Сестрины колокола Миттинг Ларс
– Чтобы родить. Астрид взбрело, что ей срочно надо туда, и ему пришлось отвезти ее в Лиллехаммер.
Кай Швейгорд вздохнул:
– Когда это было?
Маргит Брессум кашлянула:
– Да уж несколько дней. Ехали без остановки, так что, когда он собрался назад, полозья уже никуда не годились, а лошади были вконец измотаны.
– А зачем он сейчас сюда явился?
– Да по ихнему обыкновению, этих Хекне.
– Это что значит?
– Я так поняла, Эморт обещал ей, что сообщит вам про нее. Но их матери, видать, стыдно стало, она не хотела, чтоб на селе прознали, что она туда уехала.
Кай Швейгорд стоял в коридоре.
На подоконнике проснулся мотылек. Перед званым обедом женщины распахнули окна, чтобы выветрился чад. Должно быть, насекомое всю зиму пролежало в какой-нибудь щелке, теперь же оно расправило крылышки и запорхало вокруг лампы. Швейгорд собрался было прихлопнуть его газетой, но удержался и, поймав, выпустил в весенний вечер. Рассмотрев насекомое на свету, увидел, что это бабочка с ярко окрашенными крыльями.
Из парадной гостиной донесся вежливый выжидающий хохоток, и пастор вернулся к праздничному столу. Гости уже обрезали кончики своих сигар, но из вежливости не раскуривали их, дожидаясь Кая. Раскрытая коробка стояла возле его тарелки. Он извинился перед собравшимися, а когда обрезал свою сигару, епископ оторвал от книжечки картонную спичку и поднес к кедровой палочке, прилагавшейся к каждой сигаре; палочка вспыхнула ярким и чистым пламенем. Епископ обнес кончик сигары этим огоньком, и она разгорелась – ровно и основательно. Остальные последовали его примеру, и вскоре к лампам потянулся дымок, закружившийся широкими кольцами в струях горячего воздуха.
Кай Швейгорд не сводил глаз с ламп и говорил мало. Две служанки принесли серебряные кофейники, предлагая подлить желающим кофе.
Швейгорд, прикрыв чашку ладонью, отрицательно покачал головой, а когда девушки вышли, поднялся и произнес:
– Господин епископ, господин бургомистр, глубокоуважаемые гости. Я благодарен вам за все ваши хвалебные речи сегодня и за всю ту поддержку, которую вы мне оказывали целый год. Но произошло нечто непредвиденное, и это напрямую касается моих обязанностей как пастора, поэтому я вынужден вас покинуть. Мне крайне неудобно, но я очень прошу вас не расходиться и желаю вам прекрасного продолжения вечера.
Сказав это, он спокойно пошел к двери; удивление собравшихся сменилось замешательством. Он поклонился им от двери и еще раз извинился, а потом кинулся вперед по коридору, схватил сапоги с высокими голенищами и пальто и бросился к сараю, возле которого управляющий усадьбой и двое работников торопились запрячь лошадей.
* * *
До Кристиании он добрался поздним вечером следующего дня, и к тому времени, как он явился в Родовспомогательное заведение, уже давно стемнело. Швейгорда провели к Астрид. Она лежала под тонкой белой простыней, закрывавшей ее от ступней по самое горло. На высоком подсвечнике горела одинокая свеча.
В покойницкой она была единственной.
Кай Швейгорд стоял и смотрел. Волосы чистые; глаза закрыты. Руки лежат вдоль тела, и простыня совсем немного топорщится над животом.
Сначала он метнулся было согреть ее, ведь ей же, наверное, холодно под тонким саваном, в этом промозглом сером подвале. Но тут же спохватился, что ей уже никогда не будет холодно. Остановившись на полпути, он не смог сдержать слез. Санитар, проводивший его сюда, вышел, оставив его одного.
Кай плакал тихо, без всхлипов. Подойдя ближе, взял ее руку в свою, посмотрел на ее лицо и подумал, что живой она выглядела иначе. Казалось, она спит и видит сон, и он подумал, что вот если бы им довелось жить вместе, он бы проснулся как-нибудь ночью, может быть, уже этим летом – лета ждать недолго, – и лежал бы, опершись головой на руку, и смотрел бы на нее такую в постели. А наутро она рассказала бы ему, что ей снилось. Но она заснула навсегда и навсегда останется для него такой, а ему придется состариться без нее.
На ее другой руке поблескивало кольцо, которым с ней обручился Герхард Шёнауэр. Кай обошел вокруг ложа и достал из кармана латунную шкатулочку с кольцом. Но приподняв ее безымянный палец, не смог заставить себя сделать это.
Убрал золотое кольцо в шкатулочку, сложил ей руки на груди, погладил по волосам, наклонился и поцеловал ее в губы.
Всю дорогу сюда он молился за нее, неизменно со сложенными для молитвы руками, за исключением тех участков дороги, когда на ухабах трясло так сильно, что приходилось держаться. Теперь он снова собрался сложить ладони для молитвы, но пальцы не хотели распрямляться, они складывались в кулак. Кай Швейгорд отошел к ножному концу ложа и поднял глаза к зарешеченному подвальному оконцу. Сквозь тусклое стекло едва проглядывала полоска неба между домами напротив, и к этой полоске неба он обратился, сказав:
– Ты думаешь, Ты так велик. Велик и всесилен. И все же приносишь нам только горе. Ничего, кроме горя.
Он попытался сорвать с шеи колоратку. Всю дорогу он не снимал воротничок, потому что он придавал вес его словам, когда он просил людей поторопиться. Но сейчас у него так дрожали руки, что он никак не мог подцепить его, а потом дернул так, что пуговица отлетела в сторону. Он швырнул колоратку на пол, припечатал ее ногой и снова обратил взгляд к небу:
– Не надо было забирать такого чудесного человека. Не надо.
Весом всего тела он навалился на ногу, припечатав колоратку к полу.
– Эта твоя Библия… Там одни несчастные. Все в поисках смысла. Слепые глупцы, которых мы обязаны чтить. Потому что они во всем слушаются Тебя. Муравьи да мушки, вот кто мы такие, муравьи да мушки, зажатые в твоих пальцах.
Позади него отворилась дверь, в нее заглянула санитарка. Он рывком обернулся к ней, и она поторопилась скрыться.
Он снова посмотрел в крохотное оконце и произнес:
– За Тобой ничего не стоит. Я не буду спрашивать, слышишь ли Ты меня, потому что Ты не существуешь! А я-то строил эту церковь во имя Твое. Пусть стоит. Но только потому, что крыша без дыр стоит дороже креста.
Подойдя к Астрид, он погладил ее по щеке. Потом опустил глаза. Пол здесь намывали с хлоркой, и доски так пересохли, что его слезы оставляли на них маленькие блестящие метки.
Вошли две женщины, и одна из них сказала, что ему пора уходить.
* * *
Йеганс унаследовал губы своей матери, но глаза и подбородок отца. Он лежал в палате с шестью другими новорожденными, а на ленточке, обвязанной вокруг запястья, было написано его имя. У него были темные, слегка вьющиеся волосы, как у Астрид, и он все время подтягивал коленочки под себя, а потом толкался ножками. Когда Кай Швейгорд склонился к мальчику, тот встретил его взгляд и не отвел глаза, и они долго смотрели друг на друга. Кай осторожно протянул Йегансу палец, и малыш ухватился за него кулачком. Пальчики у него были тоненькие, как тесемочки, но сжали палец Кая крепко. Малыш был одет в мягкую вязаную кофточку на трех пуговках и широкие шароварчики на резинке, и Кай узнал цвета пряжи, которая мелькала на спицах у Астрид.
Он покашлял, пытаясь избавиться от кома, мешавшего ему говорить, но ком так и остался у него в горле, из-за чего голос прозвучал странно, когда он, оглядев детей в других кроватках, спросил:
– А кто из них второй?
– Какой второй? – спросила санитарка.
– Разве она не двух родила?
Та покачала головой:
– Я заступила вчера вечером, и мне только про этого ребенка говорили.
Кай Швейгорд снова откашлялся, чтобы голос не дрожал, но заметил, что санитарка и не ждет, что у него это получится.
– Она была уверена, что родит двойню, – сказал он.
Санитарка бросила взгляд на стенные часы, показывавшие половину второго ночи. Каю разрешили побыть с Йегансом еще немножко, но вскоре санитарка сказала, чтобы он подождал ее в коридоре, а сама ушла куда-то. Довольно скоро она возвратилась и тогда уже смогла рассказать больше.
– Родила-то двойню, – сказала она. – Но роды растянулись на трое суток, и когда она наконец родила, всех отпустили домой отдохнуть. Сначала один врач пришел, потом еще два. Им тут пришлось… много поработать. Должно быть, последний слабеньким родился. Она потом еще жила, но позже у нее снова открылось кровотечение. Этот ребенок вышел первым, вот он-то и выжил.
Кай Швейгорд спросил, крестили ли второго ребенка, прежде чем он умер.
– Да. Конечно. – Она переминалась с ноги на ногу и не хотела говорить, где теперь находится тельце.
– А вторая кофточка куда делась? – спросил Кай. – У нее было с собой два набора детской одежды.
– Вот уж не знаю. Наверное, отдали тем, у кого не было.
– Дa? Это кому же?
– Вам лучше дождаться утра, когда все придут.
Из комнаты рядом слышались голоса, и голоса эти перекрывал то ли рык, то ли клекот.
Кай кивнул в сторону комнаты, где лежал Йеганс, и спросил:
– А чем же его кормят? Ну, откуда молоко?
Женщина удивленно посмотрела на него:
– Кормилица приходит, как же еще.
Подошла акушерка постарше и сказала, что, если у него еще остаются тут какие-то дела, лучше подойти днем.
– Вы же слышите, мы все заняты на родах, – сказала она. – Для этого мы здесь и находимся.
Проводив Кая Швейгорда к выходу, они заперли за ним дверь.
* * *
Собираясь, он впопыхах не захватил с собой багажа. Заселился в пансион, а с утра, посетив цирюльника – он оказался первым клиентом, – прямо от него отправился в Родовспомогательное заведение.
– Вы же Швейгорд, дa? – спросил распорядитель. – Кай Швейгорд?
– Да, это я.
– А… Мне передали, что вы заходили. И я правильно понимаю, что вы желаете забрать тело и захоронить его дома?
– Дa. И еще я хочу оплатить кормилицу, чтобы она сопровождала ребенка в поездке. Я отвезу его на хутор к родителям его матери, пусть растет там.
– Они согласились? – спросил распорядитель. – Заниматься ребенком?
– Разве вы не так же поступили бы? – ответил вопросом на вопрос Кай Швейгорд. – Это же их внук.
Распорядитель порылся в бумагах.
– Она была одинока, – сказал он.
– Одинока? Она была замужем по закону!
– Вдова, сказано тут. Она подписала заявление. O том, что, если сама она умрет, следует передать ребенка в приемную семью.
– Дайте-ка мне это заявление.
Распорядитель опустил бумаги на стол.
– Здесь есть только то, что записала акушерка, опрашивая ее. Сам документ передан в органы попечительства над сиротами, и к тому же его содержание конфиденциально.
– Ну, так позовите эту акушерку, послушаем ее.
– Она трое суток не спала, ее здесь нет сейчас. Вообще нет никого из тех, кто принимал роды.
– Я могу подождать, – сказал Кай Швейгорд.
Его собеседник заерзал в кресле. Покрутил в пальцах нож для разрезания писем, хотя так рано утром на его письменном столе писем еще не было. – Покойная начала писать вам записку. Ее акушерка нашла. Непонятно, что она хотела написать.
– Так что там сказано? В записке.
– Вот, смотрите. – Он протянул Каю лист бумаги. – Почти ничего. Сожалею.
«Дорогой Кай. Йеганс…»
– Видимо, на этом силы покинули ее. Она умерла из-за возобновившегося кровотечения. У нее матка невероятно перенапряглась. Такое бывает при затяжных родах. Потом ей уже никак не сократиться. В таком случае ничего не поделаешь. К сожалению.
Кай Швейгорд сидел, глядя на листок. Написано слабеющей рукой. Всего три слова. И все же она нашла в себе силы написать «дорогой».
– А немец, врач, приходил? – спросил Кай Швейгорд. – Зенгер?
Распорядитель удивился:
– Зенгер? Нет. За ним и не посылали. Он не состоит у нас в штате. Но из Центральной больницы прислали лучшего специалиста с ассистентом, они сделали все возможное. Детей они спасли, но ее спасти было невозможно.
– Детей, сказали вы?
– Дa. Как вы и предполагали. Но один из них – тут такое дело… – Он сказал, что второго ребенка похоронили безотлагательно, поскольку незачем кому-то видеть таких покойников. Вероятнее всего, его погребли по принятому обычаю под гробом взрослого покойника, но сейчас главное, что имеется еще и живой ребенок, а он – Кай Швейгорд – не упомянут как доверенное лицо ни выжившего ребенка, ни покойного.
– Вы хоть крестили его? Крещение по необходимости провели?
– Дa, естественно, если он родился живым. Но как я уже говорил, сейчас никого из тех врачей и акушерок здесь нет.
– Это был мальчик? Второй?
Распорядитель снова сверился с бумагами:
– Дa. Насколько мне известно, мальчик. Тоже мальчик.
Кай Швейгорд, встав, оперся обеими руками о письменный стол:
– Это так называемое заявление можете убрать подальше. Ребенка я увожу с собой, и Астрид Хекне я увожу с собой. Я сейчас не в пасторском облачении, но я приходский священник в Гудбрандсдале, и Астрид Хекне была моей прихожанкой. Она будет похоронена дома, а Йеганс Хекне будет занесен в церковную книгу моего прихода.
* * *
Тремя сутками позже на берегу озера Лёснес остановилась конная повозка. Весеннее солнце давно уже превратило лед в серую кашу. В длинные сани были запряжены две лошади. Под черным покрывалом явственно угадывались очертания гроба. Швейгорд сидел рядом с возницей. Позади них расположилась замотанная в шерстяную шаль пухлая краснощекая девица, державшая на руках маленького ребенка. Во время пути разговаривали мало, и на лицах возницы и кормилицы читалась сдержанная растерянность людей, которым обещаны хорошие деньги за выполнение неприятного поручения и которые не до конца понимали, насколько неприятным оно окажется на деле. Когда добрались до пристани, возница отказался ехать по льду, потому что не увидел там свежих следов полозьев.
– Я лошадьми рисковать не хочу, – заявил он. – Тут уже несколько дней никто не ездил.
– Переправить гроб необходимо, – сказал Кай Швейгорд. – Понятно?
Возница кивнул, а потом отрицательно покачал головой.
Кай Швейгорд сказал, что в таком случае возчик и кормилица пусть идут в обход, а он сам проведет лошадей с гробом по льду. Если они провалятся, пусть возчик заберет себе четырех лучших лошадей из пасторской усадьбы, а кормилица может засвидетельствовать их договоренность.
– Но лед не провалится, – добавил Кай Швейгорд.
– Вам это точно известно? – спросил возчик.
– Я знаю, и все тут. Сегодня не провалится.
Кай Швейгорд взял Йеганса на руки, что-то спокойно прошептал ему и дал ходу лошадям. Полозья застревали в рыхлом месиве. На берегу остались кормилица с возницей, и когда они увидели, что сани благополучно пересекли озеро, то и сами отважились пройти по льду. Но Кай Швейгорд не стал дожидаться их. Он двинулся вверх по склонам, к пасторской усадьбе. Как и в тот день, когда увозили Герхарда Шёнауэра, собрался народ. Швейгорд отметил, что сельчане видят его насквозь и понимают, что он везет домой Астрид Хекне, и он подумал: вот она, правда, и ради Астрид ее нельзя скрывать, и Йеганса тоже нельзя скрывать. Он обнял ребенка покрепче, и тогда малыш вытянул ручку, будто хотел ухватиться за вожжи, но оказалось, что нет, он тянулся к Каю. Швейгорд сменил позу и взял ручонки мальчика в свою руку, и в это мгновение он выбрал свое будущее.
Все вокруг кивали ему и заглядывали в глаза, и он проникся уверенностью, что они хотят видеть его своим пастором и никто не собирается вставать ему поперек дороги. Он сумел выстроить свою жизнь, выстроить ее среди них. Ничто в этой жизни невозможно использовать во зло, и единственное, в чем его можно было упрекнуть, так это в том, что он влюбился.
Астрид Хекне была первой, с кем прощались в новой церкви, а Йеганс Хекне стал первым, кого в ней крестили. Возница уехал накануне вечером, и той зимой больше никто не пересекал озеро Лёснес на санях. Кормилица осталась. Это была пышущая здоровьем особа из Халдена. Кай Швейгорд велел горничной Брессум давать ей есть, сколько та захочет, и разместил их с Йегансом в хорошей спальне. Сразу по приезде он сам сходил на хутор Хекне и сообщил родным Астрид, что им предстоит похоронить дочь и крестить внука. Через несколько часов оттуда прислали гонца с известием, что родители Астрид против того, чтобы ребенка нарекли Йегансом, но Кай Швейгорд сказал, что такова была воля Астрид и Герхарда Шёнауэра, а значит, спорить тут не о чем.
Собственно говоря, Кай должен был только подтвердить крещение, но он разбудил кормилицу в пять утра; они пошли в церковь, где над мальчиком полностью совершили обряд крещения. Швейгорд также отслужил небольшую церемонию для невыжившего брата. За Эдгара он молился по-норвежски и по-немецки, доступными ему словами выразив печаль в связи с тем, что никто уже не узнает, как могла бы сложиться жизнь этого ребенка.
На следующий день Каю Швейгорду кусок в горло не лез.
Он похоронил Астрид на солнечном местечке возле новой церкви, прямо под скатом крыши, ронявшей капель, так что могилу питала вода, омывшая купол церкви, и согласно поверью, о котором она как-то рассказала ему, такая вода становилась святой. Произнося прощальное слово, Кай Швейгорд с трудом мог отделить себя как человека от себя как представителя церкви.
– Многим из нас будет недоставать Астрид Хекне, – начал он. – Бесконечно недоставать.
Он говорил о ней и о Герхарде Шёнауэре, о том, как прекрасно, когда двое любят друг друга, и ни единого раза не упомянул ни Бога, ни Христа, но повествовал о мужестве, выдержке и силе воли, а под конец собрался с силами и сказал:
– Астрид Хекне не первая и не последняя из умерших в родах. Она отправилась в Кристианию, веря, что врачи спасут ее и детей, которых она носила, но так далеко наш мир еще не продвинулся. За каждым крохотным шажком вперед, который делается человечеством, кто-то из людей не поспевает. Кому-то выпадает на долю разделить их участь; на этот раз это выпало на долю Астрид Хекне.
Его голос сорвался, и рыдание вернулось от стен эхом. Его взгляд упал на ее гроб, и он втянул в себя свежий лесной запах деревянной церкви, страшась того, что новые колокола не смогут звонить достаточно громко, чтобы заглушать скорбь.
Восход солнца
Кай Швейгорд так и не попросил прощения за богохульство у тела Астрид Хекне. Он не стал ни главой епархии, ни епископом и отклонял все предложения о продвижении по службе. Зато он стал лучшим приходским священником из всех, что служили в Бутангене. Всю неделю напролет он трудился с восхода до заката, и редко случалось, чтобы сельчане, проходя поздно ночью мимо церковной усадьбы, не увидели света в кабинете пастора. Службы, подготовку к конфирмации, похороны и венчания он проводил в сдержанной и бесстрастной манере, скорее как управляющий, чем как проповедник. Все, что касалось жизни Бутангена, он отражал в церковных книгах строчку за строчкой. Из чернильницы он черпал и слова скорби, и слова радости; с его пера на бумагу переходили рождения, венчания и уход в мир иной. В Боге он все в большей степени видел ненавязчивого работодателя, с которым у него заключено двустороннее соглашение о том, чтобы он жил долго и продолжал служение без вмешательства со стороны. С Господом они сошлись в решении, что снова переговорят через сорок лет, и Швейгорд обещал испросить у Господа прощения, если окажется, что в смерти Астрид Хекне имелся смысл.
Следующим летом он заказал у двух плотников гребную лодку из крепкой еловой древесины, обшитую внакрой. Ее спустили в озеро Лёснес. Сельчане стали величать ее просто пасторской лодкой, и она стояла там с веслами наготове, причем Кай был уверен, что никто не воспользуется ею без спроса.
Он начал в одиночку ловить рыбу дорожкой, надолго выходя на своей лодке в озеро. Пребывая на природе, он находил в ней больше знаков единения с человеком, больший смысл, чем очерчено в Библии.
Деятельностью школьного учителя он остался недоволен, поэтому сам основал воскресную школу, в которой к Библии почти не обращались. Он учил детей правописанию, мировой истории, географии и иностранным языкам, а если его спрашивали, зачем он это делает, то отвечал, что, когда Бутанген станет частью большого мира, вполне возможно, что языком этого мира для него будет немецкий или английский.
Он тщательно отслеживал рождение мальчиков, чтобы узнать, не подрастают ли где-то сплошняки, но больше пяти подряд ни разу не родились, а после пятого на свет появилась девочка. Однажды летом он прослышал, что на другом берегу озера Лёснес поставили палатку шестеро молодых людей из инженерного училища в Германии; они на несколько дней одолжили лодку для рыбалки, но люди видели, что они ищут лотом что-то на глубине. Швейгорд переплыл озеро, собираясь побеседовать с ними, но палатки уже не обнаружил, а на следующее лето чужаки не появились.
* * *
Йеганс Хекне пошел шести месяцев отроду. И уже не останавливался. Шел и шел вперед, не разбирая дороги, словно искал кого-то, и было ему невдомек, что сам он таким образом отдалялся от других людей. Его часто находили в зарослях карликовых берез на склонах выше хутора Хекне. Иногда он взбирался на каменную изгородь, шедшую вдоль самого края обрыва, и, бывало, у Эморта уходило столько времени на поиски мальчугана, что он не успевал выполнить свою работу на хуторе.
Кормилицу через два дня отослали домой; Кай Швейгорд заплатил ей как за целый месяц и обещал помогать деньгами, сколько потребуется. Больше он ничего сделать не мог, ведь по закону опекать ребенка должна была семья Хекне. По большей части за Йегансом ходила приживалка, которую взяли на место Клары Миттинг. Вскармливали малыша парным козьим молоком. Поначалу женщина окунала тряпочку в молоко, а потом выжимала ее в рот младенцу; позже он научился сам сосать лоскут. Довольно скоро он стал сам, сидя на полу, обмакивать тряпочку в молоко. Эморт хотел брать молоко от одной и той же козы, пока ребенок не сможет есть прикорм, но, почему у него возникло такое желание, объяснить не мог; сам же он был так завален работой, что ему не удавалось проследить, молоко которой из коз давали мальчику.
Когда Йеганс подрос, приживалка перестала с ним справляться; своей необузданностью он напоминал Астрид. Когда ему исполнилось два года, его отправили к Адольфу и Ингеборге в Халлфарелиа, за что им платили половиной туши свиньи два раза в год, давали шерсть на вязание одежды да еще деньги на одну пару обуви раз в два года.
В день, когда мальчугану исполнилось три, в Халлфарелиа постучался Кай Швейгорд. Открыв пастору, хозяева увидели, что он принес небольшой чемоданчик, продолговатый кожаный футляр и старую холстинную сумку. Кивнув Адольфу с Ингеборге, пастор попросил оставить его с ребенком наедине. Уходя, он забрал с собой и всю свою поклажу, но рассказал, что вещи, принадлежавшие отцу и матери малыша, будут храниться в пасторской усадьбе до тех пор, пока он не подрастет.
У Адольфа была старая лайка по кличке Пелька, и она повсюду следовала за Йегансом. Следующей зимой Адольф смастерил для мальчика пару лыж. Сделал он их по старинке: длинную лыжу, чтобы скользить, и короткую, чтобы отталкиваться. Эту вторую, которую он называл «друголыжа», он обернул в оленью шкуру ворсом наоборот.
Йеганс встал на лыжи. К середине зимы снегу намело столько, что Пелька могла передвигаться только скачками и так выматывалась, что в конце концов Ингеборга стала в тихую погоду лыжи припрятывать, а доставать только в снегопад. Тогда вечером они могли найти Йеганса по следам. Когда он научился говорить, то чуть ли не первыми его словами были огонь, деревья, снег, собаки и ножи. Так он и рос в Халлфарелиа, не задумываясь о том, где его мать или отец.
* * *
Летом того года, когда Йегансу исполнилось шесть, он заболел. Его обметало сыпью, поднялась температура, он слег и бормотал что-то неразборчивое. Ингеборга боялась, что он не выживет. С этим известием Адольф отправился в Хекне, а там услышал, что все тамошние ребятишки переболели этим или чем-то похожим и выздоровели. Тогда Адольф отвез Йеганса в пасторскую усадьбу, посоветоваться с Каем Швейгордом. Они знали, что если послать за доктором, то целый день уйдет у гонца на дорогу туда и еще один день, чтобы доктор добрался сюда, да и то если повезет и не окажется, что он уехал куда-нибудь к другому больному. Чтобы не мучить ребенка, Кай Швейгорд попросил управляющего с повозкой объехать озеро и ждать их на другой стороне, а сам перевез Йеганса в пасторской лодке на веслах.
До Волебрюа они добрались поздно вечером, и доктор нашел, что у Йеганса болезнь, которую в деревне называют «обмет», но в его ученых книгах она упомянута как корь; однако, как ее ни называй, она опасна. Лекарства от нее нет, остается только ждать и надеяться, чтобы ребенок с сыпью выжил пять дней.
Дело было в пятницу, и воскресная служба не состоялась. Пастор и Йеганс остановились в пансионе; еду им оставляли под дверью, чтобы не разносить заразу. На седьмой день сыпь начала сходить. По прошествии недели они отправились домой, и Йеганс прожил несколько дней в пасторской усадьбе. Его устроили в той же комнатке, где в свое время поместили его родителей, и старшая горничная Брессум поила его теплым молоком и кормила мелкими кусочками жирной грудинки, а потом ставила сковородку на печку в этой же комнате, подбирала горбушкой хлеба жир и скармливала больному до последней капли.
Через несколько дней Йеганс уже играл в яблоневом саду, но прежняя пружинистая выносливость, которой он отличался в Халлфарелиа, к нему пока не вернулась. Адольф и Ингеборга приехали его навестить; договорились, что он вернется к ним в ближайшее воскресенье после церковной службы. Потом Кай Швейгорд отвел Адольфа в сторону, чтобы поговорить о будущем мальчика.
Ближе к вечеру Кай предложил Йегансу выйти в озеро Лёснес в пасторской лодке половить форель на блесну. Удочка, которую он взял для этого, была изготовлена для лова дорожкой на озере Мьёса: полтора метра длиной, негнущаяся, словно дуло ружья. Кай предполагал, что мальчику с ней не справиться, но Йеганс сосредоточился и сообразил, что нужно делать. Он выпустил леску из огромной катушки, и они поплыли. Кай Швейгорд забеспокоился – уж слишком ребенок был молчалив.
– Ты у меня не разболелся? Может, вернемся?
Йеганс покачал головой.
– Тут что-то есть, – сказал он, глядя в воду.
Кай Швейгорд объяснил, что это, наверное, блесна задела дно; что таким способом они поймают либо большую рыбину, либо ничего, а теперь они поплывут на глубокое место, где водится самая крупная форель.
– А как узнать, что рыба клюнула? – спросил Йеганс.
– Леску дернет.
– А сильно?
– Еще как. Если на крючок попадется форель, сразу заметишь. Я тебя уверяю. Невозможно не заметить.
Они снова замолчали. Кай Швейгорд сидел и смотрел на Йеганса Хекне. Тот делал все так, как ему говорили, но сам не стремился поделиться тем, о чем думает или чего хочет. Он походил на личинку бабочки, которая обретет яркие краски, когда наступит ее время.
Кай Швейгорд нарушил тишину, кашлянув:
– А у тебя дома есть карандаши и бумага?
– Есть один карандаш, – сказал Йеганс и показал мизинец: – Во какой.
– Я тебе привезу новый. И бумагу. Попробуй научиться рисовать.
– Зачем мне рисовать?
– Дети должны пробовать себя в разных занятиях. Чтобы понять, к чему их тянет. Я уверен, у тебя обнаружится талант к рисованию. Если хочешь, можешь попробовать, когда мы вернемся в усадьбу, я тебя пущу в свой кабинет.
– Ладно.
– Я договорился с Адольфом. Когда тебе исполнится семь лет, можешь на выходные приезжать в усадьбу. Сначала научимся читать и красиво писать. Потом считать, а со временем попробуем разговаривать на языках людей из других стран.
– Каких стран?
– Англии и Германии. Но не сразу обеих, а по отдельности. А в будние дни тебя будут учить работе на хуторе.
Мальчик переложил удочку в другую руку и облокотил ее о планширь.
– Ты не замерз? – спросил Кай Швейгорд.
– Я сейчас не хочу больше рыбачить, – сказал Йеганс.
Кай Швейгорд, выбрав весла, взял удочку и подмотал леску. Приняв удочку из рук Кая, мальчик положил ее на дно лодки, а сам подвинулся назад, приблизившись к Каю вплотную. Тот обхватил руки ребенка своими, чтобы согреть. Потянувшись за рюкзаком, он сказал, что пора подкрепиться шоколадом, купленным у лавочника в Волебрюа.
– Тебе нельзя простужаться, Йеганс. Ты только что переболел.
– Да. Укрой меня дорожным пледом, пожалуйста.
– Что ты сказал?
– Я сказал «да».
– После этого. Что ты после сказал?
– Да ничего.
Кай Швейгорд сидел, не шевелясь. Рюкзак всю дорогу оставался крепко затянутым шнуром. Прежде чем отправиться на рыбалку, Кай по какому-то наитию положил в рюкзак дорожный плед, пролежавший до этого несколько лет в шкафу. За эти годы Кай ни разу об этом пледе не упоминал. Расправив клетчатое покрывало, он закутал в него Йеганса, а потом сложил руки на его плечах, на манер перевязи. Достал бутыль с густым черничным соком и налил чашку. Мальчик выпил сок до дна, и они какое-то время сидели в лодке, глядя в одну сторону, а потом Йеганс откинулся назад и заснул, а Кай Швейгорд обхватил его руками и так и сидел, разглядывая отражавшиеся в воде озера картины.
Проснувшись, мальчик захотел продолжить рыбалку. Они развернули лодку, выбросили блесну и поплыли. Вскоре удилище задергалось, и Кай Швейгорд дал Йегансу выбрать леску, сам же стоял наготове, чтобы втянуть добычу через планширь. Размером рыбина оказалась как рука мальчика от кончиков пальцев до локтя. Она была темно-коричневой в красную крапинку и билась так сильно, что вся лодка ходила ходуном. Кай спросил Йеганса, не хочет ли он сам добить рыбу, но мальчик ответил, что пусть лучше Кай покажет ему, как это делается. Швейгорд взял в руки небольшой молоток с полированным закругленным бойком и пристукнул форель одним ударом между глаз. Когда Йеганс подрастет, Кай расскажет ему, что англичане называют этот инструмент priest, что означает «пастор», поскольку пастору часто приходится видеть умирающих. Сам же Кай не видит оснований называть этот инструмент иначе как просто молотком, но ему кажется, лишать прекрасную форель жизни лучше таким способом, чем ножом, – никакой крови.
Они долго любовались рыбиной. Йеганс разглядел все красные пятнышки на ее боках. Кай Швейгорд сказал, что их можно будет сосчитать, если они вечером сядут поучиться числам. Мальчик сидел и поливал рыбу водой, зачерпывая ее со дна лодки, чтобы форель оставалась такой же блестящей, какой была живой. Потом они снова наживили блесну, и взгляд Йеганса заметался от снулой форели к наживке, которая поблескивала на кончике лески, мальчик явно ждал чего-то еще. Кай Швейгорд спросил, кем он мечтает стать, когда вырастет.
– Охотником, как Адольф.
– А…
– И рыболовом, как ты.
– Понятно. А ты не хочешь выбраться в мир, посмотреть, что там есть?
– Нет, не хочу. Я буду сновать близенько.
Кай Швейгорд поднял весла.
– Где ты такое слышал? «Сновать близенько».
– Мама так говорила, – сказал Йеганс, не отводя взгляда от поверхности воды.
– Твоя мама? Когда же?
– В комнате, где я спал.
Кай Швейгорд не двигался, пока с весел не перестала капать вода. Лодка потеряла скорость, и Йеганс обернулся посмотреть, в чем дело. Они взглянули друг на друга, а потом на леску, которая уходила в воду под все более крутым углом по мере того, как грузило все глубже погружалось в пучину озера Лёснес.
* * *
В ту же ночь, когда Йеганс отправился домой, Кай Швейгорд проснулся с ощущением, что в спальне кто-то есть, но ему не было страшно, он знал: ему не нужно ни от чего защищаться. Ночь выдалась безлунная, и в комнате было темно. Он сел в постели и собирался чиркнуть спичкой, но вдруг понял, что не желает знать, что скрывает тьма. Жить, веря в то, что прячется в темноте, было и чище, и глубже; его восприятие обострилось. Он улавливал легчайшиеколебания воздуха, едва заметные изменения температуры – все то, что сопровождает движения человека: родное дыхание, тихие шаги босых ног.
Он позвал ее по имени.
Шаги затихли, но он услышал слабый шорох легких одежд. Осознавая сокровенность ожидания, он стащил с себя ночную сорочку и кожей ощутил тепло дыхания и прикосновение тела.
Когда он проснулся, ее не было, но он испытывал удовлетворение и отвагу и уже с нетерпением ждал следующей ночи.
Он зажег парафиновую лампу, оделся и пошел к себе в кабинет. На протяжении недели он карандашом оставлял в журнале черновые заметки, чтобы затем перенести их в церковные книги как можно более красивым почерком. Теперь он подкрутил фитиль лампы и снял с крюка на стене, под распятием, ключ от письменного стола. Пошарил ладонью в верхнем правом ящике, где у него хранилась церковная книга. Но сверху на ней лежало что-то незнакомое; пальцы нащупали небольшую латунную шкатулку, обычно лежавшую в самом дальнем углу ящика. Там хранилось обручальное кольцо, купленное им в то исполненное надежд лето.
Он осторожно открыл шкатулку. Кольца в ней не было.
Оставив шкатулку открытой, Кай Швейгорд встал и наконец улыбнулся.
* * *
Еще не рассвело, когда он спустился к озеру, сел в лодку и оттолкнулся от берега. Греб в темноте наугад, не сверяясь со створами, чувствуя лишь легкое покачивание лодки и слыша одни только всплески весел.
Втянув весла в лодку, он откинулся на спину. Тело продолжало ощущать это колеблющееся, эластичное ничто, каким представала вода в этой кромешной тьме. Черная вода под черным небом, заполненным черным воздухом. Хотелось дышать и дышать им. Никаких расстояний не существовало; Швейгорд соприкасался со всем сущим.
Он лежал так до восхода солнца, пока не увидел, где именно на озере Лёснес оказался. Ночь уступала место дню, над водой поднимался, окутывая его, серый туман. Вскоре солнце разогнало туман, и из него выступили расположившиеся на берегах озера Бутангенские хутора. По воде пробежала легкая рябь, Швейгорд почувствовал, как солнце согревает одежду, волосы, лицо и руки, согревая и всех тех людей, которые ему не были сейчас видны, и умерших тоже.
* * *
Читатели, знакомые с местностью, где расположены хутора Векком, Трумснес и Брекком, а может, и с плоскогорьем Довре, найдут в вводной части много известного им о сестрах и о церковных колоколах, поскольку в основу этой части положены местные предания, записанные Иваром Клейвеном и другими энтузиастами. Те же читатели обратят внимание на то, что многие из упомянутых в книге фамилий встречаются в Гудбрандсдале, особенно на старых хуторах в Фованге. Совпадения с действительностью случайны или безобидны. Описания на странице 9 вдохновлены статьей Ханса Онрюда 1900 г., а книги Гуннара Бугге, Петера Анкера и Хокона Кристи послужили важным источником для описания истории церкви. За помощь в работе над книгой я приношу искреннюю благодарность Ларсу Сместадмуэну, Перу Бёр-Далю, Эвену Ховдхаугену, Инге Аспхоуг, Уле Кристиану Бундену, работникам литейной мастерской «Ульсен Науэн», доктору Симоне Фуггер фон дер Фер, Уле Вестаду, Эве Авхьерн, Ансгару Сельстё, Ингебьёрг Эверосен, Асбьёрну Фретхейму, Леви Хенриксену, Гюри Русте, шиномонтажной мастерской Эльверума, Тиро, Карлосу Соэге и Арвиду Нордквисту, Гудрун Хебель, Оддвару Аурстаду и всем сотрудникам издательства «Гюльдендал», и, разумеется, Ранди Миттинг, и, как обычно, Туве, Хедвиг и Сельме. Кроме того, огромное спасибо многочисленным великодушным помощникам, имена которых не названы, но которые сами знают, кого я имею в виду.
Читать бесплатно другие книги:
