Сестрины колокола Миттинг Ларс

– Мы и имена выбрали, – сказала Астрид. – На случай, если они родятся слабенькими и надо будет поскорее их крестить.

Для этого графы в анкете не было, и фрёкен Эрьявик приготовилась писать на полях. Почерк у нее был аккуратный, карандаш заточен хорошо.

– Йеганс и Эдгар, – сказала Астрид. – Йеганс тот, что выйдет первым.

– Значит, если родится только один, это будет Йеганс?

– Дa. Тогда это будет Йеганс.

– А если родятся девочки?

– Не родятся…

– Что?

Астрид кашлянула:

– Гунхильд и Халфрид. Гунхильд – та, что снует близенько.

– Что?

– Нет-нет. Я просто хотела сказать, что Гунхильд первая. И если родится только одна.

– Красивые имена. Ну вот, я все записала.

– А что со мной? – спросила Астрид.

– А что с тобой?

– Где меня похоронят, если что-то пойдет не так?

– Ах вот оно что. – Фрёкен Эрьявик замялась. – Неожиданный вопрос.

– Я хочу со всем разобраться.

– Не надо думать об этом. Все будет хорошо.

– Мы же только что записали имена на случай, если не все пойдет хорошо.

– На Христовом кладбище, – сказала фрёкен Эрьявик. – Тут недалеко.

– А надгробие будет? Чтобы они могли меня найти, если я умру?

– Ты о родителях?

– Нет, о детях.

Фрёкен Эрьявик, положив карандаш, потерла пальцем бровь.

– Я не знаю, – вздохнула она. – Но все будет сделано как положено.

– А если дети умрут, – спросила Астрид, – тогда что будет?

– Тогда – если мы заподозрим, что так может случиться, – пригласим пастора, он их окрестит при необходимости. Если пастор не сможет, мы сами окрестим. А позже церковь утвердит крещение. Когда вы вернетесь домой.

– Если дети умрут, что с ними сделают?

– Не надо себя мучить этим сейчас. Тебе вредно волноваться.

– Я только тогда волнуюсь, – сказала Астрид, – когда мне не рассказывают всего.

– Ну ладно. Их тоже похоронят на Христовом кладбище. И в освященной земле, конечно.

– У меня в узелке лежат две кисти для живописи, – сказала Астрид. – Положите их в гроб к детям, если они не выживут.

Повисла пауза.

– Вот еще что, – сказала фрёкен Эрьявик, доставая другую книгу, более толстую и более потрепанную. – Поскольку вы вдова, я должна спросить, есть ли у вас виды на будущее с кем-нибудь, кто сможет вас обеспечить?

– Да, есть.

– Но вы не помолвлены?

Астрид покачала головой.

– Тогда к тебе скоро подойдет дама из Общества призрения отказных детей. Она расспросит тебя про то, в состоянии ли ты обеспечить уход за ребенком или его лучше передать на воспитание другим людям. Там свое дело знают. Работают четко и без суеты. Знают состоятельных людей, готовых стать хорошими родителями. Заботиться о ребенке как о своем родном.

Фрёкен Эрьявик осторожно закрыла книгу регистрации, сказав, что торопиться с этим не надо, но в течение следующего дня вопрос следует решить. Она проводила Астрид в комнату на втором этаже и показала ее кровать. Вторая кровать была не занята, и акушерка сказала, что, если Астрид повезет, туда никого и не положат, тогда Астрид сможет рожать в этой палате. Акушерка взбила перину, аккуратно постелила ее, подложила под спину Астрид дополнительную подушку и закутала ей ноги в шерстяное одеяло, а потом сходила за кофе, и они сидели вместе и пили его. Допив, Астрид спросила:

– От доктора Зенгера не было известий?

Фрёкен Эрьявик, покачав головой, ответила, что ни о каком докторе Зенгере не слыхивала.

* * *

Ночью схватки усилились. Акушерка спала, время от времени в палату заглядывал санитар. Часов у Астрид не было, стенных часов в палате тоже не было, и чтобы понять, как долго длятся схватки, она принялась считать свои вдохи и выдохи. Получалось, что схватки участились. Одна выдалась ужасно сильной, но дети выходить не хотели. Астрид знала, что ей остается делать то же, что роженицы делали испокон веков.

Терпеть. Ждать.

Тут ее прихватило просто невыносимо. Она доковыляла до уборной в коридоре и долго сидела там, пока не поняла, что неверно истолковала сигналы своего тела, а когда вернулась в палату, обнаружила там пожилую акушерку и какую-то незнакомку. Эта женщина, одетая в светло-зеленый расшитый жакет, сидела на краешке соседней кровати, а рядом с кроватью Астрид стояло несколько больших чемоданов и голубая картонная коробка, перевязанная шелковой лентой.

– А это кто такая? – спросила незнакомка, показывая на Астрид.

Женщина была уже немолода, хорошо за тридцать, она несколько раз сглотнула, как бывает, когда сильно наплачешься. Волосы у нее были уложены в высокую прическу – явно недавно и так красиво, что вряд ли она могла сделать это сама. Акушерка закупорила пузырек, а женщина схватила ее за полу халата и воскликнула:

– Меня должны были положить в отдельную палату! Я платила за отдельную.

– Вас переведут в отдельную, – пообещала акушерка. – Через пару часов будет готова. Как только рассветет. Я же говорила.

– А… Ну ладно.

Акушерка вышла. Астрид села в постели, стараясь устроиться поудобнее. На соседку она не смотрела и ничего не говорила. За окном стемнело. В комнате были большие окна с выцветшими занавесками. Подул легкий ветерок, и они легонько заколыхались. Больше ничего не происходило.

Женщина всхлипнула.

– Извини, – произнесла она. – Извини, что я так раскапризничалась.

– Да ничего, – сказала Астрид.

– Я не привыкла быть одна.

– Тогда, наверное, не стоило проситься в отдельную палату?

– Я хотела сказать, что не привыкла находиться вместе с людьми, которых не знаю.

– Я тоже, – кивнула Астрид.

Женщина собиралась что-то ответить, но у нее начались схватки, и слова не пошли с языка. Когда же ее отпустило, она уже забыла, что хотела сказать.

– Ты сюда тоже сегодня ночью попала? – спросила Астрид.

– Дa. Раньше срока началось.

– А… У меня тоже.

Соседка не отвечала.

– Ты с западного побережья? – спросила Астрид.

– Да, из Мёре. Но последние десять лет я живу за границей.

– Но рожать хочешь здесь, в Кристиании?

– Ты не понимаешь, что ли? Отстань от меня! Скорее бы уж подготовили мою палату!

Женщина снова заплакала и никак не могла справиться со слезами. Поэтому, а еще и потому, что никто не зашел к ним – вероятно, здесь плач был столь же привычным звуком, что и шаги, – Астрид сползла на пол и уселась поближе к ней.

– Прошлые тоже так начинались, слишком рано.

Астрид спросила, что значит прошлые.

– Все другие женщины родят. Только не я. А мне уже тридцать два. Я его разочаровала. Я знаю, что он разочарован.

– Твой муж?

– Мы вообще-то еще двенадцать дней назад собирались вернуться домой. Но он уехал в Лэрдал ловить лосося и задержался там. Я живу у тетки на Бюгдёй. И вот сегодня вечером началось. Малыш рвется наружу. Ему надоело сидеть в животе. А этот ловит себе лосося!

«Вот они, мужчины, в каких мы влюбляемся, – подумала Астрид. – Ухитряются рыбачить ранней весной в холодной воде».

Теперь настал черед Астрид испытать схватки. Потом у них обеих схватки пошли чаще и стали длиться дольше, это их сблизило, и между приступами боли они разговорились. Женщина сказала, что ее зовут Элисабет, она дочь окружного судьи и познакомилась со своим будущим мужем в гостях, куда были приглашены восемь английских рыбаков, любителей лосося. Они стали переписываться, и осенью тоо года, когда ей исполнилось двадцать два, она уехала вместе с ним.

– Он казался таким необыкновенным. На том первом званом обеде я услышала, что он принимал участие в аннексии Трансвааля, а я не знала ни что такое аннексия, ни что такое Трансвааль и была покорена. А теперь он собирается купить чайную плантацию на Цейлоне и забрать меня туда.

– Это в Африке?

– К югу от Индии. Маленький остров.

– А сейчас вы живете в Англии? Моему мужу Лондон не понравился, – сказала Астрид.

– Нет, мы ближе к Шотландии.

– А…

Астрид задумалась. Потом принялась расспрашивать Элисабет об их доме и его расположении.

– Там правда три этажа?

– Дa. Дом каменный, но само место ужасно пустынное. Его это не волнует, потому что совсем рядом есть реки, в которых водится форель. К счастью, в охотничий сезон у нас бывают гости. В тех местах полно куропаток и фазанов, и муж с приятелями охотятся, а мы, женщины, в это время можем вволю наговориться.

Потом она попросила Астрид рассказать о своей беременности.

– Как ты сказала его фамилия, Шёнберг?

– Шёнауэр.

– И он зарисовывал церкви?

Астрид кивнула.

– Мало найдется таких, кто под конец года зарисовывает церкви.

– Да вообще мало тех, кто зарисовывает церкви.

У женщины снова начались болезненные схватки, а Астрид задремала. Когда пришли известить, что готова отдельная палата, сквозь занавески ярко просвечивало солнце. Элисабет подошла к Астрид и призналась, что вообще-то не хочет уходить, но предстоящее ей лучше пережить в одиночку.

– Удачи тебе, Астрид.

– Тебе тоже всего самого лучшего, Элисабет.

– Спасибо.

Они попрощались за руку. Потом дверь открылась снова, вошли две девушки с выпирающими животами, на вид обе не старше четырнадцати лет. У обеих волосы еще не высохли после тщательной помывки. По тому, как держалась акушерка, Астрид поняла, что сами они желания помыться не проявили. Девушки трындели напропалую, не обращая внимания на то, что в палате есть еще кто-то. Притащили третью кровать, со скрежетом проехавшую ножками по полу.

«Вот так, – подумала Астрид. – Вот мы тут и лежим. Кто не хочет детей, у того они родятся. А кто хочет, никак не может родить».

* * *

Она заснула, а когда проснулась, тех девушек рядом уже не оказалось, и тут накатила такая сильная схватка, что Астрид зарычала от боли. Наконец-то началось. Акушерка принесла держатели для ног. Астрид отвратительно было лежать в этой позе, будто вывернутой наизнанку, с липкой кожей и взмокшими волосами, потной, гадкой и злой. Ближе к ночи пришли к мнению, что ребенок лежит поперек, и, как бы она ни поворачивалась на койке, как бы ни тужилась, выходить он не хотел. Ее живот отказывался повиноваться, ей приходилось тужиться, напрягая мышцы, о существовании которых она почти забыла, мышцы, которые она чувствовала натруженными только после ночей, проведенных с Герхардом Шёнауэром. Вспомнив о нем, она закрыла глаза и перенеслась в другую реальность – увидела Дрезден, о котором мечтала. Астрид уже подошла совсем близко к променаду, но тут приступы вернули ее в действительность, и боли в пояснице заставили газовые фонари Дрездена погаснуть.

Когда она очнулась, опять горел свет, и она сначала не поняла, где находится, но потом сообразила, что уже ночь и горит огромная карбидная лампа на стене. Астрид видела ее как в тумане, перед глазами у нее плясали желтоватые всполохи. Ей казалось, что в ней будто застряла тяжелая рыбина. Внезапно пламя лампы закрыла темная фигура, затем она исчезла, но появилась другая, и Астрид услышала звяканье металла по металлу, и что-то упало на пол, и это что-то с полу подняли.

И тут она страшно перепугалась.

Потому что услышала мужские голоса.

И давно она так?

Около полутора суток. Акушерка говорила что-то про зев матки.

Что за несколько часов шейка совсем сгладилась.

Дa, значит, она полностью раскрыта. И что, она не в состоянии вытолкнуть ребенка?

Нет. Сама она думает, что детей несколько. Но откуда ей знать-то.

Она долго была в беспамятстве. Бормотала всякие странные вещи.

Что именно? Нет времени рассусоливать. Говори без обиняков!

Она думает, что они срослись. Вроде у них в семье было такое.

Господи помилуй. Это была бы сенсация. Наверное, этого нельзя исключить?

Нет. Но нельзя исключить также, что там у нее три плода.

Вы так думаете?

Да конечно нет. Я пытаюсь научить тебя справляться с ситуацией спокойно и хладнокровно, здесь и сейчас. Работать, исходя из того, что представляется наиболее вероятным, и из того, что нащупывают пальцы. Делать то, что следует. Попробуй-ка еще раз. Чувствуешь, что лежит ближе всего?

Чувствую что-то влажное. Мягкое и влажное.

Это его ягодицы. Ножки загнуты к животу. Отойди-ка. Я влезу рукой и расправлю ножки.

Астрид почувствовала, как что-то шевелится у нее внизу живота, не понять, где именно, что-то толчками тянет какую-то раздувшуюся болезненную массу. Голоса вокруг нее заглохли, и Астрид поняла, что вообще не воспринимает никаких звуков.

Очнувшись, она почувствовала себя лучше. Снова стали различимы голоса. Поморгав, Астрид ясно увидела стоявших рядом мужчин, старого и молодого. А потом узнала и старшую акушерку.

Голова не выходит. Назад пути нет.

Что делать-то?

Щипцы неси. Самые новые. Ага. Так.

Ну, где ты там?

Да нету здесь этих щипцов.

Ну, неси тогда те, которые мы брали прошлый раз, непонятно, что ли? Их недавно забрали в другую родильную.

Астрид снова впала в забытье, а очнулась от того, что хлопнула дверь. Увидела, что вошел мужчина, одежда которого была чем-то выпачкана; в вытянутых руках он что-то нес.

Астрид распахнула глаза и моментально пришла в чувство.

На продолговатом жестяном поддоне лежали щипцы, длинные и склизкие, как сервировочные щипцы на блюде, на котором подают мясо.

Врач схватил щипцы в руки, но не удержал, и они брякнули, упав на жестяной поддон. Он перехватил их поудобнее, стараясь поровнее держать длинный инструмент. Металл потускнел и был весь в пятнах, в свете карбидной лампы на нем поблескивала не до конца засохшая кровь. Астрид услышала, как скребет по полу отодвигаемый табурет. Врач поднял щипцы повыше, и она увидела, что между ложками щипцов тянется нитка слизи. Когда врач развел ложки шире в стороны, нитка отцепилась и качалась туда-сюда, пока не прилипла к рукояти.

– Не дам совать в меня это! – закричала Астрид. И стала тужиться изо всех сил.

* * *

Откуда-то издалека до нее донесся крик ребенка, и что-то с трудом, но все же выскочило на свободу и впустило ей в нутро прохладное дуновение свежего воздуха. Она чувствовала, что из нее течет, но не видела, много ли, а потом услышала, как звяканье капель в подложенное судно перешло в журчание.

Давай-ка теперь постарайся сосредоточиться. Сердцебиение определяется?

Не знаю.

Не знаешь? Подвинься. Этот шел ягодицами, значит, они лежали, наверное, уткнувшись шеей и головой друг в друга.

Это как?

Подбородок к подбородку. Вот поэтому первый и не выходил. А теперь она потугами обоих сразу выталкивает.

Выскальзывает из рук. Руки-то все в крови. Отойди-ка, отойди! Дай-ка я! Нет, постой. Что же это такое?

Она стала тужиться снова.

Астрид Хекне собралась с силами, которые снизошли на нее откуда-то издалека, с крутых склонов и безлесных вершин, словно были переданы от всех ее предков по материнской линии, начиная с сестер Хекне. Она была измучена, ей было страшно, и единственное, что могло бы ее успокоить, это мужской голос, голос мужа, говорящего по-немецки, но этого голоса она так и не услышала, и в конце концов первобытные силы взяли верх, и в том, что она делала, не осталось места ни мыслям, ни словам.

Повесть третья. Кому-то на долю выпадает быть этими людьми

Ты снуешь широко

К груди Астрид Хекне прильнули два мальчика, и она надеялась, что они начнут сосать, пока не позно. Вот вы и здесь, подумала она. Наконец появление на свет обрело смысл. Они лежали рядышком у нее на груди и потягивались как ленивые котята, каждый по-своему изгибая тельце, смотрели ей в глаза, потом друг другу в глаза, потом вокруг себя; в эти первые часы жизни, когда мать и брат для каждого из них не были чем-то более необычным, чем кувшин с водой на столе и занавески на окне.

– Йеганс, – сказала она. – Наконец-то ты вышел, и они тебя не повредили. Уже вовсю шевелишься так же безустанно, потягиваешься так же медленно, как и в животе, но с каждым часом двигаешься все свободнее и дотягиваешься ручками и ножками дальше. Ты создан для движения. И все-таки это ты будешь сновать близенько. А ты – Эдгар. В твоем личике я узнаю его черты. Черты твоего отца. Как ты играешь со своими пальчиками, будто ищешь кисточку. Это ты будешь больше привязан ко мне, но тебе предстоит сновать широко.

Эдгар заворочался, закопошился, и движения у него были как у человечка, который долго еще не поймет, что можно ходить на двух ногах. Она склонилась к ним поближе и сказала:

– Я уж думала, плохо дело. Но это не так. Дело плохо у меня, зато вы сможете выкарабкаться.

Малыши прильнули каждый к ее груди с обеих сторон. Когда она почувствовала наконец, что из нее к ним побежала пища, то забылась дремотой. Когда же снова очнулась, рядом сидела фрёкен Эрьявик.

– Плохо дело, да? – пробормотала Астрид.

– Лежи-лежи, не шевелись. Опять кровь пойдет.

– А вы заходили в соседнюю палату?

– Дa. Ее ребенок не выжил.

Астрид сглотнула:

– Но обоих она не сможет взять?

– Нет. И ее мужу об этом нельзя рассказывать.

– Тогда сделаем, как договорились.

– Ну, спи, Астрид. Завтра решим, как лучше поступить.

Она задремала было, но вскоре распахнула глаза и всплеснула руками.

– Не надо волноваться, – сказала Эрьявик. – Я здесь. Я за ними приглядываю. Они не упадут.

– А они точно здоровые? Вы их хорошенько осмотрели?

– Да я редко вижу таких красивых и сильных мальчиков. Ты можешь гордиться.

– Не очень-то они похожи друг на друга, да?

– Нет, не похожи. Каждый хорош по-своему. Дай-ка я поправлю подушку у тебя под спиной.

– Видите, как у него волосики вьются?

– Точно как у тебя. А у этого прямые. Как у отца?

– Дa. Как у отца. Вы там были, когда они появились?

– Я там была все время. Один из докторов упал в обморок.

Астрид ненадолго забылась.

– Фрёкен Эрьявик?

– Дa, Астрид.

– Я про наш разговор.

– Не бойся. Молоко малыши получат.

– Нет, после этого.

Акушерка поерзала на табурете и взяла Астрид за руку:

– А счастье – это, наверное, что-то недолгое, но большое?

– Дa.

– Нет, оно не такое.

– Нет?

– Оно длится гораздо дольше. И оно еще больше.

Астрид притянула детей к себе, обхватила их затылочки своими ладонями и так и заснула.

* * *

В глубоком сне прошлое и будущее разделились, и между ними открылся просвет. Там она увидела себя саму, одетую в сизо-голубое пальто из плотной ткани, на железнодорожной станции дома, в горах. Кондуктор, протянув ей руку, помог сесть в вагон и проводил до купе – маленького, чисто вымытого отсека, чуть отдающего хлоркой. Друг против друга стояли шесть глубоких мягких кресел с высокой спинкой, обитых светло-серой тканью. В том месте, где к спинке прилегала поясница, вшита подушка. Астрид расслабила руки, вытянула ноги и нашла для себя удобное положение. Разглядывала суету на перроне и радовалась тишине в купе.

Эдгара и Йеганса с ней не было, в путь собралась только она одна. Прозвучал свисток, и она почувствовала, как лопатки понемногу прижимает к спинке сиденья: это поезд тронулся, демонстрируя силу, достаточную, чтобы изменить мир. Поезд набрал скорость, они промчались по зеленому лугу и въехали на мост. Ей видно было, как поезд отражается в такой знакомой зеленой воде реки по левую сторону: длинный ряд окон, в отражении которых должно где-то быть и ее лицо, невидимое, потому что они в движении, но все равно отразившееся там. Тело гудело. Она представляла себя частью этого движения, этого постоянного стремления вперед, быстрого и равномерного, такого приятного, что когда она доберется до того места, куда едет, то почувствует себя отдохнувшей. Вперед, вперед, вперед…

Они мчались на большой скорости. Просвет увеличился, и в нем показалась другая, незнакомая страна. Весь мир открывался перед ней в окошках справа и слева. Надвигались тучи, и она плотно завернулась в пальто, и вот они уже под самыми облаками, и она вжала было голову в плечи, но спохватилась, вспомнив, что в поезде тепло и сухо, непогода здесь не страшна. Капли воды наискось скользили по оконным стеклам, и вскоре погода наладилась.

Потом она оказалась в гостиничном номере. День клонился к закату, небо темнело, окутывая сумерками незнакомый город за окном. Она вышла на улицу и увидела, как один за другим загораются желтым неверным светом два уходящих вдаль ряда фонарей, все дальше и дальше от нее; фонари висели на металлических столбах и обрисовывали в темноте повороты дорожки. Астрид нерешительно ступила на нее, но остановилась под фонарями, разглядывая проходящих мимо людей. Потом пошла по этому светлому пути, который привел ее к реке. Фонари на ее берегах отбрасывали на поверхность воды подрагивающий отсвет. Лицом к воде стояли памятники знаменитым людям. Она прошла между ними к мерцающим силуэтам скульптур на поверхности реки. Тут пробил церковный колокол, и она увидела в маленьком озерце отражение деревянной церкви из Бутангена. Снова зазвонил колокол, и в звучащем мираже, сплетающемся из нот, Астрид послышался отклик его далекой сестры.

Муравьи да мушки, вот кто мы такие

– Я думал предложить господам сигары, – сказал епископ Фолкестад. – Это не значит, что мы с вами такие уж гедонисты. Но это дело стоит отметить.

В пасторской усадьбе Бутангена сидели за столом пятнадцать празднично одетых мужчин. Они откушали обед из четырех блюд, среди которых был бульон с мясными фрикадельками и коровий язык с овощами, выслушали девять речей и провозгласили столько же тостов, каждый раз умеренно выпивая. Фолкестад продолжал:

– Вот скажите, господин Швейгорд: сколько времени вы уже здесь? Три года?

Кай Швейгорд поднял взгляд от недоеденного ромового пудинга:

– Только-только два, господин епископ.

– Два? Да, действительно. И это тем более впечатляет! Сколько вы всего успели! Какое благолепие – находиться в новой церкви. Наблюдать, как прихожане осматривают ее с удовлетворенным изумлением. Надежные столпы веры, которые понесут ее в будущее. Звонница, правда, странновато выглядит без колоколов, но ей ведь нашли применение в качестве… м-м-м… покойницкой. Ну что же, теперь будет уместно отметить ваш личный вклад в это дело. Господин бургомистр, господин управляющий сберегательного товарищества, высокочтимые гости, поднимем же бокалы за Кая Швейгорда!

Фитили в масляных лампах под потолком были накануне подрезаны, так что лампы светили ровно и ярко, и когда собравшиеся поднесли бокалы к губам, коричневый херес заблистал сквозь шлифованные хрустальные грани, отливая золотом. Потом бокалы беззвучно опустили на стол, и по рукам пустили коробку с сигарами. Бургомистр и управляющий молокозаводом с довольным видом закивали, обнаружив, что им предлагаются гаванские сигары от Конрада Ландгорда. Один за другим присутствующие брали из коробки сигару и с удовлетворением вдыхали ее аромат. Описав круг вокруг стола, коробка добралась до Кая Швейгорда, сидевшего по правую руку от епископа.

Вдруг из коридора донеслись приглушенные звуки голосов. Швейгорд прислушался. Хлопнула входная дверь. Кай подскочил так, что ножки стула с визгом проехались по полу.

Епископ посмотрел на него:

– Что-то срочное?

– К сожалению, да. Я тотчас вернусь.

Закрыв за собой дверь гостиной, он поспешил на кухню. Там женщины покрасневшими руками мыли посуду в воде, от которой поднимался пар. В углу стоял великолепн украшенный миндальный торт в форме пирамиды, и старшая горничная Брессум с некоторым удивлением спросила, не пора ли уже нести его.

Кай Швейгорд, покачав головой, кивнул в сторону коридора.

Она вытерла пальцы передником и последовала за ним.

– Я слышал, там кто-то пришел, – сказал он.

– Да это Эморт из Хекне.

– Что такое?

– Да она в Кристианию уехала.

– Что вы такое говорите? В Кристианию?

Страницы: «« « ... 910111213141516 » »»