Сестрины колокола Миттинг Ларс

Сын артиллерийского офицера

Герхард Шёнауэр отложил карандаш. Не получается, и все тут.

Никак не получается. Сначала рисовать церковь было трудно; теперь стало невозможно. Какая-то в ней таится загадка, и ее не разгадать, как не распутать свалявшийся моток ниток. Он не понимал, на чем покоится верхний ряд арок в средней части здания, каким образом крепятся стропила на балках перекрытия и даже принимают ли на себя укосины внешних стен часть веса расположенных выше арочных дуг.

Погода стояла холодная, ужинали молча. К тому же все в нем трепетало, стоило ему посмотреть на шпиль. Попытки сосредоточиться вели к тому, что мысли и впечатления сливались в неуправляемый водоворот, в котором и самыми пугающими, и самыми утешительными образами оказались те, где присутствовала Астрид, девушка с кудрявыми волосами.

Кастлер наставлял его не раскрывать всего, что ему известно, и особенно что он слышал легенду о колоколах. Во время одной из их встреч Ульбрихт потряс пачкой листков, перевязанных бечевкой, – это он обнаружил среди бумаг Даля.

– Неопубликованная рукопись, – сказал Ульбрихт, – o культурной истории мачтовых церквей; написана норвежцем по имени И. Квейлен.

Ульбрихт полагал, что Квейлен сам перевел свой текст на немецкий язык, принятый на международный арене, в надежде, что его издадут в городе книжников Лейпциге, но рукопись раз за разом отвергали, а бумажные листы все сильнее ветшали.

– Уже название никак не способствовало публикации, – сказал профессор, показывая на титульный лист: «Доказуемые и апокрифические записи сказаний и народных поверий, а также личные впечатления метафизического рода, имеющие отношение к старейшим церковным сооружениям на внутренних территориях Норвегии». Автор описывает все церкви, которые посетил Даль, – продолжал Ульбрихт, – и название наводит меня на мысль, что Квейлен следовал по стопам Даля в надежде извлечь из этого выгоду; ведь часть названия прямо взята у Даля, а именно: …in den inneren Landschaften Norwegens – «…на внутренних территориях Норвегии». Местами описание, с длинными пассажами о том, что в старинных зданиях и предметах живут невидимые существа, которых можно вызвать посредством самовнушения, явно представляет собой фантазии и завиральные идеи. Это, естественно, народные предания, но в главе, посвященной нашей церкви, он кристально ясен и приводит конкретные данные. Указаны годы, денежные суммы, фамилии и хутора.

Ульбрихт прокашлялся, прочитал длинное повествование о Сестриных колоколах из Бутангена и положил рукопись на стол. Воцарилась долгая тишина.

– Неплохо, – сказал представитель бургомистра. – Выдумка, чего и можно было ожидать от такого отсталого народа, как норвежцы, но тем не менее совсем отбрасывать ее не стоит. Нам нужно, чтобы церковь посещали, и одно дело – что мы можем показать, и совсем другое – что мы можем рассказать. Колокола с их звоном превращают эту церковь в объект более высокого порядка, обладающий эзотерической историей. Звон колоколов будет разноситься над городом и напоминать о нашем деянии.

Тогда, в далеком Дрездене с его кафе, с сетью работающих как часы железных дорог, в окружении блестяще спланированных городских кварталов, современных представлений о мире, Герхард усмехнулся вместе с Кастлером и Ульбрихтом.

Теперь его уверенность была поколеблена.

Похоже, ключ ко всему – девушка, встреченная возле омута. Этот проблеск, когда ему показалось, что она одета в красное; забранные кверху волосы; в то краткое мгновение ему открылся то ли сюжет художественного произведения, то ли ее глубинная сущность, а скорее всего, и то и другое. Само же мгновение промелькнуло, исчезнув для окружающего мира и оставив импульс, которому предстоит обратиться в искусство. Что такое произведение искусства, если не запечатленное мгновение?

Вечером он принялся рисовать ее. Но образ девушки невозможно было выделить из того хаоса чувств и эмоций, которые он переживал, пытаясь рисовать церковь. Стрелка его компаса крутилась без остановки. На бумагу просился другой рисунок, требующий от автора отдаться на волю более буйной, более смелой фантазии, где нашлось бы место и девушке, и тем ощущениям, которые он испытывал, глядя на колокольню. Он начал набрасывать какой-то пугающий рисунок, отчасти ради того, чтобы канализовать свой страх и справиться с ним. Да, сказал он себе. Что бы это ни было, но это предупреждение о чем-то, это посланец с размашистыми крыльями, инъекция неразбавленного ужаса. Добавляя штрих то там, то сям, он так и отключился над альбомом, а когда очнулся, лихорадочные видения исчезли, но перед ним лежал готовый карандашный рисунок.

На листе бумаги была изображена женщина с глубоко посаженными глазами, укутанная в одежды до пят. От нее будто исходила притягательная сила, схожая с той, что чувствуешь, подбираясь к самому краю обрыва, чтобы посмотреть, насколько он высок; в то мгновение, когда понимаешь, что падение с этой высоты будет смертельным, ощущаешь внезапное желание шагнуть в пропасть.

Все это на рисунке было. Да. Хороший рисунок. Слишком дерзкий, чтобы показать его в Академии художеств, но один из лучших у него. В этом рисунке была схвачена порывистость девушки.

В Академии художеств Герхарда научили рисовать любые предметы, имеющие неизменную форму. Он умел изобразить на бумаге пароход, локомотив, адмирала, на груди которого красуются ордена, умирающего тигра, церковь. Сердце, мозг, позвонок он тоже умел нарисовать. Анатомию он изучал в облицованном кирпичом подвальном зале, прозванном комнатой ужасов, – в банках со спиртом там хранились головы шимпанзе и змеи, но самое страшное зрелище представляли останки двадцати человек. Некоторые погибли при пожаре, и их иссушенные тела были рассечены поперек, а в застекленной витрине были выставлены черно-коричневые человеческие скелеты жертв тифозной лихорадки, и среди них пять маленьких детей.

Но преподаватели всегда требовали правдоподобия. Они не учили рисовать нечто расплывчатое, туманное, неземное – колебания и трепет – невыразимое ощущение того, что он нарушает покой почивших, без их согласия перенося их образы на бумагу; предчувствие, что некто в царстве мертвых взял его имя на заметку.

А теперь это произошло.

Он снова посмотрел на рисунок.

На этот раз ему удалось передать это ощущение.

На листе была Астрид Хекне, но что-то в ней казалось иным. И это иное, это сияние, было отражением ее человеческой сущности. Но невозможно, чтобы на ней была одежда, ее необходимо освободить от наслоений времен. Она должна предстать обнаженной. Герхард набросал четыре эскиза в полный рост, потом подробно затылок, волосы, которые на одном наброске были распущены по плечам, а на другом собраны в узел на макушке. Затем он попробовал одеть ее в длинное вечернее платье, но опять вернулся к композиции, где она бродит нагой между большими валунами.

Неплохо, сказал он себе. Но рисунок не излучает того магнитного поля, которое исходит от колокольни.

Не хватает цвета; надо писать маслом.

Уже тогда он решил, что возьмет только четыре краски – индийскую желтую для конуса света позади Астрид, жженую умбру в тени и лиловато-коричневый капут-мортуум на ее лице, а все остальные оттенки и черты лица выписать, смешивая три эти краски. И только для платья он использует красную киноварь.

Такие цвета он выбрал сознательно. Эти природные пигменты имеют отчасти непристойное происхождение. Капут-мортуум – «мертвая голова» – изначально добывался из человеческих черепов. Из теории цвета, усвоенной в Академии художеств, он узнал, что индийскую желтую изготовляют из мочи коров, вскормленных листьями дерева манго, а слово «умбра» на некоторых языках означает неясные, эфемерные образы призраков, вроде полтергейста. Тюбик киновари был самой дорогой вещью, которую он когда-либо покупал, поскольку киноварь содержит природный сульфид ртути.

Картину Герхард создал в один прием, как будто он стоял на большом камне у берега и должен был успеть закончить работу до наступления прилива. Убрав руки с запачканными краской пальцами за спину, он отступил на шаг и присмотрелся к своему творению.

Готовая картина не походила ни на что из мира дневного света. Она словно прорвалась из глубин души, из тех дебрей, где гнездится страх, пугающая, как внезапно пропавший нож. Но она не была творением безумца, напротив, в ней всего было в меру, она была хороша. Заканчивая очередную работу, он нередко чувствовал, как по спине бегут мурашки, но на этот раз дрожь била его так же долго, как когда он увидел возле омута Астрид.

* * *

На следующее утро Герхард Шёнауэр затосковал по дому. Прочь из Бутангена, прочь из Дрездена; домой, в большую двухэтажную квартиру над нотной лавкой фрау Хенкель, уютно скрытую за городскими стенами Мемеля; домой, к утренним ароматам из кондитерской через улицу господина Манлихера с сыновьями; домой, к ветру с Балтики, доносившему запахи сладкой выпечки до его окна; домой, в его детскую комнату с фаберовскими карандашами и альбомами для рисования.

Герхард сел в постели и посмотрел на еще не высохшую картину. Его вдруг потянуло рассказать ей, Астрид, о своем доме. O своем родном городе Мемеле, oб отце, артиллерийском офицере берегового форта, o своей матери Ленке, литовке по происхождению, o братьях Винфриде и Матиасе, новоиспеченных офицерах. Сам он был малопригоден для военного дела. Ребенком он просиживал дни напролет над бумагой с карандашом в руке. Друей было мало, поощряла его увлечение только мать. Оловянных солдатиков, которые капитан Шёнауэр закупал для сыновей в большом количестве, Герхард крутил в пальцах, не представляя, что с ними делать. Каждый год отец килограммами притаскивал домой игрушечные пушки и кораблики, их модели, следил за нововведениями в армиях и флотах разных стран Европы и стремился в миниатюре воспроизвести гонку вооружений дома.

Отец и два старших сына ползали по полу гостиной с мерной лентой, воссоздавая знаменитые сражения. Четко соблюдая последовательность событий, кавалерия, артиллерия и пехота перемещались ровно так, как это происходило в Ватерлоо и Мекленбурге, а чтобы воссоздать особенности рельефа местности, они умыкали книги из библиотеки матери: Мекленбургскую возвышенность образовал уложенный на полу популярный атлас мира Андре, рядом с которым умостились другие печатные издания, каждое последующее чуть тоньше предыдущего. Романы служили для заполнения пустот, а более тонкие отличия в рельефе местности обозначались при помощи сборников стихов или неразрезанных фолиантов, наконец-то пригодившихся хотя бы для этого. Оглушительные пушечные канонады раздавались и с Библии, и с первого издания эпилога Гёте к «Колоколу» Шиллера, а обращенных в бегство французских офицеров добивали саблями или захватывали в плен на «Германе и Доротее» того же автора.

Сотни оловянных солдатиков бились в гостиной, а отец и двое сыновей имитировали глухие пушечные выстрелы горловыми выкриками и размахиванием рук, но вершиной всего этого – или, с точки зрения Герхарда, низшей точкой – явилась покупка отцом маленького жестяного свистка: сидя под столом, он при помощи этого свистка пытался воспроизвести сигнал побудки австрийских войск.

Герхард же в это время корпел над своими рисунками, а позже над холстами.

Отец и сын смирились с тем, что им друг друга не понять; но как-то раз Герхард уселся на пол рядом с солдатиками и нарисовал картину, изображающую битву при Меце.

Отец, не интересовавшийся увлечением младшего сына, был удивлен.

Весьма удивлен.

Избранный ракурс – со стороны линии обороны противника – был единственным, с которого можно было писать исполненные решимости лица атакующих пруссаков, и кроме того, понимал капитан Шёнауэр, эта перспектива щадила чувства зрителя, которому не видно было крови, лившейся на поле битвы позади нападающих: картина показывала линию фронта, решающее мгновение битвы.

Мальчик создал небольшой шедевр. И – в той форме, в какой капитан Шёнауэр был в состоянии его оценить. Шлемы и пики воинов имели верные пропорции, никаких ляпов при изображении знаков отличия офицеров, и делали они на картине то, что и должны делать офицеры. Ребенок ничего не напутал с оружием: рукоять затвора на винтовке Дрейзе с той стороны, с какой надо; штыки нужной длины. Пусть не все удалось со светотенью, с перспективой и анатомией, но для капитана Шёнауэра главным было то, что художник отразил непоколебимый боевой дух пруссаков, в полной мере свойственный и самому капитану, и их благородную уверенность в том, что аморально целиться в людей, выступивших вперед из боевой цепи, в особенности в офицеров. Этот неписаный кодекс поведения в бою не был установлен раз и навсегда, но Герхард каким-то образом сумел донести его смысл до зрителя посредством осторожного использования художественной вольности – эта мораль читалась на лицах пруссаков, идущих в атаку на объединенные силы врага.

Отец крутил усы, потому что видел: картины сына, если он будет рисовать их увереннее и больше размером, могут иметь определенную материальную ценность. Позже Герхард узнал, что как раз батальные сцены, в особенности изображения исторических сражений, являются самым популярным жанром искусства во всей Восточной Пруссии.

Гостиную, где прислуге не позволяли вытирать пыль годами, переоборудовали для других битв: там Герхард рисовал композиции, выстроенные отцом. Эти картины продавали товарищам-офицерам, офицерским собраниям с большими трапезными – да, пожалуй, всем, у кого в интерьер вписалась бы довольно большая картина с изображением батальной сцены; а практически все приличные семьи в Восточной Пруссии и в ее столице Кёнигсберге могли похвастаться именно такими интерьерами. Но через пару лет торговля забуксовала. Рынок, существовавший потому, что картины продавались недорого, и потому, что писал их сын капитана Шёнауэра, насытился. Лошади, строго говоря, слишком уж походили на ослов, а кавалеристы, изображенные им в седлах лошадей, с саблями, занесенными над головой, чтобы косить французов, выглядели несколько неестественными и неподвижными, словно их скрюченными приклеили к седлу. Талант Герхарда нужно было развивать, и когда ему исполнилось восемнадцать лет, он отправился сдавать вступительный экзамен туда, где можно было получить лучшее художественное образование во всей объединенной Германии, – в Дрезден, где учебные программы предлагали такой широкий спектр дисциплин, что интерес к баталистике он вскоре утратил, увлекшись архитектурой и орнаменталистикой.

Это была его стихия.

Это была его молодость.

Но здесь, в этой глуши, в Норвегии, всего этого никто не знал, и получалось, будто всего этого и не было, поскольку некому было выслушать его, ведь по-немецки говорил один пастор, которого интересовали только события в мире.

Оставалась лишь Астрид Хекне, и он знал, что завтра непременно отправится к тому омуту, в надежде, что и она там будет.

«Почему я так хочу этого? – спросил он себя. – Почему мне так важно, чтобы эта норвежская девушка узнала, каков я на самом деле?»

Свою печаль, свое томление и беспокойство, затаенную потребность тела обнять кого-то, найти человека, который поймет и примет, который проявит интерес, – все это он восполнял, рисуя Астрид вновь и вновь; он словно переселил ее к себе, в этот тесный бревенчатый домишко.

Заснул Герхард с альбомом под боком; ее портрет и во сне не оставлял его, представая в видениях, где она лежала с ним рядом. И он знал, что чем больше он ее рисует, тем опаснее она становится.

Клянусь на Майеровском «компаньоне»

Астрид видела, что форель вот-вот сорвется с крючка, и, когда Герхард потянул удочку на себя и опустился на колени, чтобы отцепить добычу, рыбка отцепилась сама и принялась скакать по камням у кромки воды. До желанной свободы не хватало лишь одного удара хвостом, какой-то секунды, чтобы нырнуть в воду. Тогда Астрид бросилась за ней, запустила пальцы под жабры, вытащила рыбину и сломала ей хребет. По рукам Астрид стекала рыбья кровь. Она обменялась взглядом с Герхардом.

Подойдя к еще не растаявшему сугробу, Астрид сунула пальцы в рыхлый снег и терла их, пока они не покраснели и не заныли. Потом потрясла кистями в воздухе и обсушила их о сермяжную юбку, сняла с себя платок и повязала его поаккуратнее. Пока она стояла с непокрытой головой, Шёнауэр откровенно не сводил глаз с ее волос. Когда руки высохли, Астрид присела на камень, взяла в руки эскизник Герхарда и принялась разглядывать рисунки.

Ее домашние сейчас отдыхали после полуденного перекуса, а она поторопилась улизнуть с хутора, стараясь, чтобы ее не заметили. Перебрав несколько рисунков, она добралась до того, где была изображена церковь, и спросила Герхарда, что более ценно, колокола или портал. Покачав головой, он ответил, что сравнивать их невозможно.

– Но я знаю, какова стоимость портала, – добавил он.

– Ну?

– Пришло письмо от тех людей, что отправили меня сюда. Они требуют снизить плату до трехсот крон. Когда я рассказал об этом пастору, он пришел в отчаяние.

Астрид отложила эскизник в сторону.

– Пастор ошибается, – сказала она. – Портал не сожгли.

Герхард Шёнауэр бросил удочку и забегал по берегу, размахивая руками:

– Ты говорить, я полагаю… – Тут он перешел на немецкий, потом снова заговорил по-норвежски. – Портал не сгорел? Он существует? Цел и невредим? Где он?

– Я его видела. Он не поврежден. Его использовали как дверь одного небольшого здания.

Герхард Шёнауэр продолжал бегать кругами и выкрикивать, мешая немецкие и норвежские слова:

– Ты его видела? Ты видела его? Но чего хочет… у кого он сейчас?

– Это место на земле, принадлежащей нашей семье.

Он остановился как вкопанный:

– И ты это знала все время? Но что ты хочешь, какую цену?

– Обещание.

– Обещание денег?

– Нет. Обещание, что ты не будешь смотреть на металл церковных колоколов. Никогда.

– И это все? – Он нахмурился и криво улыбнулся.

Она молча встала.

– Невероятно, – сказал он. – Ты не шутишь? Портал правда существует?

Она кивнула, предоставив тишине подтвердить сказанное.

– Тогда я должен знать, почему нельзя разглядывать колокола, – потребовал объяснений он.

– Потому что так гласит предание. Если неженатый мужчина увидит непокрытыми Сестрины колокола, он умрет.

– Умрет?

– Дa. Умрет.

– Но ведь невозможно разобрать церковь и не увидеть колоколов! И я не могу лгать тем, кто меня сюда отправил. Я должен забрать колокола.

– Зачем же лгать? Церковные колокола будут доставлены в Дрезден. Старинные церковные колокола. Будут ждать погрузки на сани, а с приходом зимы – отправки. Просто нужно сделать все правильно. Как требует предание.

– Это как же?

– Если потребуется Сестрины колокола переместить, надо, чтобы незамужняя женщина из Хекне обернула их в холст. Когда их опустят на землю, следует вокруг каждого сколотить деревянный ящик, а из ящиков можно будет достать колокола, только когда они снова окажутся в церкви. И когда их поднимут на колокольню в Германии, вы должны найти там незамужнюю женщину, чтобы она сняла холст, в который они обернуты, а уходя, закрыла за собой люк на колокольню.

Он наморщил лоб.

– А если мужчина все же увидит колокола, – спросил Герхард Шёнауэр, – от чего он умрет?

– От удара и болезни. Медленно. За несколько недель. Страшно исхудав.

– Ясно, ясно.

– Думаешь, я шучу? Я говорю это не для того, чтобы напугать тебя. А чтобы тебя спасти.

– Но… я не решаю таких вопросов, меня прислал профессор по фамилии Ульбрихт, я должен спросить его!

Она опять сжала губы и покачала головой. Он разобрал удочку, осторожно сложил ее части в футляр и, хотя леска была уже почти смотана, покрутил рукоятку катушки, прислушиваясь к ее дробному пощелкиванию.

Леска скрылась в катушке.

– В любом случае сначала я должен увидеть портал.

– Скоро увидишь, – пообещала Астрид. – Я приду за тобой, когда все будет готово.

Он кивнул, собираясь с мыслями:

– Ладно, пусть будет так.

– Пусть будет так? Ты должен обещать, что так будет!

Его веселый и легкий настрой мгновенно испарился. Взгляд заметался, задергались пальцы. И это продолжалось довольно долго, а когда он вновь посмотрел на Астрид, это был уже другой человек.

– Обещаю тебе, что я никогда не буду смотреть на церковные колокола. Была бы у меня Библия, я поклялся бы на ней. Но на рыбалку я Библию не брал.

– Тогда на этой поклянись, – сказала Астрид Хекне. Он удивленно распахнул глаза, но потом кивнул.

– Почему нет? – сказал он. – Почему бы и нет. – Книга, которую она ему протягивала, была небольшого формата, и они невольно коснулись друг друга пальцами. – Клянусь на «Майеровском словаре-компаньоне в поездке и дома», что никогда не увижу металла Сестриных колоколов. Клянусь нашей с тобой дружбой. Дружбой между Германией и Норвегией.

* * *

Астрид поспешила домой. Еще сильнее взбудораженная, сильнее испуганная. Он согласился. Немец и вправду согласился. Но не с бухты-барахты. До конца ли он честен? А еще ведь есть Швейгорд, ох! Весь день накануне она работала на хуторе как одержимая, только чтобы не вспоминать об этом дурацком поцелуе. Это как-то само по себе произошло; она была так обрадована, что все у нее получилось, что все давно копившееся в ней внезапно вспыхнуло ярким светом. Пастор застыл как вкопанный; от него так и повеяло холодом, а на стене висел Иисус и все это видел, а может, уже определил наказание.

Астрид прибавила шагу.

Возле Рёвлингена она нагнала двух подростков со стадом коз. Они остановились было поболтать, но она, извинившись, проскочила мимо, сказав, что торопится.

Они стояли и смотрели ей вслед.

А куда торопиться-то? С пустыми руками, без короба с берестой позади, без живности впереди.

«От удара и болезни».

Она придумала это с ходу. И сама удивилась, как правдоподобно, как веско это прозвучало. Будто забытое бутангенское предание.

Сорок лисьих шкур за верную жену

Кай Швейгорд сбросил немало килограммов этой весной, и причина была не только в том, что рождественские припасы старшей горничной иссякли. Сначала растаял подкожный жир, потом сморщилась кожа, обтягивающая тело. Под сутаной заметно проступали лопатки. Швейгорд выглядел старше своих лет: при плохом освещении его лицо казалось синюшным, кожа на руках заскорузла, став похожей на пергамент, а когда он брился, на шее выскакивали пупырышки.

Ужины с Шёнауэром проходили в оглушительной тишине, хотя тот и приносил великолепную форель, ухитряясь, как ни странно, ловить ее на удочку в это время года. Но окончательно доконала Кая Швейгорда последняя неделя с похоронами. Новый порядок проведения церковной церемонии едва не стоил ему жизни. Он не рассчитал, сколько сил потребует сочинение речей о совершенно незнакомых ему людях, а кроме того, оказалось, что земля и покойник оттаивают в разном темпе. Кладбищенская земля оставалась мерзлой еще долго после того, как под весенним солнцем стаивал снег. Всего пару дюймов под травой – и лопаты утыкались в твердый грунт. Лежавшие же в сараях и на сеновалах покойники давно размякли, над лесными опушками и делянками поплыл запах тлена. Между домами шныряли лисы, день и ночь выли шавки.

В очередной раз силы природы отпраздновали победу, станцевав на крышке гроба, и Швейгорд ночами спал плохо. Иногда во сне ему являлась Астрид Хекне, но, просыпаясь утром, он вспоминал о предстоящих похоронах. Запас дров иссяк, и управляющий усадьбой отправил людей искать в лесу засохшие ели. Прощальные церемонии Швейгорд сократил до минимума, чтобы люди смогли вынести вонь; все двери стояли распахнутыми. В других странах существует обычай обкладывать гроб с покойным пахучими цветами – сиренью, черемухой, ландышами, аромат которых заглушал бы запах мертвечины; сейчас и им не помешали бы цветы, но первая зелень должна была проклюнуться лишь через несколько недель.

Пастору часто приходило в голову, что запах смерти будет преследовать его все лето. Тошнотворный сладковатый смрад разлагающейся плоти, дух благодарно принимающей ее земли. Швейгорд отпевал по шесть покойников ежедневно, оставляя костры гореть даже во время забрасывания могилы землей, в том числе и потому, что аромат дыма приглушал запах гниения, просачивающийся из гроба. Он подумывал о том, чтобы весь ритуал последних похорон провести на свежем воздухе, но устоял и произнес прочувствованную речь над последним в эту зиму покойником в храме.

С трудом переставляя ноги, он добрался до усадьбы, объявил немцу, что теперь тот может работать в церкви, когда ему вздумается, и рухнул на кровать. Проснувшись от тяжелого сна поздно и с головной болью, он попросил у горничной Брессум кофе. Шёнауэр ушел куда-то, и Кай устроился в парадной гостиной с «Лиллехаммерским наблюдателем», почитать международные новости.

Во второй половине дня он уже более или менее пришел в себя.

Достав церковную книгу, подытожил тяготы, выпавшие на долю его паствы. Бушевавшая в январе и феврале инфлюэнца скосила двадцать шесть сельчан. Коклюш и скарлатина унесли жизни девяти детишек. Листая церковные книги назад, он находил все те же невзгоды год за годом. Прежний пастор бесстрастно записывал причины смерти.

Нищенка, найдена мертвой возле Слуварпа. Ребенок Хаугенов, сгорел от удара молнией. Старый бродяга, упал в угольную печь. Ребенок неизвестной матери, найден мертвым. Нагулянный девицей Йенсен младенец, мертворожденный. Эрик и Кнуд Мюр, оба свалились в мельницу на озере Лёснес. Младенец Муэнов, мертворожденный. Старуха, убита бревном, нечаянно уроненным на нее во дворе у Бьёрге.

Дальше подобные сведения записывались уже рукой Швейгорда, но причины смерти он старался указывать в щадящих выражениях и правильно записывать имена. Но не похоже, чтобы условия жизни в Бутангене менялись к лучшему. Незаконнорожденные дети, болезни легких, внезапные смерти, несчастные случаи на работе и в горах. Люди так рано умирают, молодые все чаще уезжают в Америку, а все равно народу слишком много для этого клочка земли. Крестины иногда продолжались по часу; а немало крещеных детей оказывалось на кладбище, не прожив и года. Больше всего пастора угнетала убогость существования местных жителей. Проигранные в покер хутора, лучшее утешение – водка. Непосильный труд в любую погоду, разочарования дома; а ему приходится иметь дело с последствиями всего этого.

Неужели никто не понимает, к чему он стремится?

Он подошел к окну. Какой смысл оставаться здесь, если все идет так тяжело? Взять да и попросить перевода в другой приход, найти место, которое он мог бы назвать домом, перестать ночи напролет отбиваться от страха смерти, суровой природы, непонимания, найти успокоение и силу в разведении цветов, найти ту единственную, которая волновала бы его так же, как Астрид Хекне.

Скорей бы уж эту церковь увезли. Как он устал, как бесконечно изнемог! Из-за того, что эта рассохшаяся, покосившаяся развалюха, где никогда не бывало тепло или прохладно, а только темно и тесно, не намного лучше норы в земле – и это в самые тяжелые мгновения жизни! – из-за того, что она в его сознании была неразрывно связана с Астрид.

Скорбящая мать покидала храм Господень, замерзнув сильнее, чем когда входила в него. Животные содержатся в лучших условиях.

Бросившись на колени, он молил Господа ниспослать ему сил. Да придут лучшие времена, и в помощь этому разум, умеренность и теплая, чистая церковь. «Господь Бог, – молил он, – ниспошли мне понимающую супругу. Дай мне ее. Прошу, дай мне ее».

* * *

На следующий день Кай позволил себе расслабиться, согрев душу трубочным табаком, кофе и «Лиллехаммерским наблюдателем», он пребывал в достаточно хорошем расположении духа, и тут в дверь неуверенно постучали. Посетителем оказался древний старик, живший в крохотном домишке у дороги на горное пастбище. Он рассказал, что в начале зимы, «до Рождества еще», у него умерла жена.

Эти похороны, на следующий день, прошли ужаснее всего. Скукоженный старичок один восседал в первом ряду, а сам Швейгорд с трудом довел службу до конца, так силен был запах. Гроб покрылся пятнами и стал почти невесомым, и церковный служка с помощником поторопились вынести его наружу.

Позже Швейгорд узнал, что муж в тот же день, когда сообщил о смерти жены, побывал в Волебрюа, где продал чуть ли не сорок лисьих шкур, а к пастору завернул уже на обратном пути. Подливая жидкий кофе, старшая горничная Брессум добавила подробностей о том, что в конце зимы происходило в том домишке. Вдовец был заядлым охотником, и с приходом весны запах из сарая привлек лис из окрестных лесов. Каждую ночь они подбирались к строению на расстояние выстрела из древнего охотничьего ружья старика, а до этого ему много лет не удавалось попасть ни в одну. В конце концов лисы стали появляться реже; но только когда отстрелял и освежевал все до одной, он счел, что пора похоронить жену.

Кай Швейгорд поднялся в свою комнату, сорвал с себя рубаху и принялся биться головой о стену. Хотелось дать какой-то выход чувствам, выбросить из головы эту гадость! Если бы он мог хоть на один день отвлечься от всего этого, отправиться в субботу на сеновал, где гуляют хуторяне, ворваться туда, повесить сутану на гвоздик в стене и включиться в веселье: танцевать до упаду, пить из горла, бахвалиться, щипать и щекотать, целоваться, гоготать, пьянеть и глупеть наравне со всеми, не замечая, что замарался. Подпрыгнуть в воздух, щелкнуть пяткой о пятку, приземлиться с громким стуком, показать на сутану пальцем и крикнуть: «Вон он висит, пастор, а я – вот!»

Вот и первая зеленая почка

Мычала корова. Единственная, у которой еще оставались силы мычать. Остальные – тощие, с выступающими мослами, усохшим выменем – пустым взглядом смотрели перед собой. Астрид выпустила из пальцев соски, отодвинула табуретку и поднесла деревянное ведерко к свету. На дне убого бултыхалось на палец молока. Еще две коровы остались недоеными, но они давали так мало, что не стоило и пытаться.

Где-то томится в ожидании Герхард Шёнауэр.

Но коровы ждать не могли. Весна выдалась на редкость голодной, несмотря на то, что в прошлом году собрали неплохой урожай: хуторяне набрали листвы, насобирали мха со скал, накосили травы на самдалских болотах и возили на хутор воз за возом сочное сено. Столько же дал покос на лугах, но теперь сеновал почти совсем опустел, а природа не торопилась просыпаться. Астрид поднялась и пошла к дому.

– Мам. Идем на скотный двор.

Когда дело касалось скота, мать никогда не возражала ей. Зайдя в коровник, положила ладонь корове на спину между лопаток и сжала пальцы. Шкура болталась так, что ее можно было собрать в кулак.

– Кожа да кости, – покачала головой мать.

Астрид показала ей ведро:

– Чуть дно закрывает.

– Вижу. Худо дело.

Астрид с матерью вышли во двор подумать, как быть. Деревья стояли голые, пашни и поля блекло отсвечивали желтовато-коричневым. Так было на всех хуторах, больших ли, маленьких ли. Почва наконец оттаяла, но воздух оставался сырым и холодным, с ночными заморозками и частыми снегопадами, пусть и несильными. В прошлом году к этому времени коров давно уж выпустили на волю, но теперь Астрид не была уверена, что они в состоянии выйти из коровника. Скорее всего, придется поддерживать их с обоих боков. Пару недель назад на хуторе прибегли к последнему средству – начали подкармливать коров лошадиным навозом: желудок лошади не успевает переварить весь корм и хороший овес может пройти через пищеварительную систему и выйти целиком. Но теперь и навозную кучу подъели. Да не так велика была и куча: мелкие арендаторы, отправляясь по домам, не забывали прихватить с собой навоза. Больше всего его оставалось в начале крутых подъемов, где груженым лошадям приходилось тяжело; они останавливались там, чтобы облегчиться, там же наклонялись за навозом и бедняки. Теперь же, весной, пришлось и хуторским детишкам покланяться навозу. Накормить скот в голодное время – искусство, и этим искусством они владели.

Жить среди голодных людей тоже искусство. Можно было поднять бучу из-за того, что мужики задавали корм лошадям за счет коров, но Астрид с матерью не стали этого делать. Чаще других этим грешил Освальд, но и Эморт с отцом поступали так же. Что толку ссориться по мелочам, если они вместе делают общее дело. Если лошади ослабнут, не смогут пахать, то следующая осень станет для них всех последней.

– Придется подняться на Хеллорн, нарезать молодых веточек, – сказала Астрид. – По-другому никак.

Участок Хеллорн, принадлежащий семье Хекне, располагался высоко в горах. Подняться туда можно было только по отвесной круче; до того как в этих местах свирепствовала чума, там жили и люди, и скотина. Но земли, пригодной к обработке, там не осталось – лавина проволокла по склону огромные камни, содравшие почвенный слой, потому участок так теперь и называли, Хеллорн – «каменюги». Но весна наступала в Хеллорне рано. В конце зимы с этих круч постоянно доносилось громыхание снежных обвалов, а оставшийся снег растапливало апрельское солнце. Теперь меж камней пробивались только заросли ивняка и карликовой березы, слишком жиденьких для растопки, но листва служила хорошим кормом для скота, хотя спустить его оттуда в село было непросто.

Астрид собрала узелок с едой, взяла серп, лямку для переноски и отправилась в путь.

Дорога на Хеллорн шла круто вверх, приходилось почти все время карабкаться на четвереньках. Астрид притянула к себе молодую березку и отрезала веточку. Минимальная разница в окраске на самом кончике была едва заметна. Почка. Зеленая почка. Астрид пожевала. Чувствуется вкус. Не пройдет и недели, как появятся первые листочки, если, конечно, вдруг не ударят заморозки.

Она начала срезать веточки, охапку за охапкой. К концу дня приехал на повозке Освальд, и они подвезли корм к самому коровнику. Ага, мычат уже! Мать с довольным видом кивнула, и договорились, что на следующее утро Астрид снова поднимется в горы, снесет прутья к проезжей дороге, а к вечеру их заберет Эморт со старым битюгом Бальдром.

– Ты бы позвала кого с собой, – сказал отец.

– Нет, – отказалась Астрид. – Там много не насобираешь, а режу я быстрее, чем корова съедает срезанное. Завтра с утра и пойду.

Вратный змей

Герхард Шёнауэр переложил мольберт в другую руку. Мольберт он прихватил для видимости, на случай, если кто-нибудь попадется по дороге. Следуя указаниям Астрид, он добрался до места, где они договорились встретиться. Она выскользнула из тени и показала ему, куда двигаться дальше. Сама же она пошла лесом. Он боком спустился по отвесному склону и в самом низу, у реки, которая потоком неслась по булыжникам, ломая деревья, он увидел что-то вроде нагромождения плоских каменных плит, но, оказавшись ближе, разглядел, что это низенькие домики, крытые шифером.

Астрид подошла к довольно большому бревенчатому зданию, такому старому и покосившемуся, что бревна топорщились параллельно склонам гор. На просевшей травяной крыше росли деревца. Изнутри слышалось блеяние овец.

– Это же…

– Мы говорим – овчарня.

Он снова посмотрел на Астрид. Внимательно изучая ее одежду тем же взглядом, как когда он втайне рисовал ее. Ее нагота, она такая, какой он ее представляет? У нее нежная кожа, сильные мышцы и при этом четко очерченные изгибы?

Внутри помещение овчарни оказалось странно узким, а потолок – очень высоким. В торцовой стене – небольшая дверь со скругленным верхом, темнее, чем серые бревна стен. Форма была похожа на портал с рисунка Даля, но обрамляли ее грубые доски, а кованые петли были коротенькие и незатейливые.

– Разве это церковный портал?

– Он повернут наоборот.

– Не понимаю.

– То, что тебе нужно, с другой стороны. Узоры были закрыты досками, но мне помогли эти доски снять.

– А скажи, кто здесь хозяин?

– Хозяева – семья Хекне. Правда, живут здесь старики, муж с женой. За это муж приносит нам иногда дичину. Тебе надо отдать им часть выделенных тебе денег, чтобы они могли заплатить за материал для новой двери.

– А ты заходила внутрь? Видела портал?

– Нет. Человек, который здесь живет, оторвал доски, закрывавшие резьбу. Я знаю только, что он сделал это вчера, ну и что раньше этой дверью пользовались в церкви.

В висках у Шёнауэра застучала кровь. Потолок овчарни вдруг показался ему неожиданно еще более высоким.

– Я не хотела, – добавила она, – смотреть без тебя.

Из-за пояса юбки Астрид вытащила огарок свечи и коробок спичек. Дверь была такой низенькой, что едва доставала девушке до груди. Астрид шагнула в сторону и предложила Герхарду войти. Он толкнул дверь, и раздался протяжный скрип ржавого железа и разбухшего дерева. Он услышал блеяние, почуял сладковатый душный запах. Внутри было темно, и он полез в эту темноту, навстречу этому запаху.

Ему вдруг привиделось, будто он ступает в церковь, какой она была много сотен лет назад. Небо зажглось зарей, заря сменилась ночной тьмой и снова зажглась, и ему показалось, что он стоит обнаженным под дождем. Но и это видение промелькнуло так же быстро, и вот он, уже сухой и согревшийся, стоит в овчарне и в мерцании сальной свечи видит лицо Астрид Хекне. Он заметил, что и она пребывает в состоянии транса, но смотрит не на него, а не на портал.

Эта удивительная отрешенность уходила из нее, как уходит лето, неохотно и не сразу.

– Это он, – прошептал Герхард Шёнауэр и замер с открытым ртом, показывая рукой на хитросплетения резных мотивов, обрисовавшиеся в мерцающем свете.

По обеим сторонам двери выгибался гигантский змей; это был не просто узор, вырезанный на поверхности дерева: змей возлежал сверху, он был выстроган из грубо отесанного бревна, толстый и мускулистый. Он кольцами обвивался вокруг двери, и на самом верху из ощеренной пасти высунулся длинный язык, а рядом был занесен для удара мощный хвост. Теперь Герхард разглядел, что на самом деле чудище состоит из сплетения множества змеев потоньше, кусавших друг друга за хвост. Поверхность вокруг них кишела драконами, ящерами, скалящими зубы волками и всадниками с длинными луками.

Сальная свеча замигала и погасла. Овцы время от времени тихонько блеяли, но почти не шевелились, словно тоже превратились в фигурки сказочных животных.

– Погоди, – сказал Герхард по-немецки, когда Астрид хотела снова разжечь свечку. Сквозь щели в стенах просачивался рассеянный свет, и Герхард, встав поближе к порталу, осторожно поднес к нему ладонь и бережно коснулся его кончиками пальцев. – Резьба. Чтобы постигнуть ее, нужно потрогать пальцами. Дай руку.

Она протянула ему руку.

– Чувствуешь, нет, вот здесь? Чувствуешь чешую на ящере?

– Дa. Я – да. Чувствую ее.

– А здесь, извини, вот здесь, наверху – морское чудовище. А вот тут – дракон. А здесь, чувствуешь, вот тут – волк?

Погода и прошедшие столетия сгладили контуры резных фигур, но в темноте, на ощупь, они воспринимались остро и четко, как новые. Астрид протянула ему руку, и он провел ее ладонь вдоль этих первозданных существ: ее пальцы коснулись волка Фенрира и воронов Одина, дотронулись до Нагльфара, корабля в царстве мертвых, выстроенного из ногтей мертвецов. Герхард водил ее ладонь над жарким пламенем, которое то ли потухло, то ли вот-вот вспыхнет, над этим поединком тьмы и света в те времена, когда свет отделился от тьмы; чуть раздвинув свои пальцы, он чувствовал ее горячую руку в своей руке и биение мощных сил в руках их обоих. Астрид с Герхардом следовали в темноте за изгибами змея, под кожей стучала кровь, и они продвигались все дальше и дальше вглубь, бесконечно взмывая в колдовскую высь.

Враги опаснее, чем он сам

Идя через двор, Кай Швейгорд встретил лошадь, запряженную в повозку. В ней лежало что-то громадное, плоское, черно-коричневое. Парень вел под уздцы фыркающего битюга. Рядом семенил Герхард Шёнауэр, не переставая давать указания. Вот он присел позади повозки, потом выскочил справа от нее, пробежал вперед.

Швейгорд узнал лошадь. Она с хутора Хекне. А парень – Эморт, старший сын, наследник.

Самой Астрид рядом не было. Но он догадывался, что без нее и тут не обошлось.

Пастор понятия не имел, во что встала сделка, идет ли речь лишь о подмене колоколов или о какой-то доплате деньгами, а то и хуже – чувствами. Вчера Шёнауэр рассказал, что «один человек из села» предложил продать ему портал, и естественно было в такой ситуации задать массу важных вопросов: с кем заключена эта сделка? Какова цена? И каким вообще образом об этом зашла речь?

Но ни одного из этих вопросов Кай не задал, и от этого вся ситуация выглядела совсем уж странно. Они оба поделились друг с другом полуправдой, в сумме составлявшей ложь. Но что такое солгать королеве Саксонии по сравнению с тем, чтобы солгать Богу?

Ага, вот Шёнауэр попросил управляющего выделить людей ему в помощь. Четыре мужика с трудом сняли портал с повозки и занесли в сарай. В бюджет новой церкви вернулись три сотни крон. Хорошо, что местные не подозревают, сколько именно; каждый из них зарабатывает столько за два года.

Эморт уехал, и Кай Швейгорд с неохотой подошел к Шёнауэру, воодушевленному своим эпохальным достижением – бесценному произведению искусства больше ничего не угрожало. На повозке портал выглядел как груда досок, но теперь его поставили вертикально, и когда Швейгорд подошел поближе, вся обширная поверхность портала будто вернулась к жизни. Сейчас Швейгорд действительно видел перед собой неотъемлемую часть церкви, когда-то изъятую из нее. Резной лабиринт на первый взгляд производил впечатление беспорядочного, но если всмотреться, глаз выхватывал з этого переплетения одного за другим образы существ из туманного прошлого. Гигантский змей вглядывается в вечность, выискивая врагов, таящихся в глубоких стремнинах и темных пещерах – более опасных, чем он сам. Язычество, безудержность, буйство фантазии. Месяцы, нет, годы работы. Кропотливейший труд, тончайшая работа: должно быть, на мельчайшую фигуру уходило столько же сил, сколько епископ тратил на сочинение новогодней проповеди. Бесчисленное множество деталей, и за всем этим единая глубокая мысль.

А ведь это создано семь сотен лет назад. Мощный расцвет творческих сил, рожденный искренней верой. И художник, наверное, здешний; мастер, у которого было много общего с Герхардом Шёнауэром.

В этом месте и сейчас требуется что-то нарядное, прекрасное. Красота, которую люди почувствуют в себе.

Пастор долго смотрел на портал. Можно было бы сохранить его в селе. Выставить где-нибудь на обозрение. Как памятник – вообще-то Кай никогда не любил это слово, – памятник всему тому, чего он не может понять, но что тем не менее имеет определенную ценность. Так же, как, чувствуя влюбленность, он был не в состоянии объяснить ее. Рука об руку по церковному проходу, он в черном, она в новом покупном платье.

За спиной маячил Герхард Шёнауэр. До этого момента Кай не мог понять, что Астрид Хекне находит в этом немце. Однако теперь Швейгорд осознал: и у него есть шанс обнажить оружие на том же поле битвы. Когда Астрид наконец получит то, что хочет, она сможет почувствовать произошедшую в нем перемену: способность смотреть на мир шире, чуткость к чужому мнению, которые он старается в себе развить.

Придется разорвать помолвку с Идой Калмейер. Сестрины колокола должны остаться в Бутангене.

А он должен построить для них звонницу и назвать ее в честь Астрид Хекне.