это и вправду так? Испытывать судьбу никто не хотел.

Кай Швейгорд замечал, что с каждым днем поведение людей меняется все заметнее. Он видел: люди никак не угомонятся по вечерам, группками скрываются в лесу, обмениваясь кивками, потом появляются оттуда по одному. Устоявшиеся христианские обычаи они соблюдать перестали. Теперь, когда у них не было церкви для проведения церемонии прощания, распоряжения Швейгорда попросту игнорировали.

«Если бы только в домах был свет, – думал он. – Если бы только в каждом хозяйстве имелась яркая лампа, в свете которой были бы видны лица и поучительные книги, я бы покончил со всеми этими заблуждениями за несколько лет». Но с заходом солнца село погружалось во тьму, как и человеческий разум, и до самого восхода повсюду заправляли неведомые силы.

В конце концов Кай Швейгорд отправился в Волебрюа испросить совета у главы управы, и один хуторянин из Хого, воспользовавшись его отсутствием, похоронил старую женщину, не поставив в известность ни пастора, ни церковного служку. Зазвал учителя Йиверхауга, который пел громче и красивее, чем когда-либо раньше, и когда через много лет Йиверхауг умер, люди все равно повторяли сказанное им тем летом: пастор, разрушивший собственную церковь, не может рассчитывать на преданность прихожан.

Кай Швейгорд вынужден был согласиться с этими словами. Ведь ему пришлось самому выносить собственную кафедру, и он понимал, что, когда наконец выстроят новую церковь, ему на долю выпадет иметь дело с затмением разума длительностью не в один, а в десять лет. Вернуть людям здравый смысл будет труднее, чем вытащить корову из трясины. А сейчас перед ним разрушенная церковь, недоверчивые прихожане и ко всему прочему нарушенный договор, поскольку, согласно контракту, именно на него, пастора, возлагалась ответственность за разборку церкви. Уже несколько недель сияло солнце, и такая солнечная погода означала только одно: скоро этому сиянию придет конец и на церковь, лишенную крыши, обрушатся дожди.

Ничего иного не остается: придется звать бергенцев.

Гроб сестер Хекне

На следующий день Кай уехал в Лиллехаммер с намерением отправить первую телеграмму – их будет еще много – в славный Бьёргвин. Вообще-то Швейгорду надлежало явиться с визитом к старшему пастору, но он, заселившись в отель «Виктория», в промежутках между походами на телеграф объедался жирной пищей. Эти обеды – свиное жаркое под сливочным соусом, наваристый гуляш и густой гороховый суп – укрепляли уверенность в том, что план его хорош и вполне осуществим. Он знал, что годом раньше разобрали деревянную мачтовую церковь в епископате Бьёргвин, наивно надеясь возвести ее позже где-нибудь в другом месте. Швейгорд написал старшему пастору епархии и спросил, не возьмется ли та же строительная артель выполнить подобное задание здесь. Стол и кров им обеспечат, лишь бы поскорее приехали.

На несколько недель Бутанген заполонили чванливые бергенцы. Они вели себя совершенно бесцеремонно, и впечатление было, что их человек шестьдесят, а не двенадцать. Вернулся к работе Герхард Шёнауэр: прихрамывая, ходил вокруг, делал зарисовки и заносил в журнал все изымаемые детали. Работами руководил дельный и шустрый мужик по фамилии Микельсен. Он говорил по-немецки, за какой-то час разобрался в системе номеров Шёнауэра и приставил молодого сметливого парнишку из Фаны заняться маркировкой материалов.

Снимали колокола они тем же манером, что и местные столяры, но, как ни странно, у них балка вес колокола выдержала, и уже вскоре Халфрид спускалась вниз, слегка покачивая боками, словно всего-то и надо было попросить ее по-хорошему. По указаниям Герхарда Шёнауэра сколотили транспортировочную клеть с восемью ручками, чтобы ее удобно было нести четырем крепким мужчинам. Они вытащили ее наружу и поставили возле наружной стены. За ней последовала Гунхильд, аккомпанировавшая спуску мрачным минором, заглохшим, когда она с глухим стуком приземлилась.

– Переставьте их в сарай, рядом с новыми колоколами, – сказал Кай Швейгорд. Взгляды пастора и Герхарда Шёнауэра встретились, и они коротко кивнули друг другу.

* * *

Теперь зевак поубавилось. Люди взяли обыкновение заглядывать сюда раз в день. Постоят, уперев руки в бока, скажут «гм» и отправятся восвояси. Кай Швейгорд поймал себя на том, что поступает так же. Хотя он и считал бутангенцев строптивыми и чудаковатыми, ему было обидно, что нагловатые приезжие справляются с тем, чего не сумели сделать сельские столяры. Но он не мог не признать, что бергенцы идеально подошли для этого дела. Мало того что они обладали опытом разборки деревянной церкви, так еще были невыносимо самодовольны и высокомерны, причем не без оснований. Они были уверены, что им любая задача под силу. Эти потомки потерпевших крушение португальских моряков и ганзейцев не верили в хульдру, не пытались глубокомысленно толковать смену направления ветра или странные звуки, долетавшие с гор. Они бесстрастно приглядывались к конструкциям здания, доходили до сути теоретических посылок, лежавших в основе этих конструкций, и всаживали ломик туда, куда требовалось. На пасторской усадьбе они вели себя как хозяева, занимали лучшие спальные места, свободно расхаживали повсюду и выводили из себя Маргит Брессум, поскольку топали по дому в грязных сапогах, а на завтрак, обед и ужин требовали рыбы.

Бутангенская церковь таяла с каждым новым днем. Через пустоты в стенах стало видно, что там внутри. Откуда ни глянь, сквозь стойки каркаса церкви просматривается блестящая рябь на поверхности озера Лёснес. Вскоре строение перестало выглядеть как церковь. Доску за доской, бревно за бревном снимали и укладывали на землю, помечали номером согласно записи в журнале, а затем отвозили в сарай. Бергенцы ухитрялись почти ничего не повредить, и вскоре Кай Швейгорд уже не сомневался: все будет в порядке.

Астрид Хекне он давно не видел. Молодых девушек в селе практически не осталось – всех отправили на горные пастбища ходить за коровами. Рановато для такой холодной весны, но, видимо, местные сошлись во мнении, что нелишне будет отослать девушек подальше от языкастых и прилипчивых бергенцев.

Швейгорд представил, как она на восходе солнца поднимается по дороге на горное пастбище с веточкой рябины в руке, и подумал, что она просто не захотела видеть, как разбирают церковь, и еще, может быть, не пожелала видеть, что он руководит этими работами. Ничего, к концу лета вернется. Село станет другим, она станет другой, и все будет так, как она пожелала.

А он приятно удивит ее новенькой звонницей.

Разборка здания продолжалась. Скоро остались одни опорные столбы, вокруг которых и была выстроена вся церковь: двенадцать высоких, грубых столбов на одинаковом расстоянии один от другого. Они тянулись к небу, и, вероятно, примерно то же наблюдали люди, когда в правление короля Магнуса церковь только начали строить. Теперь эти столбы осторожно, по одному, расшатали, высвободили из опорных лежней и уложили на землю.

Бутангенская церковь прекратила существование. Остался один пол, и никто точно не знал, что скрывается под ним.

* * *

– Пора, господин пастор.

– Хорошо, – сказал отзавтракавший Швейгорд, выходя из-за стола. – Вчера вечером все успели подготовить?

– Все как вы велели, господин пастор.

Они отворили дверь и постояли на пороге, любуясь рассветом.

– Десять гробов? – спросил Швейгорд.

– Мы сколотили двадцать, чтоб уж наверняка. Ничего, применение им всегда найдется.

Швейгорд кивнул, и они двинулись к церкви.

– Немец не мешается под ногами? Хочу проделать все без лишнего шума, и любопытствующие нам ни к чему.

– Да он вроде как спит еще, а старшей горничной дано указание весь день к церкви его не подпускать.

– Служка на месте?

– Ждет указаний. Нас всего шестеро, а масляные лампы мы начистили и залили в них масла.

– Хорошо, – сказал Кай Швейгорд. – Нас ждет очень долгий день.

Подойдя к церковному участку, он оправил сутану, поудобнее ухватил Библию и коротко кивнул Микельсену. Он представлял, что все подполье окутывает гигантская пыльная перина, серая мука забытых деяний прошлого и мерзостных обычаев, скрывающая залежи скелетов и истуканов, копившихся по мере того, как у жителей Бутангена менялись представления о вере. Больше всего пастора беспокоило, что находится в гробах, которые, как он знал, наверняка здесь обнаружат. Лучше всего поскорее рассортировать мертвецов и без лишнего шума захоронить снова. Хуже всего будет, если ночью на место будущей стройки с целью «обеспечить сохранность прошлого» заявится учитель Йиверхауг со свитой и они начнут потрясать керосиновыми фонарями.

Швейгорд задумался о том, как давно сколочены эти гробы, и принялся рыться в королевских указах, которые сохранил прежний пастор. Выяснилось, что хоронить в подполье прекратили в 1805 году, и такой указ он и сам бы издал. Не годится, чтобы здание, освященное ради поклонения верховному существу, использовалось для хранения разлагающихся тел.

Швейгорд покачал головой. Тление. Всю весну его подташнивало от навязчивого сладковатого трупного запаха, а ведь когда-то давно тела тлели под полом неделями. Из-за этого обычая страдало здоровье живых. Тогда это почему-то никого не беспокоило. Или люди были настолько привычны к смерти, что не обращали внимания на запах?

Но, поднявшись на каменную кладку фундамента, Кай Швейгорд очень удивился. За утренние часы рабочие сняли доски с трети площади пола, а пыли под ними вообще не оказалось. Грунт в основании здания походил на покрытую мелкими камешками землю, которая показывается из-под снега ранней весной, пока из нее еще не проклюнутся ростки. Подпол освещался косыми лучами бледного света. Вскоре глаза Швейгорда различили первый гроб: он посерел от старости и раскрошился по углам.

– Отойдите, – распорядился пастор.

Подвернув сутану выше колен, он по короткой лесенке спустился вниз. Подошел к гробу и положил на его крышку Библию.

– Сейчас мы перенесем тебя в другое место, – прошептал Кай Швейгорд, обращаясь к тому концу гроба, где, как он думал, находилась голова. – Покойся с миром и не тревожься.

Швейгорд в холодной полутьме внаклонку пробирался между гробами. Многие растрескались, и из них торчали обломки костей. Некоторые же сохранились настолько хорошо, что было понятно: до недавнего времени указ 1805 года просто игнорировали.

Швейгорд вернулся наверх, к рабочим.

– Можете снимать остальные половицы, – сказал он Микельсену. – И поосторожнее, пожалуйста. Все целые гробы бережно выносите наверх. Не открывайте! А ты, – сказал он церковному служке, – перекладывай кости из старого гроба в новый. По одному скелету в каждый. Если понадобится, распорядись сделать еще гробов. Работайте осторожно, но не затягивайте. Всех нужно снова захоронить до наступления ночи.