Сестрины колокола Миттинг Ларс
– Надо же! Изумительно! Просто фантастическая история на основе реального опыта! Постараемся воспроизвести ее в книге об этой церкви, мы планируем издать таковую.
Швейгорд извинился и вышел к старшей горничной:
– От Шёнауэра ничего?
– Чего говорите?
– Вы Шёнауэра не видели? Он придет? Вы не видели, по льду сюда никто не шел?
– Больше никаких немцев не видела, – ответствовала горничная Брессум.
Чтобы разрядить обстановку, Швейгорд пригласил на кофе старшину возчиков, Монса Флюэна. Через Швейгорда как переводчика он сообщил о том, как предполагается организовать доставку. Вернее сказать, никаких особых планов они не строили, а собирались перевезти каркас, как обычно перевозят бревна, только осторожнее, а хрупкие предметы транспортировать на небольших санях. Флюэн проявил себя наилучшим образом, хотя и не привык пить из маленьких чашек, к тому же потея в своей теплой одежде. Он заверил, что возчики проследят, чтобы материалы не соприкасались и серый налет древности, как он выразился, имея в виду многовековую патину, не стерся.
Флюэн распрощался и ушел, и тут, словно по мановению волшебной палочки, в дверях возник Шёнауэр.
Он исхудал и жутко кашлял. Когда профессор Ульбрихт забросал его вопросами, тот выглядел совершенно ошарашенным.
И тогда до Кая Швейгорда дошло: они не предупредили Шёнауэра. Он всего лишь пешка в их шахматной партии.
* * *
Кай Швейгорд долго смотрел на огонь в очаге; потом допил кофе и выплеснул гущу в очаг.
Он замечал за собой непривычную твердость, и она ему не нравилась. Ему приходилось проявлять ее, чтобы делалось дело. Рядом с Астрид он бы смягчился, стал иным.
Откинувшись на спинку кресла, пастор дал волю фантазии, представив, как просыпается рядом с ней теплым летним утром, которое переходит в знойный летний день, в другом месте, не в этой пасторской усадьбе, а в городе, где есть кондитерская, где почту приносят два раза в неделю, далеко-далеко от старшей горничной Брессум. Там можно будет все время любоваться стройными голыми ножками молодой супруги рядом с ножками покрашенного в белый цвет стула в парадной гостиной; на угловом столике ее рукоделие, отложенное в сторону, потому что им нужно поговорить о важных вещах – о ее рассудительности, о ее способности направлять корабль так, чтобы он не напоролся на шхеры.
Скорей бы новый год, подумал Кай. Все разъедутся, а колокола и Астрид Хекне останутся. Ничего он так не желал, как чтобы его гости убрались отсюда, чтобы вся эта канитель закончилась, чтобы Шёнауэр наплел им наконец ложь про колокола и все это старье увезли подальше, а он бы мог повесить в звоннице Сестрины колокола, готовые звоном возвестить о Рождестве.
Пастор зажег парафиновую лампу, чтобы ни на что не наткнуться в коридоре, в конце которого, на кухне, шуровала уставшая и раздраженная горничная Брессум.
– Вечером нужно сервировать прощальный ужин, – сказал Кай Швейгорд. – Не приготовите ли вы какое-нибудь традиционное немецкое блюдо?
– Мы тута не ведаем никаких традиционных немецких блюд.
– Ребрышки свиные сгодятся вполне. А к обеду начините сосисок. Они это любят.
Горничная Брессум разохалась, мол, нет у них стольких слуг, чтобы обеспечить подобное хлебосольство.
– Ну, пригласите кого-нибудь себе в помощь, – предложил он. – Астрид из Хекне, например. Она же работала тут, когда я только приехал.
Горничная покачала головой и вернулась к стряпне, пробормотав что-то, чего он за громыханием кастрюль не расслышал.
Кай Швейгорд вышел во двор. Брессум вела себя так, будто думала, что для него лучше не знать правдивого ответа. Что она сказала-то? Вроде бы намекнула, что Астрид скоро не сможет выполнять тяжелую работу?
Он пошел в комнату, которую отвели Шёнауэру. Следовало бы переговорить. Обсудить, как действовать дальше. Сегодня хорошо бы вместе посмотреть, как обстоят дела в сарае, а там пора и транспорт снаряжать.
Постучав, он дал Шёнауэру время проснуться; постучал снова. Осторожно приоткрыл дверь.
– Герр Шёнауэр, вы спите? – спросил он по-немецки.
Швейгорд вошел, подняв лампу повыше.
В спальне никого не было, но воздух был спертый: Швейгорд учуял запахи Шёнауэра – в углу стоял ночной горшок. Швейгорд пнул его мыском башмака. На дне заколыхалась темная моча. Но пальто на вешалке не висело, кожаных сапог тоже не было видно.
Уже встал и ушел из дома? Сейчас, в декабрьской темени, простуженный, уставший с дороги? Вчера он выглядел совершенно растерянным – все искал, за что бы зацепиться взглядом.
В неверном свете лампы Кай увидел два открытых чемодана, один с одеждой, а из другого выглядывали бумаги, альбомы для набросков и краски с кистями.
Швейгорд нагнулся и взял в руку кисть. Длинная, разлохматившаяся. Хорошо послужившая, но тщательно отмытая. Мятые, забрызганные тюбики с краской. Сточенные почти до конца карандаши.
Было там несколько видов Бутангена, действительно красивых, на одном хутор Норд-дёлом, на другом, похоже, Спангрюд. Летняя природа, пышная растительность, жизнь в расцвете. Швейгорд понял наконец, насколько умелый художник этот герр Шёнауэр. Чрезвычайно добросовестный. Рисунки были не просто хорошими, а изумительными, и Кай Швейгорд забылся, рассматривая их. Разложил листки на полу, поставив рядом лампу, и принялся разглядывать эскизы незнакомой церкви, высокой и необыкновенно красивой. На этих эскизах, в отличие от остальных, не значилось, где они выполнены.
Каким редкостно великолепным был этот храм! Высокие и узкие готические окна тянутся вверх, к колокольне, где их сменяет ряд окошек поменьше. Словно маленькие огоньки на кончике языков пламени. Стройный орнаментированный портал с широким выпуклым выступом, обвивающимся по периметру высокой двери; изучив рисунок внимательнее, Швейгорд понял, что это змей, но головы его не видно, только извивы вокруг двери, будто змей, обвившись вокруг, нырнул головой в землю.
Где же в Норвегии есть такая церковь?
Внезапно он узнал и склон, и березовый лес неподалеку, и пасторскую усадьбу в верхнем левом углу.
Так ведь она здесь. Шёнауэр поместил ее в Бутанген? Как пышно расцвела фантазия у немца, вдохновленного пребыванием здесь! Сильнейшая досада одолела пастора, когда он понял, какой шанс упустил. Вот бы им такую церковь!
Сверху на рисунке было что-то написано маленькими печатными буквами.
Он похолодел. Потом едва не заплакал. А потом рассвирепел.
«Астрид-кирхе».
Он взялся за остальные рисунки.
Выполненный маслом красивый портрет неприятно узнаваемых Герхарда Шёнауэра и Астрид Хекне на фоне кирпичной виллы. Кай подвинул картину поближе к лампе на полу, но листы цеплялись один за другой и рассыпались по полу, открывая и другие рисунки.
Тут он увидел наконец то, что так хотел увидеть и что в то же время был не в силах видеть.
Астрид Хекне.
Не только ее лицо. Вся она. Без одежды.
Множество рисунков. Какой она была, но какой ему не дано было ее лицезреть. Нагой, юной, умной, улыбающейся. Готовой.
Она улыбалась, как та шлюха в Кристиании. И, как с той шлюхой, раньше его с ней побывал другой.
И теперь ей нельзя поднимать тяжести.
Не видать ему Астрид Хекне обнаженной. Если не считать памяти об этом постыдном мгновении, коленями на полу, в комнате с горшком, воняющим мочой Герхарда Шёнауэра. Этот запах, подумал он, всегда будет с ней.
Для гостей Бутангена
– Большое спасибо за такой прекрасный завтрак, пастор Швейгорд! Молоко и яйца выше всяких похвал! – Кастлер допил кофе и похлопал в ладоши. Денщики уплетали последние кусочки бекона.
Герхард посмотрел вокруг. Встретиться взглядом со Швейгордом ему не удалось: тот сидел себе, потягивая кофе – чашку к губам, чашку на стол – в каком-то странном ритме, как заведенный. У самого Герхарда так разболелось горло, что он едва мог глотать.
– Невозможно не согласиться, – сказал профессор Ульбрихт, промокнув губы салфеткой. – Благодарю сердечно, Швейгорд. Мы получили незабываемые впечатления от встречи с этой страной, с ее снегами, с ее лесами, деревянной архитектурой, детскими зимними забавами и лыжами. Но теперь настала пора вернуться к нашей действительности. Пора, Шёнауэр. Ваше время истекло. Надо пойти посмотреть, как там наши сокровища. Вы даже не представляете, как я вами горжусь!
«Комедию ломают, – подумал Герхард. – Как же я сразу не догадался? Приметили студента выпускного курса, одного из лучших, в жилах которого течет кровь честолюбивого прусского офицера; такой готов месяцами работать, веря, что станет известен. Вырос далеко от Саксонии, не имеет влиятельных родных. И вот эта парочка без предупреждения заявляется в норвежскую глубинку, отдохнуть и развлечься, пользуясь предлогом переноса церкви. Чтобы потом под шумные аплодисменты пойти встретить товарный вагон, который доставит в Дрезден этот раритетный дар для королевы. Профессор и придворный кавалер на пике своих свершений. Когда утихнет свист спускаемого составом пара, приподнимут шляпу и кивнут, приветствуя музыкантов духового оркестра. Броские заголовки в «Дойче альгемайне цайтунг» и «Дрезднер анцайгер». А я – такое же пустое место, как какой-нибудь кочегар».
– Вы такой бледный, такой потный, студент Шёнауэр, – заметил Кастлер. – Вам нездоровится?
– Простыл. Работал на открытом воздухе.
– Ну, ничего, пройдет, – сказал Ульбрихт, похлопав его по плечу. – Вчера вечером я просмотрел ваши рисунки. У двух-трех подмочены уголки, некоторые нужно доработать, но в целом они дают даже лучшее представление об объекте, чем я надеялся. И к Рождеству мы будем дома!
Монс Флюэн ждал за дверью. Когда вышли в прихожую, Кай Швейгорд первым застегнул пальто. Спустившись по каменным ступеням, очищенным от снега к приезду гостей, он повел всех к озеру Лёснес. Стояло ясное, по-зимнему светлое утро, ярко светило солнце. Швейгорд, Кастлер и Ульбрихт в шляпах с высокой тульей шли впереди, снег скрипел под их свежесмазанными кожаными сапогами; за ними шагал Монс Флюэн в черной сермяге. Замыкал шествие Герхард Шёнауэр в своем затертом до блеска пальто. Глубокий, девственно чистый снег вокруг сарая за утро расчистили – должно быть, Швейгорд распорядился; ко входу вела широкая дорожка с высокими снежными бортиками.
– Прошу, господа, – сказал Швейгорд, отступая в сторону.
– Герр Шёнауэр! Ключ у вас. Покажите же нам нашу старинную церковь, чтобы мы могли с ней проститься и пожелать ей счастливого пути!
Подойдя к сараю, они пропустили Герхарда вперед, и он отпер дверь. Теперь, на холоде, запах смолы и старого дерева едва чувствовался. Вялый выдох дракона, последнее дуновение здешней жизни, с которой он прощался. Позади Шёнауэр слышал нетерпеливое бормотание. Скинув сапоги, господа проследовали за ним по узкому проходу между сложенными материалами.
Запах лета, подумал Герхард. И этот запах, и аромат Астрид Хекне. Забыв о том, что не один, забыв на мгновение свое потрясение от встречи с Астрид в утренние часы, он на несколько секунд полностью погрузился в созерцание. Казалось, вся церковь отразилась в осколках разбитого зеркала. В лучах света, проникавших сквозь щелястые стены сарая, виднелись резные украшения вперемешку с полусгнившими деревяшками, а потом он постепенно различил резную колонну позади церковной скамьи и сонм нумерованных картонок – с изобретенной им самим хитроумной системой кодов.
Кастлер с Ульбрихтом, восторженно тыча пальцами по сторонам, громко обсуждали увиденное, но Шёнауэр не воспринимал смысла их речей. Он увидел, что там и сям на деревянном полу лежат кучки снега – снега, принесенного на чьих-то подошвах. Кто-то побывал здесь утром. Дверь за его спиной была распахнута настежь, так что солнечный свет освещал весь проход до самой задней стены, к которой был прислонен запрестольный образ. В полутьме поблескивали сваленные в кучу позолоченные резные гирлянды. Кастлер протиснулся мимо Герхарда, двигаясь дальше; за ним последовал Ульбрихт.
Остановившись, они молча оглядывались по сторонам; им казалось, будто они попали в бункер какого-то банка. Ульбрихт приподнял парусину, чтобы получше рассмотреть резную колонну; Кастлер так и замер у кафедры, кивая головой; потом они склонились ближе друг к другу и перекинулись несколькими фразами. Кастлер показал рукой в дальний угол сарая, освещенный неясным светом, проникавшим сквозь щели между досками.
– Ага, – кивнул профессор Ульбрихт. – Знаменитые церковные Сестрины колокола.
Он указал жестом на два небольших колокола, стоявших ближе к ним.
У шедшего следом Герхарда сердце забилось в груди, когда он увидел, что кто-то отодвинул доски,скрывавшие Сестрины колокола от посторонних взглядов. Потеснив других, он подошел к паре меньших колоколов, обернулся к Ульбрихту с Кастлером, но не успел вымолвить и слова, как Швейгорд, шагнув вперед, сказал:
– Нет-нет, вы ошибаетесь, герр Шёнауэр!
Взяв в руки нож, он разрезал узел, которым Астрид закрепила веревку на парусине.
– Вот Сестрины колокола, – сказал Кай Швейгорд. – Гости Бутангена должны получить то, что причитается им по праву.
Он подергал за парусину, и она соскользнула с серебряной бронзы, обнажив надпись, идущую по выпуклой кромке. Ближе всего к ним, в месте, откуда буквы на раздетом колоколе убегали в сумрак, едва различимо читалось последнее слово: «Астрид».
Бескровные месяцы
Герхард обещал ей Дрезден. Кай обещал ей прогулку. Но Астрид Хекне знала: нет, не выйдет; ничего этого не будет. И как только она осознала это, в ней взыграло непоколебимое упорство. Она сторонилась других, уходила на скотный двор; перестала задавать вопросы, потому что ответы все равно никакой роли не сыграли бы.
Живот рос и рос. Раньше, чем это стало заметно, она призналась родным. Отец расстроился, мать разгневалась. Эморт расплакался вместе с Астрид, Освальд покачал головой, младшие ничего не поняли.
– Да уж, удружила ты нам, – сказала мать, и этим все было сказано. Нагулять ребенка дело не похвальное, но для обычных людей это было в общем-то меньшей бедой, чем заворот кишок у рабочей лошади.
Однако для девушки из рода Хекне, да еще и старшей среди детей, дело обстояло иначе.
Ведь хотя крытые шифером крыши покосились, а потолок в коровнике прогнулся, славный род Хекне по-прежнему уважали, главе семьи не смели перечить. Арендаторы знали, что их не выкинут из дома, а кузнец – что ему за работу заплатят.
В этом замысловатом узоре черным пятном оказалась она. Она, бегавшая в лес с чужаком. Может, и удастся выдать ее замуж, но уж вряд ли удачно, к тому же чтобы начать новую жизнь с новым мужчиной, придется ей оставить ребенка на попечении родителей.
На следующий день после встречи с Фрамстадской Бабкой Астрид по опавшим листьям побрела вдоль берега ручья к плоскому камню, на котором они с Герхардом нежились в счастливые дни. За день он под лучами солнца по-прежнему нагревался; Астрид села на камень и помолилась. Потом опустилась на колени возле Дохлого омута. Неподвижная черная вода казалась бездонной. Астрид легонько ткнула пальцем в свое отражение, прямо в глаз; невозможно было разобрать, то ли палец показывал вниз, то ли ее уже поглотила вода и она показывала вверх на саму себя, и она подумала: «Вот такой они меня увидят, когда найдут».
Сжав пальцы в кулак, она ударила себя по лицу; пронзив водную гладь, кулак разбил ее отражение, только брызги полетели. Еще долго в воде колыхалось ее искаженное лицо. Астрид встала и ушла, не дожидаясь, пока оно сложится в привычные черты.
В следующие дни она часто поглядывала в сторону высокого здания, в котором, как она знала, в тепле сидит хорошо одетый Кай Швейгорд. Недалеко от новой церкви, чуть ниже по склону, выросла звонница, и Астрид корила себя за то, что не согласилась, когда он приглашал ее прогуляться. Такая прогулка относительно скоро завела бы их обоих в центральный проход церкви, под очи старшего пастора.
Но для них звонили бы лишь маленькие колокола.
* * *
Месяцы проходили бескровно, потом грянули холода. Живот рос, озеро покрылось льдом, и вот настала эта декабрьская неделя. Безрадостная неделя, когда вернулся Герхард Шёнауэр.
Но ему хватило мужества, которого недоставало Каю Швейгорду. Хватило мужества появиться у Хекне. Одному пройти среди сугробов, где его было отлично видно издали. Громко постучать в дверь и сообщить ей плохую новость, действительно плохую новость, а потом, глядя в глаза, выслушать ее плохую новость, действительно плохую новость.
Он по-прежнему хотел сдержать обещание. Он по-прежнему обещал ей Дрезден. Но люди, подрядившие его на это дело, явились в пасторскую усадьбу, надзирают за ним, и он не вполне представляет, как они теперь планируют осуществить отъезд. В его словах слышались нотки отчаяния, и Астрид понимала, что Герхард Шёнауэр готов сдержать слово, но сейчас не в состоянии сделать это. Когда она рассказала ему, что ждет ребенка, он мучительно сжался под бременем ответственности, отчаяние переросло в страх. Когда они расстались, она была рада, что он ушел, поскольку тяжесть выпавших на их долю испытаний была столь велика, что, если бы они слишком близко подошли друг к другу, земля не выдержала бы и разверзлась у них под ногами.
Астрид просто стояла и смотрела ему вслед. Отмахнувшись от домашних, закрылась у себя в комнатке и там уже представила себя на улицах Дрездена. «Со мной там будет двое детей, голодных детей, и как я их там, в Дрездене, прокормлю?»
Вскоре она узнала о поступке Кая Швейгорда. В прежние времена она ворвалась бы к нему в кабинет с вопросом: не забыл ли он, кем был Иуда Искариот?
Она помнила слова деда. Зло ли, глупость ли, не в мелочах, а по-крупному, тоже долго не забываются.
– Ты еще за это заплатишь, – пробормотала она. – И для вас, герр Швейгорд, наступит Скреженощь. И ваше лицо прячется где-то на ковре из Хекне.
* * *
На следующий день Астрид снова добрела до Дохлого омута. Ее шерстяные чулки сплошь облепило снегом. Она вышла на лед, хрустнувший под ее ногами, опустилась на колени, рукавом сгребла снег в сторону и устремила взгляд в черную воду, где отражалось ее лицо, но корка льда на воде мешала различить нечеткое отражение. Астрид выглядела как на незавершенных набросках Герхарда.
Вокруг тишина и снег. Никогда больше не зазвонят в Бутангене Сестрины колокола. Что предвещал их звон, когда они с Герхардом стояли у камня возле омута? Что появление детей неизбежно, уготовано судьбой? Или что ее ждет беда?
Ночи не приносили облегчения. Она ворочалась в постели, то пытаясь найти выход из ситуации, то погружаясь в отчаяние. Перебирая мысленно картины возможного будущего, она отгоняла их от себя, пока они вновь не возвращались к ней все в том же безнадежном виде, чтобы опять исчезнуть; она ощущала себя как голодный ребенок в напрасных поисках пищи.
Может, ей стоило пойти к возчикам, напроситься следом за ним поехать в Дрезден? Какой щелчок по носу ожидает ее там? Прикинув все за и против, она ощутила прилив жара от представившейся ей еще одной возможности: Америка. В таком случае следует поехать, пока дети не родились, а то придется раскошелиться на три билета.
Лучше остаться на хуторе, положиться на то упорство, которое она в себе ощущала. Она здешняя, судачить о ней будут, но ей достанется не так сильно, как тем бедным девушкам, которым приходится выживать в одиночку, получая работу только на время страды. Она видывала таких: сами орудуют граблями на поляне, ребеночек, завернутый в старую одежду, лежит на краю леса, а они носятся туда-сюда, чтобы дать ему грудь. Конечно, были такие женщины, что справлялись в одиночку, но они от такой жизни делались злыми и вечно ходили недовольными, и она чувствовала, что тоже может стать такой.
Астрид взяла в руку колечко, подаренное Герхардом, и покрутила его в пальцах. «Не поступай так со мной, Господь Бог, – подумала она. – Смилостивись. Не навреди им. Деткам моим».
Тридцать человек в меховых полушубках
Возле сарая стояли коренастые местные лошадки, запряженные в сани. Рядом топтались одетые в меховые полушубки мужики, в большинстве своем с пышными висячими усами – извечной приметой умелых перевозчиков на большие расстояния.
Задача была им под силу, план понятен. Предстояло сделать около трехсот возок. Восемь саней, по четыре возки в день. Десять дней. Сперва до Фовангской церкви, там перевалка на сани больших размеров. Дальше вниз по Лосне, бесплатными пассажирами по заснувшей реке, по льду такой толщины, что не услышишь, как дышит и бьется текущая подо льдом вода. Выбраться на берег в Треттене, доехать до Лиллехаммера и снова на лед, через озеро Мьёса до Эйдсволла, где поклажу перегрузят в товарные вагоны и помчат в Германию через Швецию. Заминка вышла только с перевалкой грузов в Хамаре, потому что у разных участков железной дороги и владельцы были разные, и ширина колеи, и возчики засомневались, достаточно ли надежны товарные вагоны, чтобы доверить им такой ценный груз, ведь их тормозами управляют вручную.
Первый участок пути самый трудный. По озеру Лёснес грузы возили одним и тем же манером многие сотни лет – по крепкому, гладкому льду в северной части озера. Переезд по льду совершался споро, на ура, а вот дальше приходилось попотеть, карабкаясь по крутым склонам к Лёснесским болотам. Подвезти напрямую удавалось только легкие грузы. Сани потяжелее приходилось волочить вдоль берега до речного устья в южном конце озера. Это путь тяжелый: пар, поднимающийся над водой, инеем оседал на лошадях, преображая их в белогривых коней нечистой силы.
Ну, начали. Держа лошадей под уздцы, возчики какое-то время водили их перед сараем туда-сюда, чтобы как следует утрамбовать площадку. Утром здесь работали десять человек; ожидалось, что в течение дня подойдут еще двадцать. Вытащили сани. Возчики споро, не давая воли чувствам, вынесли разобранную церковь на снег, чтобы распределить груз сообразно его особенностям. Столетиями удерживавшие церковь столбы, старые и узловатые, того же рыжеватого оттенка, что и лошади, на белом снегу казались беспомощными и какими-то потерянными.
Ожидаемо собралась обычная толпа ротозеев, взгляды которых метались от новой церкви к сараю. Когда внушительная процессия запряженных в сани лошадей под напевный звон бубенцов съехала на лед, не сбавляя скорости, зевак потрясла не скорость езды или величественность зрелища, а сама глубинная новизна события: никогда раньше отсюда не отправлялся такой большой караван. Чугунные печки, оконное стекло, полотнища для пил были в Бутангене привозными товарами и, раз оказавшись здесь, оставались навсегда, пока не рассыплются от старости или не будут съедены ржавчиной.
Герхард Шёнауэр вел учет тому, на какие сани укладывают разные материалы разобранной церкви. Он ни на кого не смотрел, говорил мало. Профессор Ульбрихт и придворный кавалер Кастлер, облаченные в шикарные медвежьи шубы, приобретенные за большие деньги у Халлстейна Хюсе, держались поблизости.
Первые сани с грузом, принайтовленным разлохмаченными пеньковыми канатами, без промедления тронулись с места – прочь из села, в широкий мир. За ними тут же последовали вторые, не потребовалось ни указаний, ни разъяснений. Через несколько часов сани вернулись, и во второй половине дня Герхард Шёнауэр пристроился на одни, желая поехать посмотреть, как обстоят дела в Фованге. Там он тоже внес в журнал свои пометки. Один из долинных коней, здоровенный битюг, спокойный и добродушный, повадился тыкаться Герхарду мордой в спину. Герхард гладил его, и ему казалось, что гладит он обросшую шерстью гору. Местные битюги напоминали ему рабочих лошадей Мемеля, возивших к пристани бревна и доски из лесов у границы с Россией; они безучастно бродили вперед-назад всю свою жизнь, не ожидая благодарности, да и не умея принимать благодарность.
За вечерней трапезой профессор Ульбрихт, в сером костюме, с выглядывающим из-под жилета галстуком, объявил, что на следующий день они с Кастлером собираются в Лиллехаммер. Они поедут за санями, везущими портал, остановятся в отеле и займутся «культурно-историческими изысканиями в регионе». Выяснилось, что в разъездах по долинам они насобирали целый сундук трофеев. Эти сокровища, догадывался Герхард, придутся как нельзя более кстати в Дрездене, под коньячок и под байки о дальних странствиях. Узорчатая деревянная посуда, охотничьи ножи с серебряными накладками, резные вязальные спицы и ковши для муки и каши, серебряные же свадебные украшения и вышитые женские шапочки.
Поблагодарив за ужин, они вышли из-за стола, чтобы пораньше лечь спать. Герхард Шёнауэр остался сидеть. Кай Швейгорд проводил их в прихожую, запер за ними и остановился в дверях столовой.
– Посмотри на меня, – сказал Шёнауэр.
– Смотрю.
– В глаза смотри. Ты понимаешь, что натворил? Понимаешь?
– Ничего в них особенного нет, – возразил Кай Швейгорд. – Забирайте. Бронза как бронза.
Герхард Шёнауэр встал, закашлялся и подошел к Швейгорду:
– Ты думал, я рохля. Мазила трусоватый.
Кай Швейгорд фыркнул:
– Идите спать, герр Шёнауэр. Несете невесть что. Соблазнили невинную девушку, а теперь в кусты. Я это называю подлостью, и пусть колокольный звон напоминает вам о ней в вашем Дрездене.
Они неподвижно стояли, не сводя друг с друга глаз.
– Ты об этом пожалеешь, – сказал Герхард Шёнауэр. – Уж настолько я тебя изучил. И скоро ты увидишь, на что я способен.
Он ушел, а Кай Швейгорд все продолжал стоять, глядя на свое отражение в окне гостиной.
* * *
На следующее утро Кастлер с Ульбрихтом уехали, удостоверившись в том, что возчики знают, какая пара колоколов должна отправиться в Германию; они забрали с собой выполненные Герхардом изображения церквей, «чтобы изучить их особенности при хорошем освещении». Денщик-датчанин раздавал указания, размахивая руками, и вот они уже в санях, веселые и беззаботные. Удобно устроились, завернувшись в медвежьи полости, предвкушая удовольствие от этой поездки словно от рождественских катаний.
Герхард Шёнауэр продолжал свое дело.
Сутолока и шум уже не отвлекали его. Кряхтенье работяг, поднимавших тяжелую поклажу, фырканье лошадей, скрип полозьев, звонкий топот копыт по льду, а с высоты и чуть со стороны – нескончаемый стук молотков на стройке новой церкви. Журнал заполнялся строчка за строчкой; сани отъезжали, увозя все новые грузы, и в вечерних сумерках выражение лица Шёнауэра было трудно истолковать. Время от времени он поглядывал в сторону Хекне, вспоминая тот день, когда колокол вдруг поменял направление в воздухе и полетел прямо на него, и понимал, что в таких делах ждать совета можно только от высших сил.
Возле Фовангской церкви росли горы подвозимых материалов, аккуратно вырубленных коричневых бревен, будто привезенных из заколдованного леса, но теперь их предназначение стало другим. Мужики, не сетуя, возили грузы, потели, втаскивая лошадей вверх по склонам, и мерзли, спускаясь вниз. Запорошенные снегом мужчины и лошади выезжали с опушки леса с частями старой церкви и оставляли их возле другой, более новой. Поскольку присутствие Герхарда требовалось и возле сарая, чтобы вести записи в журнале, и в Фованге, чтобы следить, где что разгружают, его каждый день возили туда и обратно. Лошади научились сами находить дорогу, и потому пару раз в сторону дома, когда лошади трусили по промерзшим болотам налегке, он доехал один.
Грузовые сани сновали взад-вперед как челнок ткацкого станка, на котором ткут ковер с изображением церкви, и в один прекрасный день Герхард Шёнауэр самостоятельно сопроводил небольшой груз. Пробыл несколько часов в Фованге и вернулся назад. То же самое он проделал и на следующий день и вернулся с журналом, в котором появились новые строки. Так и пошло, и все остальные стали воспринимать это как нечто само собой разумеющееся. Его спина приноровилась к аллюру подбитой шипованными подковами лошади, неизменно обходившей стороной крутой склон у того берега озера, рядом с которым над тянувшимся далеко мелководьем осталась незамерзающая полынья, где он рыбачил в то лето, когда все было совсем по-другому.
Еще не все кончено, думал он, вглядываясь в воды озера Лёснес.
Кое-кто может еще махнуть зазубренным хвостом.
В серой ледяной каше
Наконец сон укрыл ее дорожным покрывалом, и ей снилось, будто она подходит к манящим своей красотой цветам, но они вдруг опутывают ее колючими ветвями. Потом внезапно оказалось, что сейчас зима и она идет по озеру Лёснес к тому месту, где лед совсем тонкий, а вода затягивает ее в пучину вместе с детьми.
К середине ночи кошмар отпустил ее. Нежная рука погладила по щеке, так могла бы ее погладить мать, будь она доброй, но это была другая женщина, несущая в себе тяжелую утрату. Астрид поморгала, и ей почудилось, что эта незнакомка присела к ней на кровать и сказала: «Ты не такая, ты не выйдешь на лед озера Лёснес».
«Ты не такая. Я не такая».
Она заснула и спала хорошим и глубоким сном, а проснулась на рассвете, и ей послышался звон церковных колоколов.
Она села в постели.
Над Бутангеном били колокола. Но не так, как когда в них звонят; сейчас это был какой-то нескончаемый гул – удары разносились над озером, отражаясь от крутых берегов и сталкиваясь с собственным эхом, множась с каждым раскатом. И казалось, будто колокола постепенно укутывают во что-то; вскоре остался слышен лишь слабый отзвук, а когда Астрид бросилась к окну и увидела густую пелену снега, то почувствовала в животе толчки и тут же поняла, что звон ей не почудился.
Она действительно слышала Сестрины колокола.
* * *
Люди видели черную лошадь, с бешеной скоростью промчавшуюся по льду озера Лёснес и скрывшуюся в морозной дымке; позади нее по льду волочились оглобли. Когда в конце концов удалось коня остановить, пришлось с полчаса медленно водить его туда-сюда, чтобы не надорвался. Зеваки сбились в кучку, возчики возвратились к Фовангской церкви, и из разрозненных разговоров сложилась первая версия этой истории: должно быть, сани с Сестриными колоколами опрокинулись на крутом склоне у южного конца озера Лёснес, где оно было глубже и не замерзало, а Герхарда Шёнауэра утянуло под воду. Колокола тряслись, когда их кидало из стороны в сторону на склоне, их гулкий звон не прекращался и под водой, стихая по мере погружения ко дну, где они онемели навеки. Трудно было сказать, в каком именно месте лошадь выбежала на лед, поскольку тепло, поднимавшееся от незамерзающей полыньи, на берегу оставило немало непокрытой земли, а снег подальше от берега на ширину в несколько метров был плотно утрамбован санями и лошадьми.
Снег не переставая падал огромными ленивыми хлопьями; попадая на открытую воду, он таял и превращался в ледяную кашу; во всех же других местах свежевыпавший снег, по своему обыкновению, служил пособником беглецов, скрывая под толстым белым покрывалом следы ног и полозьев.
Несколько смельчаков пошли по льду в сторону темной воды, над которой стелился пар, посмотреть, не плавает ли там тело немца, но никто не отважился приблизиться к самой кромке: черная бездна напоминала о конце света, как его представляли в те времена, когда даже мудрецы думали, что земля плоская.
Двое мужчин раскидали снег вокруг лодочного сарая и вытащили оттуда лодку. Постепенно светало, снегопад просвечивал сероватой тенью, но видимость все равно была совсем плохой, надежды отыскать тело было мало. Мужики поплыли на веслах вдоль берега в курившемся пару ничейной полосы между обломанными краями льдин и чистой водой, и постепенно движения весел перестали различаться в серой дымке снежной каши и морозного пара. Оставшимся на берегу лодку то на пару секунд становилось видно, то она снова полностью скрывалась. Время от времени слышался громкий скрежет, когда киль наталкивался на лед, и как раз в такой момент, когда лодку было не видно, раздался крик. Гребцы подняли из воды пеньковый канат, а когда погребли назад, к берегу, то почти у самой земли нашли плавающий у поверхности воды журнал в кожаном переплете. Открыли его, и струйки воды потекли по подписи человека, появившегося здесь в апреле: «Герхард Шёнауэр».
* * *
В тот же день, с той же скоростью, как когда Сестрины колокола отливали, обрела форму и окончательно закрепилась легенда о последнем часе этих колоколов. Утро сплотило людей в уверенности, что эти колокола – точно принадлежность их села, ведь это случилось прямо сейчас, на их глазах, и старая история о колоколах сплелась с новой. Потребность понять произошедшее вызвала к жизни всевозможные догадки, и как в декоре деревянной церкви смешались представления о старой и новой вере, так и в этой легенде оказалось намешано всякого. Люди все как один были уверены, что таким образом Бог воспротивился тому, чтобы колокола увезли из Бутангена. Многие ожидали, что в ближайшее воскресенье услышат звон Сестриных колоколов из-под воды. Истории передавались от одной группки возбужденных сельчан к другой, многие крестились, и никто не заметил, как Астрид Хекне вышла на лед озера Лёснес и приблизилась к самой кромке воды. Большинство вообще были уверены, что подводными течениями Шёнауэра затащило под лед или прибило ко дну, так что вряд ли его тело могло всплыть в том месте, где он упал в воду.
Она пошла туда, поскольку хотела там быть.
Она стояла на краю узкой и тонкой кромки крошившегося льда возле открытой воды, где над снулой рябью подрагивала морозная дымка. Она пришла сюда, потому что эта узкая полоса напоминала ей о том, где она пребывала в своей земной жизни: между безопасностью и бедой.
– Там покоится ваш отец, – сказала она детям. – Должно быть, колокола звонили по нему, пока он погружался на дно, и помнить его таким будет легче. Я буду приходить сюда, и мне будет хорошо от мысли, что он рядом с нами.
Сравнительно легкая смерть
Предания прорастают из слухов, как из семян, легко разносимых ветром и дающих скорые всходы. Пока даст корни правда, слухи успевают отцвести и превратиться в правду в своем праве, потому что самые невероятные фантазии были же кем-то высказаны, а то, что было кем-то рассказано, – это тоже правда, пусть рассказанное и не соответствует действительности.
Первое, о чем стоило задуматься, – это как же слаженная рабочая артель, которой руководили умелые возницы, мастера санного фрахта, собаку съевшие на распределении и креплении грузов, допустила молодого чужака, иностранца, в пургу везти самую драгоценную поклажу в одиночку, не отправив сопровождающих ни впереди, ни сзади, чтобы в случае чего они могли прийти на помощь? Вторым подозрительным обстоятельством было то, что распустились крепления. Колокола были крепко-накрепко принайтовлены возчиками, обладавшими сорокалетним опытом работы, и крепления должны были удержать колокола даже в опрокинувшихся санях.
Когда Монс Флюэн и двое самых опытных возчиков артели оказались на месте, где случилось несчастье, они всерьез задумались над этим. Флюэн послал в Лиллехаммер за профессором Ульбрихтом, а сам пешком прошел весь путь от сарая до рокового места. Хотя следы полозьев замело снегом, он несколько раз присаживался на корточки и рылся в снегу, выходил к обзорным точкам, откуда можно было замерить расстояния и углы, стаскивал шерстяную варежку, обхватывал рукой подбородок и указательным пальцем постукивал по губам. Вскоре ему доложили, что накануне герр Шёнауэр вел себя странно и что утром он настойчиво просил погрузить оба колокола на одни сани. Тогда загрузили еще двое саней, собираясь отправить все три экипажа одним караваном. Но тут заволновалась черная лошадь, запряженная в сани с колоколами. Она стронулась с места, и немец бросился на сани, но не сумел – или не захотел – остановить лошадь, продолжавшую бег. Чуть позже лошадь и сани промелькнули между деревьями на другой стороне, потом загудели церковные колокола, а лошадь примчалась назад.
Обвинения в адрес Шёнауэра воспринимались с трудом; чтобы уловить их суть, требовалось разбираться в таких понятиях, как «шпрунт» и «хакамора», «копылья» и «вязы», а также быть хорошо знакомым с рельефом местности на дальней стороне озера, ездить по которой обычно избегали. Складывалось впечатление, что Герхард Шёнауэр сам подстроил крушение, а потом или сбежал, или утонул. Но все эти подозрения были слишком легковесными, чтобы заставить сомневаться в громкой истории, распространявшейся столь же беспрепятственно и повсеместно, как и колокольный звон, а именно что вмешались высшие силы и довершили то, что пытался сделать один из колоколов, падавший в церкви, – лишили жизни человека, пытавшегося их похитить. Это объяснение пришлось сельчанам больше по душе, опровергнуть его было невозможно, оно заключало в себе и проявление заднего ума, и осуждение. Казалось совершенно немыслимым, чтобы Шёнауэр сам погубил дело, ради которого он с энтузиазмом и неимоверным тщанием трудился с апреля. Должно быть, истина состояла в том, что этого человека наказал Господь. И мало того: его видели вместе с Астрид Хекне, а она с того самого хутора, что даровал колокола, и теперь она ждет ребенка.
Но возчики не прекращали поисков и обнаруживали все больше подозрительных моментов. Они нашли затоптанную в снег веревку обвязки, перерезанную ножом. Прекратив работу, договорились, что продолжат, только если им пообещают оплатить все сполна; они стояли на том, что покойный Шёнауэр специально утопил свой груз.
И как раз тут дело повернулось другим боком. Спохватились, что пропал Арвид Налле, дурковатый парень, которого нельзя было оставлять одного. Утром он вместе с братом отправился посмотреть на рабочих лошадей, но в суматохе куда-то подевался. Народу на лед набежало много, и брат хватился Арвида не сразу. Люди увлеченно подзуживали друг друга, а брат Арвида громко звал его, бегая среди толпы, и в конце концов заметил его в лесу на другом берегу озера. Тот брел по колено в снегу с северной стороны, где ему совершенно незачем было болтаться, и волок за собой что-то тяжелое и неровное. Оказалось, это насквозь промокшее пальто, которое смерзлось в бесформенную ледышку с какими-то красными продолговатыми пятнышками. Арвид тащил пальто за рукав, и оно оставляло в снегу глубокий след. Когда же Арвид подошел совсем близко, многие узнали рыжее пальто Герхарда Шёнауэра с вышитыми вокруг петель восьмерками.
Арвид Налле объяснялся бестолково, но с помощью брата удалось выяснить, что пальто было найдено у северного берега озера. Сельчане потянулись туда длинной, но редкой вереницей, самые шустрые впереди, медлительные в конце. Зевак набралось с сотню, и, добравшись до места, они вынуждены были признать, что день выдался не таким уж занятным. Потому что одно дело – поучаствовать в становлении легенды, материал которой податлив и охотно меняет форму, не оказывая сопротивления, и совсем другое дело – лицезреть замерзшего в снегу человека.
Съежившись и обеими руками прикрывая пах, он лежал лицом вниз на убогом ложе из еловых лап, в промокших сапогах, со льдинками в волосах, а рядом валялась кучка хвороста – вероятно, он намеревался развести костер. Из его пальцев выпал и валялся на снегу разбухший спичечный коробок с немецкой этикеткой. Жители гор протолкнулись поближе, опустились на колени возле тела без верхней одежды и поведали, что переохлаждение обманывает чувства: жертва мороза ощущает жар и начинает срывать с себя одежду. Постепенно изнурение притупляет способность мыслить, и бедняга погибает сравнительно легкой смертью.
* * *
Но высшие силы, что бы под ними ни понимали, имели иные виды на Герхарда Шёнауэра, им было недостаточно просто дать ему скончаться возле озера Лёснес на глазах у девяти десятков любопытствующих. Он бормотал что-то по-немецки, беспомощно ворочался, словно просыпающаяся от зимней спячки муха на подоконнике, не в состоянии ни защитить себя, ни понять, где он, что с ним и наблюдают ли за ним. Народу собралось достаточно, чтобы донести его до тех же саней, с которых скатились Сестрины колокола, и довезти до усадьбы пастора, где их встретил мрачный и неузнаваемый Кай Швейгорд. Шёнауэра отнесли в спальню, Швейгорд сам раздел его и приказал, чтобы печку раскочегарили не сразу. Посмотрев на ступни и руки Шёнауэра, Маргит Брессум сказала, что надо послать за доктором и попросить, чтобы тот прихватил с собой пилу: похоже, придется ампутировать.
Швейгорд опустился на корточки и обхватил ступни Шёнауэра руками.
Долго сидел так. Потом обхватил руками ладони Шёнауэра и так же долго не выпускал их из своих рук.
– Принесите распятие из моего кабинета и повесьте над его постелью.
Старшая горничная сделала, как было велено.
– Никакой пилы, пока не будем точно знать, что без этого не обойтись, – распорядился Швейгорд.
Расстроенная старшая горничная, бестолково мечась по комнате, задернула занавески и принялась подметать перед печкой.
– Да не надо, – сказал Кай Швейгорд. – Приведите Астрид Хекне. Будет ходить за ним.
– Ее? Сюды? Что такое говорит господин пастор?!
– Я знаю, что говорю.
– А люди-то чё скажут?
– Спит пусть в соседней комнате, пришлите ей туда еды и дайте ключ от двери. Меня не волнует, что скажут люди. С этого момента важно только то, что говорит Господь Бог.
* * *
Кай Швейгорд стоял на коленях в спальне.
А теперь еще и убийство, подумал он. Если Шёнауэр умрет, это будет расцениваться как убийство.
Незадолго до этого в пасторской усадьбе появилась Астрид; он узнал звук ее шагов, донесшийся из коридора, но не отважился встретиться с ней. Так и сидел в одиночестве, такой мертвенно-бледный, что поломойка, заглянув к нему, не осмелилась войти. Пастор сидел, мучаясь раскаянием за то, что предал Астрид Хекне и самого себя. Все, что раньше сулило возможность счастья, рассыпалось и было втоптано в пыль. А теперь что уж, с тем же успехом он мог бы пытаться приделать к прошлогодней рождественской елке опавшие иголки.
Сложив ладони, он постучал костяшками больших пальцев по лбу так, чтобы в голове зазвенело.
«Дай ответ, – молил он. – Дай мне ответ, Господь Бог, почему в моих жилах течет эта черная как деготь жижа? Зола, уксус и желчь. Скажи мне, как избавиться от этого. Скажи мне, могу ли я вообще быть пастором, хочешь ли ты, чтобы я был пастором?»
Грубые доски пола. Голые стены. Погасший очаг.
«Да отвечай же!»
А ведь он прекрасно знал и сам говорил об этом в проповедях, что особенность веры состоит в том, что вера только тогда является верой, когда не дает ответов и не приводит доказательств. Но дух сопротивления прочно засел в нем эдаким булыжником, и он не знал, сколько места этот камень занимает – может, заполняет его целиком и слой земли, на котором могло бы что-то произрасти, обманчиво тонок.
В очередной раз Кай открыл свою зачитанную книгу, и это не была Библия. «Не посылай узнать, по ком звонит колокол: он звонит по тебе».
* * *
На следующее утро Ульбрихт с Кастлером пребывали в очень дурном расположении духа. Швейгорд попытался ублажить их, объясняя, что вряд ли справедливо упрекать Герхарда Шёнауэра за досадную случайность, из-за которой утонули колокола.
– Искренне сожалею, – сказал Кай Швейгорд. – Но ничего не поделаешь. Контракт не нарушен.
Он рассказал, что Герхард Шёнауэр, несмотря на простуду и головную боль, продолжал работать так же педантично и упорно, как и в первый день своего пребывания в Бутангене. А теперь он лежит в горячке и не в состоянии рассказать, что же произошло, но вероятнее всего, на склоне сани напоролись на припорошенный снегом пенек и опрокинулись, а когда Герхард пытался удержать покатившиеся вниз колокола, то и сам очутился в воде.
– Нам нужно с ним поговорить, – сказал Кастлер. – Где он?
– Он в забытьи, – напомнил Швейгорд.
– Мы все же попробуем! – сказал Ульбрихт.
Швейгорд велел горничной увести Астрид из комнаты больного, а потом проводил туда посетителей. В комнате стоял чужой тяжелый дух, сам же Шёнауэр лежал весь в холодном поту под белыми простынями.
– Вы нас не оставите ненадолго, герр пастор? – спросил Кастлер.
Профессор и придворный кавалер долго оставались наедине с Шёнауэром. Когда они спустились в гостиную, Ульбрихт сказал:
– Ему нужен хороший врач. Срочно. И надо найти церковные колокола. Мы объявим награду. Оповестите людей, что, если Сестрины колокола найдут в течение двух дней, мы заплатим по сотне крон за каждый. Идите, ищите! Да поживее!
Кай Швейгорд ответил:
– Сомневаюсь, что их можно найти. Не представляю, что произошло, но озеро Лёснес очень глубокое. Я вот что скажу: для новой церкви нам доставили два колокола из другого прихода. Могу предложить вам их как замену.
– Как замену? – произнес Кастлер.
– Как равноценную замену. Колокола на колокола.
Кастлер долго смотрел на пастора, затем улыбнулся, не разжимая губ, и фыркнул. Гости отбыли, не сказав, куда едут и зачем.
На следующий вечер Каю Швейгорду почудилось за окном какое-то движение. Далеко-далеко в темноте, на другой стороне озера Лёснес, мелькали желтоватые всполохи света. Словно вдоль берега кто-то ходил с факелами. Запахнув поплотнее пальто, он спустился к пристани, где уже собрались другие сельчане, недоумевавшие по поводу происходящего. Четверо мужчин пошли было по льду озера на тот берег посмотреть, в чем дело, но факелы погасли, и четверка вернулась назад, так и не разобравшись, кто там был.
Конверты в Песне песней
Герхард Шёнауэр очнулся в ту же ночь, но Астрид не узнал. Ей удалось влить в него капельку молока. Пробормотав что-то по-немецки, он, весь дрожа, откинулся на подушки. Астрид заперла дверь и улеглась рядом с ним, стараясь согреть его, промерзшего насквозь. Она прижималась то к его груди, то к спине, пока ей самой не становилось холодно. Тогда она вставала у самой печки и ждала, пока ее кожа снова не согреется, и так продолжалось всю ночь напролет. Герхард сильно обморозил пальцы, и она засовывала его ладони себе под мышки, клала их на живот, поближе к деткам, все время меняя положение его рук, чтобы они оставались в тепле.
Потом его пробил горячечный пот. Он попытался сесть, но снова заснул. С рассветом она оделась, не рискуя больше оставаться нагой, отперла дверь и пересела на табуретку.
Маргит Брессум принесла кофе и убрала ночной горшок. В дверь снова постучали, и Астрид пригласила фру Брессум войти.
– Это я, – сказал Кай Швейгорд.
Войдя, он остановился у порога. Он был в сутане. Глаза Астрид перебегали с Кая Швейгорда на Герхарда Шёнауэра. Сглотнув, она встала, но Швейгорд покачал головой и попросил ее сесть.
– Колокола, – произнесла она. – Ты…
– Прошу, ничего не говори, Астрид. Мне много в чем приходится раскаиваться, так что этот вопрос может решиться только между мной и Господом.
Подойдя к постели больного, он спросил, принимает ли тот пищу. Астрид рассказала про молоко. Откинув перину с ног Шёнауэра, Швейгорд стал разглядывать его пальцы.
– Профессор с придворным кавалером подозревают, что он нарочно утопил колокола, – сказал Швейгорд. – Но не понимают зачем.
– Дети же, – ответила Астрид.
– Что?
– Он это сделал ради детей.
– Почему «детей»?
– Их двое. Я знаю, что двое. Мне Фрамстадская Бабка видение послала.
Повисла пауза.
– Ты думала уехать вместе с ним? – спросил Кай Швейгорд.
Читать бесплатно другие книги:
