Сестрины колокола Миттинг Ларс
– Но разве нельзя просто построить новую в другом месте? Ты бы мог выбрать из этих двух, и…
Швейгорд мягко перебил ее, и она поняла, что за мысль не давала ему покоя по ночам. Он ждал, что с ним не согласятся, и заранее готовился дать отпор, формулируя ответы на резкие вопросы, которые сам себе задавал от лица несогласных.
– Мы об этом думали. Но если присмотреться к тому, где в норвежских деревнях возведены постройки, оказывается, что на лучших местах расположены самые древние. Нашему кладбищу тесно рядом с церковью. Но прихожане сочли бы издевкой, если бы новый храм приткнули где-то в тени, под скалой. А здесь, в горах, ровную площадку непросто найти. Нет, это невозможно.
Астрид постояла, собираясь с мыслями. Когда молчание затянулось до неприличия, она сказала:
– У нас на церкви драконьих голов нет.
– Что?
– Он нарисовал головы драконов на нашей церкви, но их там нет.
– А… Дорисовал. Ну, начал уже, наверное, думать о реконструкции.
– О какой реконструкции, господин Швейгорд? Вы раньше ничего не говорили об этом.
Она вздрогнула от неожиданности, когда непривычное для нее слово само собой слетело с языка, и осознала, что готовность произносить нечто подобное вызревала в ней в ночные часы, когда она, лежа у холодной стены, пыталась представить, как разговаривают пасторские жены, привыкшие слушать, как их супруг готовится к воскресной проповеди.
* * *
Швейгорд, наверное, тоже не сразу смог собраться с мыслями. Откашлялся, сложил бумаги, потом снова разложил их на столе; повертел в пальцах карандаш, хотя писать явно не намеревался.
– Астрид, если церковь разбирают, материалы обычно продают на аукционе, по бревнышку. Но много денег так не выручить. Когда ты заходила сюда последний раз, у меня не было окончательной ясности относительно судьбы нашей старой церкви, еще продолжалась переписка. Хотя я в первую очередь сторонник трезвого взгляда на вещи, назовем это здравым смыслом, и прекрасно понимаю, что и старая церковь обладает определенной ценностью. Нельзя позволить, чтобы она закончила свое существование в печке.
– Ну да, можно же ее оставить на старом месте.
Он посмотрел на Астрид и покачал головой:
– Уговор таков: мы продали церковь за цену, пятикратно, если не больше превосходящую обычную. Благодаря этому мы получим средства на постройку новой церкви, которая отвечала бы современным требованиям.
– Так чё ради он старую-то рисует?
– Потому что ее перевезут на новое место и там соберут заново! Дa-да, правда! В Германии. Он приехал зарисовать эту церковь снаружи и внутри. При разборке каждую до единой балку и доску пометят, и когда озеро будет крепко спаяно льдом, все увезут в Саксонию и там возведут вновь. Ей предстоит долгий путь!
– Куда, куда?
– В Саксонию. В город Дрезден. Я понимаю, что это звучит несерьезно, но церкви переносили с одного места на другое и раньше! И не только из одного норвежского села в другое, а на большие расстояния! Нашей старой церкви подарят новую жизнь, там люди будут посещать ее почти как прежде.
– Но что ж там про нее скажут? Что, мол, за диковина такая? Смеяться будут?
– Нет, нет. Это же немцы! Культурные люди. Мыслители и композиторы. Она будет служить и церковью, и музеем. Можно спросить, слышала ли ты о…
Вопрос замер у Швейгорда на губах, и Астрид поняла, что он боится смутить ее, боится, что она будет вынуждена ответить: «Нет, я об этом никогда не слышала, я не бывала за пределами Бутангена и не надеюсь побывать».
Он предложил ей сесть, а сам, встав спиной к бюро, принялся излагать, как она уяснила из подбора слов и интонации, черновой вариант отрадного известия. Он повел рассказ о художнике по имени Йохан Кристиан Даль, который был профессором в Дрездене и практически в одиночку пробудил в Германии интерес к норвежской старине, особенно к церквям.
– Но в чем я и все духовенство Норвегии едины, – добавил Швейгорд, – так это в том, что восторженные отзывы Даля о разрушающихся храмах не слишком помогли нашему служению. В 1840 году паства одного прихода в Валдресе предвкушала строительство новой церкви вместо старой. Даль узнал об этом. Сначала он пытался помешать планам разрушить церковь, вносил всякие неосуществимые предложения, которые, по счастью, были отвергнуты. Потом, правда, он на собственные деньги купил церковь-развалюху. Ее заново собрали в Германии, в месте, которое называется Восточная Пруссия. Ну и вот, все остались довольны.
Астрид смотрела на него и думала: на этом месте хорошие пасторские жены улыбаются и согласно кивают. Подают кофе в чашках тонкого фарфора, восклицают: «Боже мой!» – и просят рассказывать дальше. Поэтому она сказала только:
– Ну и что?
Швейгорд сглотнул.
– Да ты послушай! В Валдресе только что начал пасторское служение один мой друг. Мы переписываемся. Он упомянул эту занятную историю. И я подумал: «Ага, почему бы не поступить так же?» Мой товарищ утверждает, что в дрезденской Академии художеств следят за тем, что происходит в Норвегии. Интерес к нашей стране там не снижается. Некоторые немцы ездят в Норвегию любоваться природой.
– На охоту, должно? – спросила Астрид. – Не могут же они просто ходить и смотреть по сторонам?
– Еще как могут, – сказал Швейгорд, – некоторые даже просто плывут на корабле и восторгаются видами.
– Но они же, значит, ничего не делают?
– Не делают; это называется «отпуск»! – сказал Швейгорд. Рукой он так вцепился в спинку стула, что костяшки пальцев побелели. Нервничал, значит.
– Эх, везет же некоторым, – сказала Астрид. – А ты был когда-нибудь в отпуске?
– Нет, никогда. К сожалению. И не похоже, что мне это грозит, так много тут требуется сделать. Хотя когда-нибудь, кто знает… Было бы неплохо.
За разговором об отпуске он чуть расслабился. Но пальцы снова напряглись и побелели, когда он сказал:
– Так вот, Астрид. Я выяснил, что Даль, оказывается, однажды побывал здесь и зарисовал нашу церковь. Я не стал мудрить, а написал письмо прямо в академию – пришлось покорпеть с моим школьным немецким – и связался с одним профессором. В результате они предложили щедрую цену, а мы согласились.
– Выходит, господин Швейгорд подсовывает иностранцам полуразрушенную церковь. Ну, ничего себе.
Она сказала это, просто чтобы выиграть время. В ней росло беспокойство, посеянное брошенным им в прошлый раз мимоходом замечанием о церковных колоколах, замечанием, которое будто само сообразило, что оно неуместно, запнулось и съежилось, гадая, обратил ли кто на него внимание или нет.
* * *
Швейгорд пустился в подробные разъяснения, что, мол, такая перевозка зданий дело надежное, но Астрид и сама знала, как это происходит. У них в селе бревенчатые дома нередко перевозили с места на место. Без сожаления сбрасывали травяную крышу, сосновые бревна метили с торца римскими цифрами, выбивали из сочленений и укладывали на телегу. В Хекне на бревнах сеновала и скотного двора в пазах гнезд видны насечки с метками, а амбар, пока не попал к ним, перепродавали и перевозили два раза.
– Нельзя отставать от времени, – сказал Швейгорд. – Подумай хорошенько, как люди страдают в этих развалинах прошлого. Через час начинаются похороны несчастной жены арендатора из Сульфритта, да ты знаешь, конечно.
– Это та, что умерла в родах?
– Дa. У нее осталось шестеро детей. Ее муж и дети не видят ничего торжественного в том, что ее будут провожать в храме, под куполом которого порхают птицы. Нужно обеспечить людям самые элементарные потребности, а не предаваться любованию прошлым. Нужно, чтобы все были сыты! Обогреты! Чувствовали себя в безопасности.
Астрид заметила, как Кай Швейгорд переходит от речи, написанной заранее, к обычному разговору и прислушивается к ее словам, а потом вновь возвращается в себе прежнему, будто читающему по бумаге:
– Желание сохранить старину благородно само по себе, но нередко любоваться подобными объектами приятно со стороны. Тем же, кто вынужден ими пользоваться, не до красот. Наша страна находится на перепутье, от всех требуется полная отдача сил, и христианство служит в этой сложной ситуации путеводной звездой. Мы не можем исповедовать свою веру в окружении покореженных досок языческой поры. К тому же размеры этой церкви не соответствуют закону. Точка.
Астрид снова взглянула на картину с Иисусом на кресте. Что-то поменялось в ее восприятии, и она подумала о незнакомце с мольбертом, умевшем рисовать мир таким, какой он есть, но дорисовавшем отвалившиеся драконьи головы.
* * *
– А можно нам, простым людям, узнать, сколько немцы обещают заплатить?
– В пересчете на нашу валюту получается чуть более девятисот крон.
– Девять сотен крон?
– Дa, это немалые деньги! Перевозку они оплачивают сами. Очень выгодная сделка. В Гарму церковь тоже собираются сносить. Вместе с алтарем, кафедрой и купелью она оценена в 200 крон. Церковь из Торпо продана за 280 крон; церковь из Ол намеревались продать за 600, но сделка не состоялась.
Астрид сглотнула. Работая на старого пастора, она получала семьдесят крон в год.
– Так как же… – начала она.
– Ну как, я настоял на этой цене! Круглая сумма в немецких марках. Правду сказать, немец уже начал торговаться. Пришел сюда давеча и заявил, что в церкви недостает портала.
– Чего?
– Такая рама дверная. Только украшенная разными вьющимися орнаментами. Сказочными животными и ужасающим змеем, если я правильно понял. Очевидно, в свое время ту дверь заменили более широкой и прочной. Что ж в этом плохого, не могу понять. Но не важно. Для нас это радостное событие! Мы получим средства на постройку функциональной церкви, теплой церкви. С четырьмя печами. И столяры сделают одну хитроумную вещь, благодаря которой внутри всегда будет тепло: стены сколотят из двух рядов досок, а промежуток между ними заполнят опилками. Большие окна будет легко мыть, не то что эти кривые бойницы под самым куполом. Я хочу, чтобы людям было видно друг друга!
Она не знала, что и сказать. Он был так разгорячен, так вдохновлен, так рад!
– Надо поискать тканый коврик из Хекне, – вставила она. – Когда будут церковь разбирать.
Он спросил ее, что это такое, и она рассказала все, что знала:
– Там изображен Судный день. Ты же пастор, должен бы знать об этом ковре.
– Непременно накажу людям, чтобы внимательно смотрели, Астрид. Обещаю!
Он говорил и говорил, но слушала она без внимания. Потому что как-то разом все с кристальной ясностью встало для нее на свои места. Она представила новую церковь с жалким шпилем-коротышкой. Если Сестрины колокола повесят там, их звон будет бить по ушам прихожан. Никакой звонницы или другого места для них на рисунке не было.
Теперь она сумела глубоко заглянуть в его душу. Пятикратная цена объясняется тем, что к церкви полагается приданое. Богатое приданое.
Пропавший змей
В течение дня Герхард Шёнауэр несколько раз заводил с пастором речь о пропавшем портале, но у Кая Швейгорда не находилось ни внятного ответа, ни времени на разговоры. Домоправительница Брессум объяснялась, повторяя норвежские предложения все громче и громче, пока Герхард не ретировался, кивнув на прощание. А сказала она, что нововведения пастора – «одна морока да мартышкин труд».
Бродя по усадьбе, Герхард видел, как из пасторского дома вышла девушка с леденцом. Ему показалось, что она чем-то раздражена. Почти сразу же оттуда появился и сам пастор, хмурый и удрученный. Потом Герхард обнаружил, что дверь в церковь отперта. Он успел мельком осмотреть интерьер помещения и убедиться в том, что алтарь на месте, но в этот момент туда зашли, приглушенно разговаривая, участники следующей похоронной службы. Пастор отвел Герхарда в сторону и сказал, что рисовать сейчас было бы неприлично.
Прогуливаясь вокруг церкви, Шёнауэр удивился горкам тлеющих углей на кладбище. Увидев целый ряд свежевырытых могильных ям, он забеспокоился, не разразилась ли вновь эпидемия чумы, но потом сообразил, что могилы подготовлены для сегодняшних захоронений.
Он в расстроенных чувствах отправился прямиком в свою комнату на пасторской усадьбе и заперся там. Ну и ну! Внутри рисовать нельзя, а раз пастор весь день, пока не стемнеет, собирается проводить похороны, то, выходит, и снаружи рисовать нельзя! О приличном ужине по случаю приезда нечего и мечтать – пастор сообщил, что вечером его дома не будет, а на следующий день он наверняка уже с самого завтрака снова будет заниматься похоронами.
* * *
Герхард утешился тем, что ему выделили идеальную мастерскую – небольшой бревенчатый домишко возле амбара, спрятавшийся среди высоких берез. Шёнауэр просто влюбился в него. Старшая горничная заявила, что на пасторской усадьбе распоряжается она, и отправила слуг убрать оттуда всякую рухлядь, старые доски и колеса. На их место поставили грубо оструганный стол, закопченную лампу на китовом жире и кровать. Молодой парнишка сложил возле двери поленицу дров. Вскоре из трубы повалил дым, работница принялась намывать комнату. Вода, которую она выплескивала в снег возле самых стен, была подозрительно темной; поковыряв палкой в оставленных горячей водой промоинах, Герхард обнаружил двух дохлых мышей.
Устроившись поудобнее, он все никак не мог успокоиться. В Дрездене дело представили ему как простое и ясное. Герхард, однако, говорил, что оно не по плечу одному человеку, тем более студенту, а Ульбрихт возражал, что ничего страшного в этом нет: «Герр Ширтц тоже был один. Самое подходящее поручение для студента выпускного курса. Такая удача выпадает раз в жизни. Когда станете архитектором, Шёнауэр, у вас не будет возможности месяцами углубляться в какой-либо предмет. Что касается самой работы – вам же не придется своими руками прикасаться к доскам. Главное, что от вас требуется, – это сделать зарисовки мачтовой церкви и привезти их сюда. Много рисунков! Хороших рисунков! Каждого уголка, каждого бревнышка, и чтобы масштаб был соблюден. Тогда столярам будет на что опереться, собирая здание здесь. Внимательно проследите за процессом разборки, ведите систематический учет отдельных частей строения, а летом отправляйтесь в отпуск, куда душа пожелает. К наступлению зимы возвращайтесь в Гудбрандсдал. Проследуете сюда вместе с грузом и поможете плотникам собрать здание заново».
Ульбрихт ожидал регулярных отчетов о ходе работы, и Герхард с пером и чернилами подсел к столу. Табурет оказался низковат, и он подумал, что надо будет попросить другой. Маленькие оконца пропускали мало света, но, если срубить большое дерево, возвышавшееся рядом на улице, солнечный свет будет сюда проникать.
«Я не понимаю, как можно было избавиться от такого произведения искусства, как этот портал, но боюсь, уже ничего не поделаешь. Холодный прагматизм норвежцев ровно таков, как вы его охарактеризовали, профессор Ульбрихт. Ради модернизации они готовы на все».
Герхард написал, что будет искать пропавшие головы драконов, но не стал упоминать того, что, как утверждал пастор, приехал на четыре недели раньше срока. Он предпочел перейти к хорошим вестям, и среди них к следующей:
«Сестрины колокола на месте, и звук у них словно Божий глас. В Германии они наверняка будут пользоваться успехом. Эти колокола с легкостью перекроют городской шум Дрездена. Их звон заставит людей задуматься, отвлечься от сиюминутных забот. Проникнуться высоким. Он обогатит духовную жизнь культурного города».
Дописав письмо, Герхард никак не мог решиться заклеить конверт. К счастью, он вдруг увидел во дворе Швейгорда. Выбежав из дома, он поблагодарил пастора за то, что ему предоставили сразу и мастерскую, и жилище.
– Хорошо, – сказал Швейгорд. – Вы получите все, что вам нужно, герр Шёнауэр. Давайте поговорим об этом завтра за ужином, а сейчас мне предстоят еще одни похороны.
– Но это не может ждать.
– Понимаю, но завтра у меня будет больше времени.
– Это касается упомянутого мной портала. Когда вы сможете выяснить, что с ним сталось? Может, он хранится в другом месте?
Швейгорд развел руками. Возможно, они не вполне понимают друг друга? Дверь или портал? С морскими змеями, со сказочными животными? Он извинился и ушел к себе.
Герхард вернулся в свой домик, по памяти набросал то, что помнил из рисунка Даля, а потом поймал пастора, уже направлявшегося к церкви, и показал набросок ему.
Швейгорд на ходу покачал головой.
– Такого портала нет, – сказал он. – Во всяком случае, за то время, что тут служу пастором, я такого не видел.
– Но герр Швейгорд, как же тогда профессор Даль мог его нарисовать?
– Я, к сожалению, не могу отвечать за то, чем пятьдесят лет назад занимался Даль, – отвечал Швейгорд, не замедлив шага. Потом чуть более мягким тоном высказал предположение, что Даль мог перепутать эту церковь с другой.
– Но все остальные рисунки Даля удивительно точны! – возразил Шёнауэр. – А там теперь просто высокая дверь.
Когда они подошли ближе к церкви, то увидели, что перед входом ждет не один, а два гроба и две группы прощающихся. Люди явно не понимали, что происходит. Швейгорд все тем же быстрым шагом направился к ним, Герхард с трудом поспевал за пастором.
– Очевидно, вы к нам поздновато собрались, – сказал ему Швейгорд. – Двери почти во всех старых норвежских церквях заменили между 1830 и 1860 годами.
– Зачем?
– Во время службы на Троицу 1822 года в местечке Сулёр произошел ужасный пожар. В огне погибло 130 человек, потому что из церкви можно было выйти только через одну маленькую дверь, открывавшуюся внутрь. После этого все церкви обязали перестроить входную часть, сделав двери больше. Отныне они должны были распахиваться. Но помнится мне, что в Бутангене это указание было выполнено не сразу. Кажется, и это только догадка, что портал, который вы разыскиваете, убрали около 1850 года.
– Но это же трагедия! – Шёнауэр застыл как вкопанный.
– Да что вы говорите! И что вы имеете в виду? Разрушительный пожар или этот злосчастный портал? Нельзя допустить, чтобы люди сгорали живьем в церкви!
– Но, может быть, этот портал еще где-то хранится? Вы не знаете?
– Нет, не знаю! А еще я не знаю, сколько медвежат народится к зиме, сколько лет исполняется бургомистру Мадрида и что подавали на ужин Наполеону в этот же день в 1804 году! – воскликнул Швейгорд и решительно зашагал к ожидавшим его людям.
* * *
Герхард Шёнауэр отрезал кусочек свиного жаркого и, подбирая соус, начертил на тарелке дорожку. Кай Швейгорд, откашлявшись, сказал:
– Сожалею, что наше знакомство началось не вполне удачно. Мне правда неудобно. Моя мать пеняла мне за эту слабость – за мою вспыльчивость. – И добавил по-немецки: – Простите.
Герхард Шёнауэр кивнул и сказал, что принимает извинение:
– Я тоже повел себя слишком mrrisch[2]. Как это будет по-норвежски?
– Ну-у… Несговорчиво или неуступчиво, наверное. Да ладно, не думайте об этом, герр Шёнауэр. Нас всех в трудную минуту немного заносит. У меня еще тут в кабинете вышла стычка, так что… – Он склонился поближе к собеседнику: – Как только найду время, попробую поискать в счетах и церковных книгах сведения о том, что происходило с этим порталом. Но порядок в архиве не ахти какой. Боюсь, навряд ли что найду.
Они молча продолжили трапезу. Швейгорд предложил Герхарду доесть оставшийся на блюде горошек и спросил:
– Может, за ужином будем говорить по-немецки и по-норвежски попеременно? Ведь нам обоим это будет полезно?
– Превосходно.
– Должен признаться, Шёнауэр, оказавшись в этом месте, я все время надеялся, что сюда приедет какой-нибудь образованный человек, с которым можно будет за трапезой делиться знаниями и мнениями.
– Понимаю.
– Вот, позвольте, я налью вам.
– Спасибо. Гм… Sehr gut[3].
– Вы даже не подозреваете, насколько вы правы! Это пиво и называется «Доброе». Его привозят из лиллехаммерской пивоварни. Этот сорт вкуснее того, что мы называем повседневным.
Когда выскочила пробка из пятой бутылки, Кай Швейгорд, подливая в стаканы, сказал:
– Я в своем служении чувствовал себя здесь довольно одиноким. Снос церкви затронет чувства многих. Хорошо, что теперь нас двое.
– Aгa, – засмеялся Шёнауэр, – вам нужен был еще один заговорщик? Соучастник? Что ж, я готов!
Швейгорд снова поднял стакан. Шёнауэр спросил по-немецки:
– Вы ведь собираетесь строить новую церковь. Можно задать вам один странный вопрос? Из чего будут сделаны дверные ручки?
Кай Швейгорд улыбнулся:
– Я понятия не имею. Вероятно, из кованого железа.
– Не из латуни?
– Нет – с чего бы на это тратить латунь?
– Видите ли, она обладает свойством предупреждать болезни. Противостоять бациллам. О них совсем недавно узнали. Немецкие металлурги полагают, что, когда рука касается латуни, возникает слабый электрический разряд. Он и убивает эти бациллы. Чтобы болезнь не распространялась там, где собирается сразу много людей.
Кай Швейгорд просветлел:
– Невероятно! Это ровно то, что я пытался найти. Я полагаю, что болезнь распространяется, когда люди кашляют, прикрыв рот ладонью, а потом здороваются за руку; они так всегда делают, встречаясь у церкви. Я распоряжусь, чтобы все ручки и перила сделали из латуни!
Отпив из стакана, Кай Швейгорд сказал, что на него произвела впечатление мерная лента Шёнауэра.
– Да, она изготовлена из тонкого, но плотного холста, какой производят в специальной ткацкой мастерской Лейпцига. Ткань не тянется. А длина ленты – сто саксонских футов.
– Саксонских футов? Но разве в Германии не ввели метрическую систему? А вообще неудобно, конечно, что фут футу рознь. Что его длина варьируется от места к месту. В Норвегии мы перешли на метрические единицы несколько лет назад. Должен сказать, идея ввести международную систему мне очень импонирует.
– Да, в Германской империи тоже перешли на новую систему, – сказал Шёнауэр, – но те, кто меня сюда отправлял, настаивают на использовании традиционных мер длины. Многие считают, что метрическая система не вполне годится для строительных работ. Размеры в дюймах лучше гармонируют с искусством и столярным делом, поскольку тут приходится оперировать целыми единицами, половинками и третями, вспомните хотя бы золотое сечение. В прежние времена в случае расхождений относительно саксонской меры длины прибегали к специально разработанной процедуре.
– О? Ну-ка, расскажите!
– Четыре доверенных человека, не знакомые друг с другом, должны были по приказу короля встретиться в субботу, за ночь добраться до какой-нибудь случайно выбранной кирхи и ждать окончания утренней службы. Когда после окончания службы из кирхи повалит народ, нужно было отвести в сторону шестнадцать взрослых мужчин, вышедших первыми, попросить их снять правый башмак и поставить эти башмаки гуськом один за другим, пятка к мыску, в том же порядке, в каком мужчины покидали кирху. Потом вдоль всего ряда башмаков выкладывалась тонкая бечевка. Бечевку обрезали и доставляли королю. Ее надлежало сложить пять раз, и получившаяся таким образом шестнадцатая часть становилась новым эталоном фута. Совершенная средняя величина; на ее размер не могли повлиять ничьи интересы. Хитро придумано?
– Невероятно хитро! И разумно.
Когда был опорожнена еще одна бутылка «Доброго» пива, Швейгорд позвонил старшей горничной и попросил подать кофе. Потом Герхард отправился к себе, держа в руках раскачивающуюся масляную лампу. Вечером подморозило, и Швейгорд одолжил Герхарду трость, чтобы тот не поскользнулся. Герхард согнулся, изображая дряхлого старика, и Швейгорд рассмеялся.
Но в глубине души Герхард не мог до конца разобраться в настрое пастора, вручившего ему также ключ от церкви – здоровенную железяку, затертую до блеска и весившую как револьвер. И таким же веским тоном пастор наказал Герхарду во время похорон держаться от церкви подальше. Возражение Герхарда, что вообще-то это его обязанность – рисовать церковь, пробило брешь в поверхностном слое, которым Кай Швейгорд был обращен к внешнему миру. Под ним проступили присущие ему резкость и непримиримость, а уж их никакая латунь не возьмет.
Однажды принесли волка
– Тута пришли с этими самыми, как их, с когтями и шкурами, и денег просют.
В дверях возникла старшая горничная Брессум. Кай Швейгорд закончил фразу и поднял на нее глаза. «С этими самыми». Это выраженьице раздражало его больше всего. Почему нельзя просто называть вещи своими именами. Обязательно как-то со стороны, исподволь. «Не было в лавке этого самого, как его у вас по-благородному называют, солодового шоколаду». «Посыпать ли господину пастору кашу этой самой, как ее, корицей?»
– Я прекрасно знаю, что они должны были прийти, – сказал Кай Швейгорд, чувствуя, что начинает болеть голова. – Попроси их подождать до двенадцати часов.
– Нету у их этих самых, часов.
– И что? В коридоре стоят напольные часы – а, да ладно. Кто там первый?
– А не старшой брат Эвенсена, что арендует у Линдвика, а следующий. Его вроде Коре кличут, не припомню. А нет, Карстен.
– Ладно, ладно. В общем, пусть подождет.
Пастор пересчитал деньги, хранившиеся в серой жестяной коробке. На столе стояли прислоненные к чернильнице карманные часы. Как ему всегда не хотелось встречаться с деревенскими охотниками! Он один против них. Эти косые взгляды. Эти неискренние улыбки.
Повадки карточных шулеров. Запах пота и леса. Сегодня всего этого много будет. Из-за смены погоды на горных тропах образовался наст, и Швейгорд знал, что местные, достав капканы и ловушки, один за другим отправились на охоту.
Теперь он уже лучше разбирался в обоснованности их запросов, но только Астрид умела полностью развеять его сомнения. Только она могла решительно заявить, что это шкура не росомахи, а черной овцы. Только она умела, фыркнув, опознать когти петуха.
Взяв в руку карандаш, пастор составил список дел на неделю. Вышло две страницы.
Еще одна женщина у них в селе умерла в родах. Ее похоронили час назад; гроб провожали муж и девять детишек. Трое из них были обуты в слишком большие башмаки, явно чужие. На отце, лесорубе, лица не было. Зимой он дома почти не бывал, летом пропадал на сплаве. Теперь старшей дочери надо будет заниматься младшими. О школе ей придется забыть, подумал Швейгорд.
Сельская повитуха по прозвищу Фрамстадская Бабка была и опытной, и умелой, но женщинам в возрасте рожать тяжело. Недавно Швейгорд с доктором обсуждали проблемы здравоохранения; речь зашла о родовспоможении, и пастор даже забыл допить свой кофе. Доктор рассказал, что если уж что пойдет не так, то ничего хорошего не жди и что господин Блауманн, окружной врач, практиковавший в соседнем селе, как-то даже оперировал женщину и вынул младенца через живот.
– Иначе было никак, – сказал доктор, – у нее нежные части срослись после предыдущей беременности.
Он пояснил, что женщины, которым вот так вскрывают животы, умирают, но, к всеобщему удивлению, эта мать выжила. Двадцать шесть дней еще прожила, а умерла, когда попробовала подняться, – очевидно, из-за пролежней или тромба.
– В Норвегии никто еще столько не жил после подобной операции, – сказал доктор. – Это совсем недалеко отсюда, в Эйере. В 1856 году. Она и молодая еще была, до тридцати далеко. Это все помнят. Блауманн тоже. Он больше никогда таких операций не делал.
Швейгорд уехал домой в задумчивости. На следующий день он отложил «Моргенбладет» в сторону, спрашивая себя, не с другой ли планеты берутся статьи о других странах. Телеграф, железная дорога, ежедневная доставка почты, прививка от оспы… Скоро, наверное, и рожать будет легче. И здесь, в Норвегии, жить станет легче. Но когда? Вновь и вновь его посещала мысль, что здесь, в Бутангене, он постоянно имеет дело с упорно не желающими уходить пережитками прошлого. Из Европы долетали известия о новых общественных настроениях, разумных веяниях, а в его распоряжении для борьбы с холодом и нуждой, туберкулезом и недоеданием, темнотой и неверием была только кафедра да тощая касса вспомоществования бедным.
Может быть, как раз отчаянием объяснялась гневная вспышка, когда он дал отповедь Шёнауэру. А ведь Кай думал, что избавился от своей вспыльчивости. Пока шла церемония похорон, он досадовал на себя, что свалил в одну кучу ужин Наполеона и народившихся медвежат. Шёнауэр вежлив, конечно, но решительно настроен угодить своим работодателям. Попросил отправить письмо и предупредил, что, раз нет портала, оплата может быть снижена. В контракте одним из условий значилось, что церковь должна быть передана именно в том состоянии, какое отражено на рисунках Даля.
Швейгорд убрал письмо в ящик и решил забыть о нем до приезда почтового экипажа. Портал – еще куда ни шло, вот с церковными колоколами дело обстояло хуже. Ему уже не раз доводилось слышать, что они якобы могут звонить сами по себе. Типичное старинное сказание, какими народ балуется за трапезой. Епископ выразил самую суть:
– Колокола, предвещающие беду? Сила выше, чем Бог? Ты же сам понимаешь, что эти колокола – источник суеверий. Избавься от них. Я распоряжусь, чтобы тебе передали старые колокола от часовни в Гаусдале, там они не нужны!
Пастор подошел к металлическому шкафчику в углу, отпер его и достал приходно-расходную книгу – так называемый церковный стул. Во времена ученья он удивлялся этому названию и долго пребывал в уверенности, что этот документ представляет собой перечень старинных пасторских стульев, под сиденьем которых, в запирающемся отсеке, хранились риза и другие ценные вещи. Но один из преподавателей развеял его теорию, объяснив, что словом «стул» в немецком языке обозначаются просто данные взаймы деньги. Нынешняя приходно-расходная книга Бутангена была заведена в 1798 году; в ней фиксировал денежные операции и Швейгорд. Записи его предшественников по большей части представляли собой неразборчивые каракули. Мало кто надолго задерживался здесь в своем служении, счета велись хаотично и бестолково. Иногда целый год, а то и два не вносили никаких записей. В поисках сведений о том, когда же заменили портал, Швейгорд пробежался по всей этой неразберихе, но колокола интересовали его больше. А еще Астрид упоминала какой-то тканый ковер из Хекне.
Он снова подошел к металлическому шкафу, вынул самый старый «стул» и костяшкой пальца постучал по толстому кожаному переплету. Отливающими коричневым чернилами на нем готическими буквами было кем-то выведено: «Начата в мае 1662 г.». Бумага истрепалась по краям и отдавала плесенью, местами ее погрызли мыши. На первой странице перечислялось церковное имущество. Два церковных колокола, «старых». В память о сросшихся сестрах с хутора Хекне.
Вот так. «Старых». Значит, отлитых задолго до 1662-го. «Сросшихся»? Должно быть, речь об однояйцевых близнецах. К сожалению, церковные книги, пришедшиеся на годы их жизни, были утрачены, но в более позднем списке церковного инвентаря упоминался тканый ковер из Хекне. Пастор продолжал перелистывать темные столетия.
Инвентаризация имущества проводилась раз в двадцать лет, а то и реже. Какие представления о времени бытовали тогда? Он просмотрел эту книгу до конца и снова обратился к самой последней из них. Тканый ковер числится в перечне 1799 года, а в 1823-м уже не упоминается.
Зато запись за октябрь 1844 года гласила: «Вход в церковь, новая дверь и рама».
Но это все.
Пастор в раздражении вернулся к шкафу рыться в ветхих бумагах. Зазеленевший том озаглавлен «Записки пастора». Аккуратный текст до 1810 года, когда, видимо, приехал новый пастор – растяпа, заносивший в эту книгу черновики проповедей и всякую всячину, которая не годилась для остальных книг. Этот писал все что заблагорассудится, не имевшее никакого отношения к делу.
Швейгорд докопался до 1844 года, а там – наконец-то!
Королевским повелением после ужасного церковного пожара в местечке Сулёр в двадцатых годах назначено поставить новую дверь. Дверь высокая. Распахивается наружу. Четыре спесидалера за материал и еще один за работу. Старая дверь и рама от оной с различными языческими образами пожалованы столярам Бергли и Халлуму на истопку. Одна восьмая далера вычтена из их жалованья.
На истопку! Как можно было оказаться настолько близоруким?
Швейгорд выглянул в окно. Уехать отсюда он сможет самое раннее через три, а то и четыре года. Какое-то незнакомое чувство шевельнулось в нем. Это что – сожаление? Нет. Но, возможно, предчувствие будущего сожаления. Мысль о том, что через сорок лет о Кае Швейгорде скажут: «На снос! Как можно было оказаться настолько близоруким?»
* * *
В дверь постучали. Уже двенадцать, сказала старшая горничная. Из-за ее спины тянул руку, в которой лежали лапы с черными когтями, бойкий молодой парень.
– Два каркуна залетели вчерась! – сказал он. – Прям в капкан.
Приготовившись записывать, Швейгорд спросил:
– Карстен? Так тебя зовут?
– Кнут, вообще-то.
Швейгорд кивнул, сделал запись в книге и поднял глаза на парня:
– Дай-ка когти, посмотрю поближе.
Бросив на стол две пары лап с черными когтями, парень уставился в потолок.
Каркун, подумал Кай Швейгорд.
– Это то же, что ворон? Что-то маленькие они, а? – спросил он.
– Ну, молодые, – сказал Эвенсен.
– Молодые птицы так рано по весне? А перьев из крыла ты не принес?
– Не-а, лапы отрезал тока, а остальную дребедень всю повыбросил, – сказал охотник.
Кай Швейгорд встал.
– И каркун, и волк, и росомаха – создания Божьи. Но из-за таких, как они, происходит путаница при толковании Закона Моисея. Слышал о таком?
Парень наклонил голову – то ли да, то ли нет, не разберешь.
– Ты ведь конфирмован? – спросил Кай Швейгорд.
Эвенсен кивнул.
– Плодитесь и размножайтесь и населяйте землю, – сказал Кай Швейгорд. – Это про людей сказано. Не про воронов.
Проконсультировавшись с таблицей ленсмана, он заплатил сыну арендатора за двух воронов. Лапы с когтями он убрал в нижний ящик письменного стола.
Следующим оказался взрослый мужчина. Этот принес пару лап с желтоватыми когтями.
– Орел, – только и произнес он. Порылся в мешке и вытащил здоровенную голову хищной птицы с мощным клювом и бурое крыло.
Кай Швейгорд взял крыло большим и указательным пальцами. Оно было поломано, перья взъерошены. Должно быть, прежде чем испустить дух, орел часами висел головой вниз и бил крыльями, не одну сотню раз хлопнув ими. Теперь убийца принес его останки сюда, к представителю Господа в Бутангене, чтобы получить вознаграждение. Швейгорду с самого начала принятые здесь способы умерщвления казались отвратительными. Обычно использовались ловушки, в которых звери и птицы погибали от голода еще до того, как придет охотник. Орлов и ястребов ловили, поставив в горах высокие столбы с захлопывающейся ловушкой наверху; хищные птицы садились туда, поскольку сверху было далеко видно.
Швейгорд закрывал на это глаза. Люди здесь умирали такой же мучительной и медленной смертью, как и животные. Швейгорд собрался было заплатить, но вдруг сообразил: что-то когти подозрительно малы. Да и голова орла сильно усохла. Вроде другой охотник показывал ему похожую голову пару недель назад?
Швейгорд окинул мужика взглядом. Рукава куртки коротки; двух передних зубов не хватает.
– Ладно, – сказал Кай Швейгорд, швырнул когти в ящик и открыл шкатулку с деньгами.
Следующий добытчик явился из Рёэна со шкурой волчонка.
– Волк? – спросил Кай Швейгорд. – Поздравляю!
Взяв шкуру в руки, он запустил пятерню в мех и провел ладонью против шерсти, потом потер мех в пальцах, как ему показывала Астрид, и отошел к окну. Наморщил лоб.
– Гм… – сказал Швейгорд. – Говоришь, волк, так?
– Ну да, это волк.
– Только вот сдается мне, Рёэн, что это скорее песец. Белый песец. И премия за отстрел песца четыре кроны, а не двадцать, как за волка.
– О…
– Зато одна и та же сумма за молодых и за взрослых животных. Жизнь им дана для одного и того же. Утешайтесь этим.
– Да я когда его уложил, думал, это волк, – сказал Рёэн.
– Нет, песец. Мех короткий. И мягкий.
– А, так разницу-то и не увидеть, пока они еще малые. Значится, не волк?
– Увы, нет. И вот еще что, Рёэн, – сказал Кай Швейгорд, показывая на свой письменный стол. – Видите эту книгу записей?
– Дa. Вижу.
– В этом журнале я веду учет выплаченным премиям. А смотрю я на эту шкуру сейчас и кое-что припоминаю. Вот эти пятнышки – вот здесь, видите? Они ровно на том же месте, что и на шкуре, за которую я выплатил премию Яну Брендену. Он получил как за волка, но теперь я понимаю, что ошибся. Вы тут ничего не путаете? Это не из одного ли помета песцы? Где он вам попался-то, говорите?
– Да в горах, возле Эверли-Хёгда.
– Угу, понятно. Ладно, Рёэн. На этот раз сделаю вид, что поверил. Могли же они быть из одного помета. Я обычно срезаю два когтя с лапы как свидетельство уплаты премии, но господин Бренден сказал, что выкидывает лапы, сняв шкуру. Вижу, вы сделали так же.
Читать бесплатно другие книги:
