Сестрины колокола Миттинг Ларс

«Как все быстро меняется»

Кая Швейгорда замучила бессонница. Лето было в разгаре, а ему мерещилось, будто постель овевают ледяные вихри. Воздух налетал порывами, словно какое-то высоченное ледяное создание махало крыльями. Шерстяное одеяло стало казаться неприятно грубым; кожу раздражали жесткие волоски, тоненькие и пронырливые, как лапки насекомых.

Кай спустился на первый этаж, не накинув поверх ночной одежды даже пиджака. Он отворил дверь в яблоневый сад, желая посмотреть, какая погода. Нигде в доме не горел свет, и всюду царила непроницаемая темень – как внутри, так и снаружи. Швейгорд понял, что вышел за порог, только ощутив прохладу.

Яблони отцвели. Он прошел между ними и встал лицом к кладбищу – церкви не было. На земле валялись оставшиеся на ее месте обломки. Все монетки и другие диковины, найденные под полом, он сложил в шкатулку, которую хранил в кабинете. Звонарь по наитию полез пальцами в ямы, оставшиеся на месте столбов, и нашел там маленькие пластины золотистого металла. Их очистили от земли, и оказалось, что на них вычеканены языческие изображения: занесший руку воин в шлеме, свадьба великана и человека.

Швейгорд сообразил, что тут с незапамятных времен поклонялись богам. Здесь располагалось место жертвоприношений, капище может быть. Возможно, чтобы освободить место для мачтовой церкви, снесли языческий алтарь и положили под столбы эти пластины, так что колонны храма новой христианской веры покоились на скандинавских древностях. Или это сделали, чтобы церковь не выпускала прежнюю веру на поверхность?

Не важно. Семьсот лет назад пастор, должно быть, говорил то же самое. «Мы не можем возвести новый храм на худшем месте, чем то, где стоит старый. Сносите!»

Ида Калмейер написала Каю в письме, что «понимает». Письмо было столь же немногословным, как и то, в котором она соглашалась на помолвку. «Ну что ж, – подумал он. – Вернись-ка ты к своему служению, Кай Швейгорд. Дел невпроворот. С любовью или без любви».

В глубине дома скрипнула дверь в комнату старшей горничной, потом из кухни приглушенно донеслись привычные звуки.

– Горничная Брессум!

– Чё пастор пожелают в такую рань?

– Пожелают хорошую тарелку бекона с яйцом и жареной картошки.

– Ясно. Немец уехал, будете теперь изрядно кушать.

– Немец тут абсолютно ни при чем. И кстати, на будущее: кофе заваривайте покрепче. Две горсти бросайте.

– Две горсти на один кофейник?

– А конюху передайте, чтобы к девяти запряг мне двойку и чтоб возница меня ждал. Отправляюсь к господину Гильдеволлену.

* * *

Он придавал большое значение этому визиту, и не без причины. Тех же рабочих, которых первоначально привлекли к разборке старой церкви, подряжали возводить и новую. Но в возникшей неразберихе эта договоренность как-то забылась, и один из местных землевладельцев, Уле Асмунд Гильдеволлен, воспользовался этим и перехватил лучших строителей села для постройки собственного нового дома, да еще выторговав для себя лучшие условия.

Хутор Гильдеволлен был, пожалуй, самым зажиточным хозяйством в Бутангене. В свое время его границы определили по старинке: нового поселенца высадили из лодки с одним топором и огнивом – и тот в одиночку побежал вверх по склону от озера Лёснес, разводя костер за костром и тем самым обозначая свои владения. Но, собираясь отхватить побольше земли, недостаточно обежать большой круг, раскладывая костры; нужно еще носиться между кострами, поддерживая в них огонь, потому что граница считалась установленной только с приходом темноты, к тому же нет смысла набирать земли больше, чем та, на границе которой владелец в состоянии поддерживать огонь. Участок, позже ставший хутором Гильдеволлен, представлял собой огромный прямоугольник, ограниченный озером и вереницей костров, тянущихся до отвесных скал над селом. Этот подвиг остался непревзойденным.

В нынешние времена Гильдеволлен восхищал длинной аллеей белой черемухи, ведущей к жилым домам. Вырастить черемуху в Бутангене было непросто, но хозяин знал один старинный секрет. В его роду привыкли не мелочиться: хозяин велел выкопать с каждой стороны аллеи девяносто ямок и заставил всех работников добавлять в овсянку ягоды черемухи. Эти ягоды содержат немного яда, вызывающего легкое расстройство желудка. Откушав, люди стремглав неслись к ямкам опорожнить кишечник, а потом закидывали экскременты землей. Пока не были засажены и удобрены все 180 ямок, такую кашу подавали каждый день, и к концу лета проклюнулись ростки черемухи.

По этой цветущей аллее Кай Швейгорд и примчался в это утро в свежевыкрашенной пасторской бричке, запряженной парой местных гнедых рысаков. Чисто одетый возница описал круг вокруг флагштока, а потом попросил оказавшегося рядом мальчика привести Уле Гильдеволлена.

На открытой солнцу площадке с великолепным видом на озеро Лёснес шла стройка. Рабочие отвлеклись, приветствуя приезжих поднятием ладони к шапке, и остались стоять. Швейгорд видел, что здесь сделано уже много. Из аккуратно обтесанного гнейса сложен фундамент, а бревенчатый сруб уже доходит строителям до плеч. По традиции они клали его из только что срубленных и окоренных бревен, и желтая сосновая древесина блестела на солнце.

Но Уле Гильдеволлен не вышел встретить пастора, а передал, чтобы тот вошел в дом. Позже Швейгорд узнал, что хозяин хутора вовсе не собирался осадить его, он просто сидел и слушал байки Трунна Стенумсгорда о том, как у него прошли выходные дни. К нему на хутор заявился ленсман округа Эйер, намереваясь разогнать гулянку по поводу удачной сделки, но напился сам и закинул шапку Эйнара Гарверхаугена на крышу. Когда мальчик сказал Гильдеволлену, что приехал пастор и просит хозяина выйти к нему, Стенумсгорд как раз добрался до середины своей истории и заслушавшийся Уле Гильдеволлен отмахнулся от мальчишки, не вникнув в его слова.

Кай Швейгорд вскипел. Впоследствии эта вспыльчивость служила ему когда на пользу, когда во вред, но на этот раз он взорвался не хуже специально подготовленного динамита. Голосом последнего человека на Земле Швейгорд возопил, что если Уле Гильдеволлен сию же секунду не выйдет к нему, то он отходит его палкой! И голос пастора прогремел на весь двор.

На землю с грохотом скатилось тяжелое сосновое бревно. Восемь плотников застыли на месте, разинув рты. Уле Гильдеволлен вышел и извинился, и после недолгой дискуссии возле флагштока договорщики ударили по рукам: рабочие вернутся к Швейгорду. Сначала десять человек, чтобы уложить фундамент, а затем и остальные, как только это будет возможно.

– В любом случае, прежде чем вставлять окна и двери, сруб должен с год просохнуть и дать осадку, так ведь, господин Гильдеволлен?

– Да, так.

– Значит, договорились, – сказал Кай Швейгорд.

* * *

На следующий день, когда предстояло разметить фундамент для новой церкви, объявилась еще одна проблема. Лучшие места для захоронений располагались прямо возле церкви. За несколько сотен лет многие семьи выплатили крупные суммы, и теперь их фамильные усыпальницы размещались именно здесь. На массивных замшелых надгробиях значилось до тридцати имен, но сейчас следовало было убрать эти могилы, чтобы освободить место для церкви большего размера, то есть просто-напросто выкопать из земли останки и перенести в другое место.

– Деваться некуда, – сказал Кай Швейгорд.

Довольно скоро к нему заявились восемь владельцев хуторов, которым в жизни никто не сказал слова поперек. Двое были настроены решить дело полюбовно – скажем, поместить на стене новой церкви таблички, ведь и на самом деле окажется, что почившие предки захоронены под полом новой церкви. Шестеро других отказались перенести надгробия на предложенный Швейгордом пологий солнечный склон. Дело в том, что слухи об этих планах уже дошли до сельчан, и они злословили по поводу того, как лучше назвать это место – Курган богатеев или Денежная горка.

Швейгорд подвел всех восьмерых к фундаменту церкви. Могилы придется перенести в другое место, иначе новая церковь получится не больше старой.

– Это необходимо, – подчеркнул Кай Швейгорд.

Хуторяне стояли молча, сложив руки на груди. Швейгорд огляделся. На кладбище царил – как бы это сказать – совершенный бедлам. Деревянные кресты сильно разрушились, каменные надгробия покосились из-за ежегодного оттаивания мерзлой почвы. Поверхность земли была изрыта кочками и ямками, поскольку десятилетиями люди распоряжались здесь по своему усмотрению. Мало кто копал достаточно глубоко, никто не следил за тем, чтобы могилы располагали ровными рядами, а некоторые из них даже не были ориентированы на восток.

Швейгорд кашлянул:

– Но вы правы, господа. Давайте перенесем ваши захоронения чуть дальше, но чтобы они по-прежнему оставались возле стен церкви. Нет необходимости отказываться от всего, что заведено издавна.

Хуторяне переглянулись. Казалось, они не верили своим ушам: это действительно Швейгорд сказал?

– Но как пастор собирается это осуществить? Мы что, должны мертвецов перенести?

– Мертвецы давным-давно обратились в прах, и прах этот мы не тронем. Мы почитаем их память, а не прах. Мы начертим для кладбища новый план, с более строгим порядком установки надгробий. Чтобы они располагались ровными рядами, между которыми будут дорожки.

* * *

В следующие недели заложили фундамент, привезли хорошие лесоматериалы с вертикальной пилорамы возле Брейя, а чуть в стороне, на крутом склоне, где росли повислые березы, шесть человек с тесаками возводили красивую звонницу. Колокола собирались подвесить под самой крышей, внутри квадратной клети с крупными отверстиями, чтобы ничто не препятствовало полету звука; а вот о том, для чего будут использовать обширное пространство под колоколами, не упоминали. Сельский кузнец выковал дверные петли и непревзойденный по крепости и красоте узоров замок, и его очень удивило, что ручку двери и перила по настоянию Швейгорда заказали из латуни; их должны были привезти аж из Хамара.

Плотников, которым предстояло строить новую церковь, ждала более объемная, но менее вдохновляющая работа. Рассматривая чертеж, они задавались вопросом: не простоватой ли выйдет эта церковь? Какая-то она… голая?

Как бы то ни было, вскоре над селом вовсю стучали молотки. Во время дождя ручейки увлекали между надгробиями опилки, в солнечную погоду ветер доносил свежий сосновый аромат. Через несколько недель каркас был готов и на облака щерился зубьями, как у пилы, ряд стропильных ферм.

– Как все быстро меняется-то, – сказал маленький мальчик, наблюдая за строителями. Он не догадывался, что именно это многих и пугает.

За оградой церкви собирались пессимисты, делясь мрачными предсказаниями. Любой неточный удар молотком, любой синяк на пальце, любое исчезновение лезвия пилы они с жаром толковали как дурной знак. Но Швейгорд строго одергивал их. Он попросил Боргедала проследить, чтобы во время работы столяры не произносили никаких заклинаний, сам же занимался своими церковными делами во временной часовне, оборудованной в парадной гостиной усадьбы. Там он венчал пары, по понедельникам, как всегда, выдавал премии за отстрел хищников, и теперь его больше не называли новым пастором.

Каждый день он приходил посмотреть, как продвигается стройка, и так же внимательно следил за работой церковного служки. Надгробия установили ровными рядами в соответствии с новым четким планом. Строго говоря, стояли они не точно над соответствующими могилами, а поскольку записи, где кто похоронен, никогда не велись, да и обычай посещать могилы здесь не прижился, то никто особо и не протестовал, кроме разве что возмущенно ворчавшего учителя Йиверхауга, но на Швейгорда его протесты действия не возымели.

Землю на кладбище выровняли, подняли повалившиеся надгробия, о которые люди постоянно спотыкались, и к концу лета Кай Швейгорд смог наблюдать ранее невиданную картину: вдову, навестившую могилу мужа. Приговаривая что-то, она положила к надгробию букетик из цветков водосбора и листьев папоротника, потом подошла к кресту на могиле утопшей дочери и оставила там связанные ленточкой кувшинки, собранные, наверное, на берегу озера.

К приходу осени новое здание обрело очертания церкви; стены светлого дерева светились в окружении золотой листвы. Но удары молотка звучали уже не так методично – многим строителям пришлось отвлекаться на сбор урожая, а для них важно было делать свое дело хорошо, а не второпях. Когда же к октябрьским холодам картошка была выкопана, зерно сжато, все убрано в амбары, стройка продолжилась. Но Кай Швейгорд все чаще в эту осеннюю пору спрашивал себя, почему же не появляется Астрид Хекне.

Поперечина

Удивительно быстро настала осенняя темень. А внутри этой темени проросла другая тьма; такая не уходит со светом дня. Астрид погрузилась в ночной мрак, зная, что эту тьму не разгонят даже дрезденские газовые фонари.

Теперь она все чаще вспоминала, и с каждым разом все отчетливее, тот вечер, проведенный с дедом. Этот вечер отчасти сам забылся, отчасти сама Астрид старалась о нем не вспоминать, потому что дед тогда повел себя довольно странно, непривычно, несговорчиво. Но ей вдруг вспомнилось, что одна сестра сказала другой. Астрид сложила руки на животе и поняла, почему это вдруг ей вспомнилось. «Когда коврик соткан будет, обе мы вернемся в люди».

Она знала, что есть способы разузнать о нерожденном ребенке, но только в лунную ночь.

Сегодня луна светила ярко.

Прошмыгнув между прачечной и сеновалом, Астрид углубилась в лес. Хутор был по-вечернему сумрачен и безмолвен, животные притихли. Она шла местами, где ее никто не мог увидеть. Осторожно перешагнув ручеек, вышла на дорогу над селом. Прибавила шагу и перестала оглядываться. Узкая дорога запетляла между высокими елями. То налетал, то стихал ветерок, и в такт ему луна скрывалась за облаками и снова выглядывала из-за них. Когда луна пряталась, Астрид, чтобы не сбиться с пути, приходилось искать взглядом просветы между верхушками елей.

В какой-то момент она растерялась, не понимая, куда двигаться дальше, хотя бывала в этом месте много раз. Вспомнила про Кари-Воровку, которая могла неожиданно появиться из леса. Раньше Астрид смеялась над теми, кто верил в это.

Немного не дойдя до развилки, она услышала журчание ручейка и поняла, что почти на месте. Взяла чуть влево, пошла против течения и очутилась на лесной опушке, где стоял бревенчатый домик. Она приготовилась постучаться, но не успела: Фрамстадская Бабка с сальной свечой в руке отворила дверь:

– Пришла Астрид Хекне.

Астрид кивнула, не поднимая глаз.

Молодые девушки приходили сюда в одиночку и по одной-единственной причине: беременность. Сельская повитуха была стара, как вековая сосна, и умела лечить травами. Мучающимся головной болью она обычно советовала пить отвар коры ивы. Непонятно почему, но помогало. Говорили, будто она знает, как остановить жизнь, пока она еще не родилась, но неизвестно было, случалось ли ей применить это знание на деле. Одно точно: эта повитуха приняла в их перенаселенном селе большинство новорожденных. Одни считали, что на ее счету сотен пять родов, другие – что гораздо больше.

Подруга Астрид забеременела в пятнадцать лет и отправилась к старухе, чтобы избавиться от ребенка, пока не поздно. Но Фрамстадская Бабка наотрез отказалась – слишком опасно: придется рожать, занести ребенка в церковную книгу вместе с другими незаконнорожденными и всю оставшуюся жизнь замаливать грех. В день своего шестнадцатилетия девушка родила сына, которому теперь было четыре года. Замуж она так и не вышла, а Фрамстадская Бабка никому не проболталась, кто его отец. Когда повитуха принимала роды, какими бы затяжными они ни оказались, все проходило без ругани и суматохи. Стоило ей показаться на хуторе, и все с облегчением переводили дух. Ей удавалось спасать даже тех женщин, у которых ребенок шел поперек. Как она это делала, никто не знал, потому что в самые трудные моменты она всегда требовала оставить их с роженицей наедине, и чаще всего через час-два слышался крик, дверь открывалась – и за дверью ждала бледная и вспотевшая мать с младенцем у груди. Но, бывало, крик так и не раздавался, тогда повитуха молча уходила с хутора с отяжелевшей акушерской сумкой, и никто не отваживался лезть к ней с расспросами. Оставалось только свыкнуться с этой тишиной.

* * *

Теперь же Фрамстадская Бабка подошла к прялке и принялась прясть, раскачиваясь всей верхней половиной тела.

– Слыхала я, будто можно узнать, мальчик это или девочка, – сказала Астрид.

– Мы и побольше могём узнать.

Старуха подошла к Астрид и взяла ее ладони в свои натруженные руки. Астрид отпрянула – для нее было неожиданно, что повитуха вдруг оказалась совсем рядом с ней. Астрид закачало, ей послышались какие-то позвякивания, что-то из другой жизни, что-то пробивающееся сюда сквозь поколения и теперь оказавшееся вместе с ними в этом домике.

– Сумлеваешься, бедная. Думаешь, чего делать.

– Чай, все девушки сумлеваются. Которые к тебе приходят.

Не выпуская ладоней Астрид из своих рук, повитуха начала напевать. Она славилась знанием всяческих заговоров и ритуалов, которые следовало соблюдать и до, и после рождения. Бабка требовала, чтобы, как только младенец появится на свет и его уложат в деревянное корытце, где он будет спать первое время после рождения, в головной конец корытца положили Псалтырь. Одевать младенца нужно было, начиная с правой ручки, иначе вырастет левшой. Старуха следила за тем, чтобы в воду для купания младенцев бросали уголья, и требовала, чтобы выплескивали ее не раньше следующего дня, когда солнце стоит высоко. Иначе детский запах учует подземный народец и захочет забрать ребенка себе. Особенно важно было соблюдать эти правила теперь, когда село осталось без церкви. Приходилось до самых крестин оберегать новорожденных по старинке. Рядом с девочкой клали ножницы, рядом с мальчиком – нож. Только окрестив ребенка, можно убрать Псалтырь и инструменты, а воду после мытья выплескивать сразу.

– Я слежу, чего в селе-то происходит, – сказала старуха. – Это немец, да? Или пастор?

Астрид, не ответив, убрала руки. Старая усадила ее на табурет и принялась утешать.

– Я просто за советом пришла, – сказала Астрид.

– Совет-то я дам. Но вот здесь страшно тебе, – сказала повитуха, ткнув рукой слева, где сердце, – чего выйдет. Два там ребеночка или один.

– Как ты это видишь? – спросила Астрид.

– А потому что я знаю: у Хекне в роду бывают двойни. Тебе, может, и не сказывали, а твоя прабабка рожала двойняшек.

– Она? – сказала Астрид. – Нет. Не может быть. Никто не говорил мне.

– Потому что брат твоего деда умер, а после она уж не рожала. В роду Хекне об этом никому не сказывали, но я-то знаю, каково пришлось твоему деду. Он все кручинился, что из евонного брата мог лчше крестьянин получиться.

Астрид решилась.

– Мне, главное, узнать, как быть, чтобы не навредить, – сказала Астрид. – Чтоб ты сказала, в каком месяце ребеночек родится. И один или два.

– Будет ли их двое, никто не знает, пока первый не появится на свет. А уж после иногда бывает, что и еще один появляется.

Астрид сглотнула.

– Страшно, – сказала Фрамстадская Бабка.

– Дa, – призналась Астрид. – Никогда мне не было так страшно. А я ведь не из пужливых.

Повитуха спросила, чего же Астрид боится больше всего, а услышав ответ, вздрогнула.

– Можно это как-нибудь? – произнесла Астрид.

– Чего можно – ребеночка вытащить?

– Нет. Можно ли узнать, здоровенькими ли они народятся.

Фрамстадская Бабка снова приложила ладонь к ее животу и начала приговаривать. Потом, вроде как придя к решению, сказала:

– Есть старинный способ узнать. Но ты должна в него верить.

– А это опасно?

Старуха покачала головой:

– Не. Само по себе нет. Но ты ж думать всякое начнешь, вот это и опасно.

– Так что за способ?

– Поперечину нужно оседлать, вот какой способ.

Астрид сказала, что не понимает.

Старуха кивнула в сторону угла, где стоял старинный ткацкий станок. Но это для Астрид ясности не принесло. Фрамстадская Бабка показала на длинную планку, пропущенную сквозь нити основы. Станок был старый-престарый, дерево ссохлось так, что на поверхности продольными неровными выступами обозначились узоры годовых колец. Древесина насквозь пропиталась потом, как веревка у колокола.

Старуха дала ей в руки конец нити. Астрид больше ни о чем не спрашивала, подсела к станку и принялась продевать нить. Нитка была одноцветная, зеленая. Астрид закрепила ее, добавила красную и принялась ткать узор, не задумываясь особо. Ничего не говоря, старуха ушла из бревенчатого домика наружу, в ночную тьму, оставив Астрид одну. Позвякивания, которые послышались ей раньше, все еще отзывались в ушах. Астрид ткала и ткала, не зная, сколько она должна так сидеть и чего вообще от нее ожидают.

Потом старуха вернулась, и Астрид прекратила работу.

– А теперь встань и достань из-за пояса юбки нож.

Астрид вскинула на старуху глаза. Нож был спрятан у нее под шалью, его не было видно.

– Теперь перережь нити основы, – велела повитуха.

– Так ведь я же все испорчу.

– Так надо, – сказала старуха, и Астрид сделала как велено – перерезала нити, и ткань опала. Фрамстадская Бабка вытащила поперечину, вывела Астрид на середину комнаты и просунула поперечину между ног Астрид, как палочку игрушечной лошадки. – Вот так. А теперь скачи на ней. Повыше ее подними между ног. Давай-давай, никто не видит. Вон туда скачи, – распорядилась старуха, в воздухе обрисовав путь.

Астрид так и сделала. Но она даже и не замечала, что скачет: ею завладело ощущение, будто все узоры на ткани, какие могут быть созданы на станке, перекликаются с нерожденной жизнью у нее в животе.

– Скачи, не останавливайся. По кругу скачи.

Бабка остановила Астрид, когда та накрутила шесть кругов:

– Все, хватит. Идем со мной.

Выйдя на двор, она повела Астрид к точильному камню, рядом с которым на траве стоял табурет. В неверном свете луны дорога на пастбище была едва различима.

– А теперь жди, – сказала повитуха, удаляясь. – Если по дороге первым пройдет мужик, родишь мальчика. Если баба, девочку.

– Останься со мной, – попросила Астрид.

– Ты должна быть одна.

– Кто ж пойдет куда вечером? Да и луны нет. Не видно ни зги.

– Ну, ты не понимаешь, что ли? Кто-нибудь явится. Не болтай зря, все испортишь.

И она ушла, с трудом поднимая ноги. Астрид осталась ждать. Ей не сиделось спокойно; вопреки своей обычной рассудительности, Астрид никак не удавалось сосредоточиться, собраться с мыслями. Вот бы поскорей услышать: «Вставай и иди домой». Но тут тучи рассеялись, лес и дорогу осветила луна.

В темноте что-то зашевелилось. Показался мужчина, огромный, тело какой-то странной формы; несет что-то, что ли? Может, тушу животного? Астрид пыталась разглядеть его лицо, но, похоже, он был не из их села.

И тут она поняла, что этот человек вообще не из их или какого-то другого села. Он виден только ей. А когда он подошел ближе, она разглядела, что он ничего не несет. Она увидела, что в одном молодом мужчине крепко засел другой молодой мужчина. Они медленно спускались с гор, двигаясь в каком-то неровном, но общем ритме. Внезапно оба посмотрели в ее сторону. Астрид вздрогнула, вскинув руку, и мужчины упали. Они не разъединились, но с трудом поднялись на ноги, а потом, постояв и посмотрев на нее, постепенно пропали из виду – растворились в воздухе, а перед ней простиралась все та же дорога.

Миновало четыре студеных месяца

Первая снежинка упала в середине ноября, когда Герхард Шёнауэр стоял перед деревянной церковью в Хопперстаде.

Четыре студеных месяца он провел, осматривая норвежские деревянные церкви. Переезды на санях и в повозках, на гребных лодках, пешие переходы, церковные шпили, серая хмарь. Все это смешалось в его голове. Часы унылого черкания карандашом по отсыревшей бумаге, бестолковый распорядок конных перевозок в Норвегии, не просыхающие кожаные подошвы, докучный глубокий кашель.

Но он справился. Сейчас он смотрел на церковь, смотрел на изрядно истрепанную кожаную папку с рисунками и знал, что память об этих строениях сохранена навечно. Цель поездки выполнена, начатая Й. К. Далем работа завершена: Шёнауэр запечатлел все восемь мачтовых церквей для последнего тома «Выдающихся памятников раннего деревянного зодчества на внутренних территориях Норвегии».

Нужно было успеть зарисовать церковь в Гарму. Шёнауэр добрался туда к ночи и обнаружил, что ее уже снесли. Запрестольный образ, инвентарь и доски каркаса были проданы на аукционе и увезены в разных направлениях, и тогда Шёнауэр перевалил на другую сторону гор и зарисовал Рейнли. Полуразрушенная Хедалская церковь пока устояла. Церковь в Оле он зарисовывал, наблюдая, как ее сносят – грубо и безжалостно – и по отдельности продают доски каркаса и обшивки. Угловые столбы с декоративной окраской были куплены, чтобы впоследствии использовать как коньковый брус при строительстве жилого дома. Два столба, украшенные тонкой резьбой, швырнули на подводу, не дожидаясь, пока он их дорисует. Напрасно он тащился в далекий Туфт: оказалось, что местную церковь снесли еще в начале года. Зато там ему сказали, что если он поедет берегом реки Нумедалслоген, то увидит гораздо больше церквей, чем указано в списке Ульбрихта.

Пастор Швейгорд поступил мудро, снабдив Шёнауэра на удивление лестным рекомендательным письмом, благодаря чему его благосклонно принимали на ночлег в холодных мансардах пасторских усадеб, да и сами пасторы были к нему внимательны. Но каким-то ледяным холодом веяло от них, как и от самого Швейгорда. Они стыдились церквей, в которых им выпало служить, и ни один не попросил у Герхарда рисунков. Им страстно хотелось избавиться от древних строений с прогнившими полами, рассохшимися стенами, осыпающимися фундаментами и покосившимися шпилями и поскорей выкинуть из головы память о них. У них других забот хватало: голод, пьянство, самоубийства.

А Шёнауэр все ехал и ехал. Богатые хутора, гордо возвышающиеся на одетых густой растительностью горках, были чистыми и ухоженными. Майеровский путеводитель отрекомендовал Норвегию как старозаветную, но величавую и достойную страну, однако в этой книге не упоминалось, сколь сильно обескураживает установившееся здесь неравенство между состоятельными и малоимущими. Шёнауэр проходил в калитки, сняв шапку, стучался в двери, сидел на табуретах и ждал – час, два, – пока его не допускали к очередному занятому пастору изложить свое дело.

В Боргунде его поселили в теплой комнате и дали спокойно работать, но перед этим на почтовой станции произошло недоразумение, и он два дня ехал в конном дилижансе совсем в другую сторону. Зато это стало последней большой неприятностью в поездке. А так Шёнауэр навострился понимать диалекты, сменявшиеся за каждым ручьем на его пути, и вскоре почувствовал, что справляется и с норвежским языком, и со своим заданием, и кашель ему не помеха.

Так он и бродил со своим мольбертом между могилами под открытым небом. В промозглую осеннюю пору бумага расползалась, пальцы стыли, и теперь, поработав на воздухе часа два, он стал доводить наброски до ума уже в помещении. И постоянно ему повсюду мерещилось одно и то же лицо. Стоило ему увидеть девушку с темными волосами, как сердце начинало биться чаще от мгновенно накатившей радости, которая так же мгновенно гасла, ведь это была не она.

Само собой, не она. Карандашные линии теряли четкость, и нередко вечерами, в свете одинокой лампы, на бумаге проступали ее черты.

Летняя влюбленность в Норвегии, высоко в горах. Вкус ее губ. Данное ей обещание. И эта ответственность. Поручение перевезти церковь. Подменить церковные колокола. Обмануть королеву. Жениться по любви. Два тела на согретом солнцем камне. Еще не высохшие краски на картине. Невидимые силы, таящиеся в ветре и в бронзе.

Он тосковал, работая упорно, и в нем созревал архитектор. Понимание конструктивных особенностей строения, снизошедшее на него в Бутангенской церкви, обрело глубину. Слово «мачтовый» было, собственно, не вполне подходящим, как он теперь понял; следовало назвать эти церкви колонными. Колонны, составляющие их основу, были когда-то гигантскими стройными деревьями. На какую высоту вырастает сосна, такой же высоты мог быть и клирос в мачтовой церкви. Срубив сосны, их располагают по углам прямоугольника. Соединяют Андреевскими крестами, потом укладывают стены и полы, а дальше вздымают клирос, шпиль и стойки крыши на ту высоту, насколько хватит духу. Леса Норвегии безбрежны, рабочих рук сколько хочешь, здания ставят на века.

Конечно, если будущее не внесет своих корректив.

В отсутствие Астрид тоска Герхарда не находила выхода, она копилась на кончике его карандаша и преобразовывалась в творческую энергию, какой он не замечал раньше. Церкви он теперь зарисовывал с невероятной скоростью, с некой порой жутковатой точностью, но в то же время делал это вдохновенно. Потом мачтовые церкви стали ему сниться. Ночи напролет в голове у него мельтешили арки хоров, кафедры, порталы и галереи, и постепенно они начали складываться в церковь совершенной формы, обладавшей всеми их характерными особенностями. Внутри этой церкви ему неизбежно являлась Астрид Хекне в изящном прусском подвенечном платье, и однажды ночью, когда спал на жесткой постели в мансарде пасторской усадьбы в Согне, он внезапно пробудился с сознанием того, что ему нужно сделать.

В мерцании масляной лампы Герхард заштриховывал рисунок, который изображал мачтовую церковь, вобравшую самое лучшее от всех, что ему довелось увидеть. Конструкция строгая, ничего лишнего. Линии ложились на бумагу будто сами собой, ведь полгода он ничем другим не занимался, а жил только деревянными церквями и своей влюбленностью, и все это вместе сложилось в уверенность: он сумеет сконструировать современную мачтовую церковь. Документируя старые храмы, он продолжал работать над проектом нового.

Добравшись до конечной точки своего путешествия, Герхард вконец износил башмаки и брюки. Труднее всего для него было стоять на месте, потому что подошвы пропускали воду, и ступни у него побледнели и сморщились. Пальто не спасало от порывов холодного ветра, а в продуваемой сквозняком комнатенке, где его разместили, компанию составляла только боль в горле и простуда. С каждой из церквей, которые посетил, он прощался навсегда. Им предстояла гибель в пламени или под ударами ломика.

Но эту новую церковь действительно можно построить. Обычно собственные рисунки он беспощадно критиковал, но это, сказал он себе, глядя на листки, на которые были затрачены несчетные часы работы, – это само совершенство. Устремленность его церкви к небу обеспечивалась соответствием материала – леса – вере. И величественная, и сдержанная одновременно; такими стали бы мачтовые церкви, если бы их архитектура получила возможность вызревать столетиями. Результат гармоничного развития безудержной игры наклонных поверхностей, выступов кровли. Конструкция более простая, более чистая, с немногочисленными, но тщательно продуманными украшениями. Головокружительный шпиль, высокие и узкие окна, подчеркивающие стремление храмовых сооружений ввысь, – зов, обращенный к небу; колокольня, откуда смогут звонить самые большие колокола – звонить, пробуждая самую заблудшую душу на свете.

* * *

Снежинка прилетела не одна. Вскоре рисунок Герхарда густо обсыпали белые крупинки. Взглянув на тучи над головой, он сложил мольберт и отправился паковаться. Все рисунки переложил калькой, чтобы защитить поверхность от царапин, и картоном, чтобы не помялись. Всю стопку тщательно обернул толстой вощеной бумагой, а сверху промазал жиром, чтобы листки не промокли. Уложил свои работы между двумя деревянными дощечками и убрал в чемодан, который замотал в холст и перевязал веревкой, скрутив из нее ручку.

Нет, конечно, он не забудет Дрезден. Но и Дрезден его не забудет. Приключение обрело направление, обрело смысл: через снега и горы донести столетия норвежской жизни до нынешних и грядущих времен.

Он наконец дал волю своей тоске по дому, но теперь тосковал не по Бутангену, Мемелю или Дрездену, но по своему будущему дому, дому специалиста по церковной архитектуре Герхарда Шёнауэра и его норвежской супруги Астрид, дому с хризантемами на подоконниках, шницелями на тарелках и картинами маслом на стенах, оклеенных обоями. А чуть позже и с сыновьями и дочками, играющими в ручеек.

На гребной лодке Герхарда доставили в самое отдаленное место Согне-фьорда, где он сделал наброски последней старинной церкви на своем пути, церкви Фортума, перестроенной так сильно, что она вполне могла сойти за зерновой элеватор где-нибудь в Соединенных Штатах. Ее внутреннее убранство все еще впечатляло, но рядом стояла новая белая церковь, а старая, холодная и темная, сиротливо ожидала сноса. Пастор сообщил, что ее выставят на продажу с начальной ценой 800 крон. Шёнауэр попросил, чтобы ему помогли добраться до Бутангена, но пастор нахмурился:

– Вы серьезно собираетесь туда?

– Дa. К первому декабря.

– Дорога туда очень тяжелая. Если у вас есть деньги, лучше сесть на пароход и отправиться кружным путем в Кристианию.

– Но ведь поездка на пароходе занимает несколько недель?

Пастор покачал головой:

– Зима на носу; не уверен, что найдутся желающие везти вас через горы. Как я понимаю, вам не доводилось ходить на лыжах?

– На лыжах? Нет. Но ведь настоящих снегопадов еще и не было?

– Здесь, внизу, не было.

* * *

Пришлось ему, чтобы перевалить через горы и добраться до Бёвердала, выложить за проводника и вьючную лошадь двойную плату. На следующее утро они чуть свет тронулись в путь, который едва не стоил Герхарду жизни. Поднявшись так высоко в горы, что деревья там уже не росли, они попали под мокрый и тяжелый снег. Проводник снял с лошади две пары лыж и пошел вперед, почти не оглядываясь на едва поспевавшего за ним Герхарда. Здесь, высоко в горах, они находили дорогу по ограждающим ее каменным знакам, которые стояли совсем близко друг от друга, чтобы можно было разглядеть их даже в самую лютую метель. Погода испортилась почти сразу же, на них обрушилась снежная буря. Повернувшись спиной к ветру, поели вяленой свинины. Проводник сплюнул в снег и сказал, что главное выбраться к Рёйсхейму, тогда они будут спасены.

Ближе к вечеру проводник, обернувшись к Шёнауэру, крикнул, что надо обязательно дотянуть до Рёйсхейма. Герхард изо всех сил упирался палками и брел вперед. Кашель совсем одолел его. Путь показался ему бесконечно долгим, но наконец он услышал в темноте, как кто-то колотит в дверь, а когда проснулся на следующее утро, проводника уже и след простыл.

* * *

На спуске в долину реки Утты не на шутку прихватил мороз. Герхард был плохо одет для этого времени года, он на несколько дней запаздывал, простуда перешла в лихорадку, и поездка обернулась бесконечными муками от холода – в гриве лошадей пблескивали кристаллы льда. Когда возле Фоссхейма они ждали, пока им поменяют лошадей, морозную ночь осветила ясная луна.

Путь навстречу обжигающему холодом ветру продолжился.

Ветер поднялся сильнее прежнего, холод пробирал до костей, проникая под одежду. Дальше путь лежал мимо Бредевангена, по узкой дороге между горными склонами. Ветер гнал Шёнауэра до самой двери постоялого двора, где можно было сменить лошадей; войдя, он рухнул, где стоял. Целый день он лежал в лежку, организм не принимал пищу, и только на следующий день он пришел в себя. Собираясь ехать дальше, Герхард чуть не забыл свои рисунки, вообще был как в тумане, пока, проехав уже почти всю долину Гудбрандсдал, не заночевал в Шеггестаде. Дальше добрался до церкви в Фованге, где не нашел лошадей ехать дальше, и последний участок пути пошел пешком.

Позади него послышался какой-то тоненький металлический звон. Бубенцы. Приближались две перемерзшие каурые лошади. Потом они свернули в сторону и скрылись за гребнем горы, но неожиданно быстро появились снова. На концах волос свалявшейся гривы, чуть запоздало следуя ритму лошадиных копыт, позвякивали ледышки. Лошади тянули сани с двумя веселыми мужиками из Йельстуэна, предложившими подвезти Герхарда. Разговаривать на морозе не тянуло. Когда перевалили через следующий гребень, увидели, что с севера озеро Лёснес схватилось льдом. В более глубокой южной части еще чернела вода, над ней курился пар. Не остановившись проверить, надежен ли лед, возницы во весь опор помчали вперед, и когда подкованные по-зимнему лошади выскочили на лед, стук копыт зазвучал более звонко.

Немного не доехав до места, Герхард поблагодарил мужиков и сказал, что дальше хочет идти пешком. Постоял, оглядывая окрестности. Потом остановился еще раз посередине озера, где он был бы отлично виден Астрид Хекне, и подумал: вот так выглядит возвращение архитектора.

На взгорке, на том месте, где весной он в первый раз увидел деревянную церковь, стояла новая церковь Швейгорда, из светлого неокрашенного дерева. Колокольня выглядела так себе. Просто набалдашник какой-то. Й. К. Даль назвал бы ее, наверное, невыразительной.

А вскоре и у самого Шёнауэра будет чин и опыт, которые позволят выносить подобные суждения.

Похоже, стройка еще не закончилась: слышно было, что там стучат молотком и пилят. Чуть дальше церкви он увидел странное бревенчатое сооружение, назначения которого угадать не смог. Высотой метров семь-восемь, сверху невысокий этаж с крупными отверстиями на четыре стороны света.

Шёнауэр вышел на твердую землю и глянул, что там с сараем. Снег вокруг лежал нетронутым, и Герхард тоже не стал там топтаться. Хитро придумано – не трогать глубоких сугробов под стенами сарая. Это наверняка идея пастора. Лучше, чем опечатать: любой след разоблачит попытку кражи.

Миновав новую церковь, Герхард шел к пасторской усадьбе, собираясь натопить в гостевом домике, побриться и согреться.

А потом отправиться в Хекне, к Астрид.

Войдя в калитку, он удивился дымку, поднимавшемуся из трубы на крыше его домика. Как это мило! Наверное, мужики, которые подвезли его немного, рассказали Швейгорду о его скором возвращении. Может быть, старшая горничная даже постель приготовила?

Увидев следы в снегу возле домика, он нахмурился. Штабель березовых дров рядом с дверью был невысоким, и по количеству валявшейся вокруг коры и опилок он догадался, что топят тут уже несколько дней. Шёнауэр открыл дверь и уловил чужой запах.

Главное здание он уже хорошо изучил, знал, с какой силой нужно толкнуть дверь, как поскрипывают половицы при входе, помнил унылую тишину внутри и строгий взгляд старшей горничной. Но что-то здесь неуловимо изменилось. Дом показался ему каким-то другим. Из парадной гостиной донеслись громкие звуки веселой беседы и хохот, а подойдя поближе, он разобрал, что говорят по-немецки.

Оживленные голоса мужчин с европейскими манерами, произносящих выспренние слова. Самый зычный из них перенес Шёнауэра под высокие своды зала Академии художеств в Дрездене, и он мгновенно стушевался, понимая, что через пару секунд предстанет послушной игрушкой в руках этих людей.

За столом спиной к нему сидел Кай Швейгорд. По левую и правую руки от него, друг против друга – профессор Ульбрихт и придворный кавалер Кастлер, одетые со вкусом в городское саксонское платье. В руках у них были чашки тонкого фарфора, они самодовольно перешучивались, а завидев на пороге его, воскликнули:

– Шёнауэр!

Что действительно насторожило Герхарда, так это нескрываемая радость, с какой Швейгорд выскочил из-за стола и кинулся ему навстречу.

Астрид-кирхе

Растянувшись на постели, Кай Швейгорд вглядывался в пламя очага. В начале ноября он устроил себе спальню в одной из комнат второго этажа. Не только потому, что эта комната была оклеена красивыми обоями с цветочным рисунком в нежных зеленоватых тонах, но потому, что в углу имелся открытый камин – немыслимая для спальни роскошь. На службу приняли новую служанку, и ей было велено в шесть часов утра разводить в камине огонь, стараясь не шуметь, так что теперь пастор просыпался в тепле, при свете горящего в очаге огня. К половине седьмого для него ставили за дверью полный кофейник и печенье. Его утренний ритуал заключался в том, чтобы босиком, в халате, посидеть перед камином в недавно купленном вишневом кресле, наслаждаясь кофе и газетами. Зимой почту доставляли более регулярно, и теперь он мог надеяться каждую среду получать пакеты с «Моргенбладет» и «Лиллехаммерским наблюдателем».

Эти удобства не были роскошью, они были настоятельно необходимы ему, чтобы прийти в себя после ужасного года. Кай поправился на пару килограммов, на лице снова заиграл румянец, и еще до первого снега он успел съездить навестить мать. Он надеялся пробыть у нее некоторое время, но она приставала к нему с разговорами об Иде Калмейер и была просто невыносима в общении. Вернувшись к себе, он переживал из-за того, что его прежнее свободомыслие сменила все возрастающая подозрительность и что ему все труднее становилось сдерживать вспышки раздражения, если что-то шло не по плану. Со всеми его обязанностями, с помощью бедным, с погребальными службами в парадной гостиной, превратившейся в филиал кладбища, с непредвиденными задержками в строительстве дни пролетали незаметно.

Самым странным казусом оказался приход одной старой женщины, жившей на отшибе; в молодости она, видимо, была красавицей. Однажды по окончании уборочной она вдруг возникла на пороге пасторской усадьбы со снопом колосьев. Потупив взор, она еле слышно проговорила, что принесла обмолоченной ржи. Швейгорд сначала не мог уяснить, что ей было надо, но после неловкой заминки сообразил: она хотела исповедаться, но привыкла, что пастор берет за это плату рожью. Швейгорд провел женщину в кабинет, усадил рядом с собой и принял исповедь. Исповедалась она в сущей безделице. Последние годы она начала раскаиваться в давних сношениях с женатым мужчиной, который потом уехал в Америку. Вместе с ней Швейгорд помолился о прощении грехов и отправил ее домой, дав понять, что Господь великодушно отнесется к ее прегрешению, а сноп выставил во двор на угощение певчим птицам, которым вскоре предстояло отправиться в южные края.

Постепенно он приводил дела в порядок. К концу зимы будет достроена новая церковь, и, что немаловажно, Рождество он отпразднует, окончательно распрощавшись с неким немцем. Снова забрезжил свет в тех его мрачных глубинах, которые, как ему думалось, навсегда сокрыты в нем, и он даже допустил мысль, что в борьбе за девушку из Хекне Господь на его стороне.

Астрид не попадалась ему на глаза всю осень. А ведь раньше у нее всегда находился предлог, чтобы встретиться с ним. Когда Швейгорд пытался разузнать, что происходит на хуторе Хекне, то натыкался на стену молчания, даже горничная Брессум не радовалась возможности посплетничать. А потом неожиданно пришло письмо из Дрездена, судя по почтовому штемпелю, сильно задержавшееся в дороге.

«Высокочтимый пастор Швейгорд»… трескучие фразы, ну да, да, студент Шёнауэр, «…возвести вновь в парке Гроссер-Гартен… портал»… ну конечно, Карола-кирхе, ну да, перевозка на санях, Сестрины колокола, ну-ну, – так что?

Они приедут сами.

Сюда.

Профессор и придворный кавалер. Скоро.

Приедут в Норвегию, чтобы ознакомиться с особенностями местного пейзажа и обычаев и сопроводить груз.

«Трудно переоценить пользу ознакомления широкой публики со сведениями о культурной среде, в которой эта церковь была создана».

Они планируют прибыть в начале декабря, подгадав к возвращению Шёнауэра.

Кай Швейгорд закусил губу. Нарушить седьмую заповедь – это одно. И совсем другое – нарушить восьмую, стоя лицом к лицу.

Они непременно спросят о колоколах.

Он тут же отослал ответ, где сообщал, что их письмо пришло с опозданием и что герр Шёнауэр уполномочен показать им местные достопримечательности, но сам он будет вынужден часто уезжать «по делам церкви».

Заявились они вчетвером прямо первого декабря, с кучей багажа. Кастлер и Ульбрихт привезли с собой денщиков, и один из них, энергичный датчанин в коричневом твидовом костюме, находил дело для каждого, кто попадался ему на глаза.

Швейгорда моментально взяли в оборот. Пожелали видеть материалы, портал, церковные колокола и поинтересовались, где же Шёнауэр. Расспрашивали его придирчиво и требовательно, производили впечатление искушенных во всех вопросах, были прожорливы. В Норвегии они собирались пробыть три недели, и пока осуществляются санные перевозки, намеревались поездить по Гудбрандсдалу, а потом вернуться в Кристианию, где уже успели посетить Университетское собрание древностей и осмотреть Тюнский корабль.

Кай Швейгорд кивал и извинялся, о Шёнауэре сказал, что знает не больше, чем они, управляющему велел зарезать свинью для торжественной трапезы, а на следующий день немного утихомирил их, показав портал, который так и хранился в сарае. Однако задержка Шёнауэра становилась уже невыносимой.

– А что церковные колокола, пастор Швейгорд? Где вы их храните?

– В сарае возле озера. Вероятно, их не видно за всеми складированными там материалами. За это отвечал Шёнауэр. Я не посвящен в его складскую систему.

Сославшись на занятость, пастор поспешно направился к новой церкви, но в обед гости снова насели на него с вопросами.

– Этот портал, – сказал Кастлер, – заставляет задуматься об интересном вопросе. Как могло случиться, что дверь открывается внутрь? Это же абсолютно нелогично?

Швейгорд, кашлянув, пояснил гостям, заложившим руки за спину и важно кивавшим, что в Норвегии, как они могли заметить, обычно бывает много снега и что и входить, и выходить проще, если не приходится дверью отодвигать сугроб.

– Кроме того, – добавил он, – часто двери открываются туго. Если они открываются внутрь, можно отворить их пинком. И закрыть, пнув еще раз.

– Гм-м… – сказал Кастлер. – Дa. Первое утверждение логично. А вот последнее не имеет смысла. – Он подошел к двери столовой. – Вот, смотрите. Я же могу просто взяться за ручку и потянуть ее на себя? И не важно, в какую сторону открывается дверь.

Швейгорд нахмурился.

– Чтобы открыть норвежскую входную дверь, требуется приложить силу, – нарочито четко выговорил он, чтобы парировать оскорбительное замечание. – Особенно когда погода меняется. Дверь, которая открывается внутрь, можно толкнуть плечом или пнуть ногой. А если бы она открывалась наружу, у нее просто оторвалась бы ручка, вот и все.

Не успел Кастлер возразить, как Ульбрихт с удовлетворением воскликнул: