Сестрины колокола Миттинг Ларс

Свадебный подарок

Каша. Не ахти что для воскресного обеда, но по весне обычное дело. Во всяком случае, ее хватило всем. Не успев доесть свою порцию, Астрид подалась к отцу и, подняв на него глаза, спросила:

– Чего там пастор-то хотел?

Все затихли. Отец не отвечал, и трапеза продолжилась.

Неспешно проглотив пару ложек, отец произнес:

– Хотел узнать, правда ли, что колокола – это подарок от нас. «От семьи Хекне» – так он сказал.

Один Освальд продолжал есть как ни в чем не бывало.

– Он разве не знал этого? – удивилась Астрид.

– Не похоже, – ответил отец.

– Притворяется.

– Ну, хватит! – Мать стукнула ложкой по столу. – Воскресенье! Вздумала тоже, конфирмовать своего отц за обедом!

Отец рассмеялся:

– Дa уж, дай поесть спокойно. А потом приходи наверх, Астрид.

Наверх – это в комнату на втором этаже, где у отца стоял маленький стол и стул и где он хранил карту лесных делянок и квитанции об уплате налогов. В этой же комнате их пороли в детстве, если напроказничают или нагрубят. Наверху дверь закрывалась, а братья и сестры ждали под лестницей, разинув рты. В этой тесной комнатенке висели на стене гибкие, блестящие березовые розги. Астрид последний раз высекли, когда ей было одиннадцать лет. Она выругалась, уронив бидон с молоком. После того как девочкам исполнялось десять, наказывал их не отец, а мать; их больше не стегали по попе, уложив через колено. Мать задирала дочери юбку и била сзади по ляжкам, и била больнее, чем отец.

После еды, поблагодарив мать за обед, Астрид с отцом поднялись наверх. Закрыв дверь, она стала у порога, глядя на розги. Когда отец задумывался о чем-то, то зажимал одну бровь пальцами. Как сейчас.

– Свои дети когда будут у тебя, поймешь, – сказал он, опустив бровь, и кивнул на розги. – Надеюсь, не долго ждать. Из тебя выйдет хорошая хозяйка, Астрид. Надо только поменьше топорщиться, умерить строптивость.

Астрид молчала.

Отец сел.

– Пастор сказал, что колокола отправят вместе с церковью, куда там ее отправляют. Он считает, что они с церковью единое целое.

– Это же не пастору решать.

– Он вполне определенно высказался.

– Это же был дар.

– Вот именно. Дар. И кто получает что-то в дар, может с ним поступать как пожелает. В те давние времена никто и помыслить не мог, что церковь разберут.

– И ты согласишься?

– Мне есть над чем голову ломать, не хватало еще с пастором поцапаться.

– Отец, ты что?! Что ты такое говоришь?! Ты же отлучишь колокола от семьи!

Отец резко поднялся. Подождал, пока она опустит глаза. Моргнув, сел на место.

Слишком поспешно сел, подумала она. Вот Эйрик Хекне разобрал бы церковь прежде, чем до нее доберется Кай Швейгорд, а колокола собственноручно оттащил бы домой, пусть даже ценой собственного позвоночника.

Астрид подошла к небольшому стеллажу за письменным столом. Достала из плетеной корзины трубку с изогнутым мундштуком. Под ней лежала видавшая виды записная книжка. Единственное, что осталось от деда. Она покачала трубку на ладони и положила назад.

Еще на стеллаже стояли переплетенные в толстый том номера дешевого журнала, годовую подписку на который отец получил в награду, когда учитель похвально отозвался о его способностях. На переплете была вытеснена золотая корона – знак того, что это награда от короля. Астрид не раз перечитала все выпуски, внимательно рассматривая рисунки, поражаясь всяким диковинам, о которых рассказывалось в журналах, и гордясь короной. Но эту подписку отец хранил наверху, а не в гостиной, где держал Библию и другие книги. Астрид объясняла это тем, что ее отец и владелец хутора Хекне не всегда могли найти общий язык.

Ну что ж, пора ей уходить.

Отец со вздохом вытащил толстую тетрадь, сказав, что ему нужно записать расходы за эту неделю.

– Тебе обязательно сейчас это делать? – спросила Астрид.

Отец кивнул и сказал, что приходится делать это каждое воскресенье, пока все еще помнится, а иначе ум за разум зайдет.

– Я как отец. Он так же делал. А в остальном я на него не очень похож. Эта непохожесть будет тебе свадебным подарком от меня.

– Я не поняла, ты о чем?

– О том, что тебе лучше выйти за такого, как твой дед, а не как я.

Она не нашлась что ответить.

– Колокола, может, и увезут, – добавил он, когда она взялась за ручку двери. – Зато когда я умру, хутор Хекне останется в роду.

* * *

Под окрики матери Астрид достала коромысло и пошла на ручей. Вообще-то ходить по воду было делом новой приживалки, принятой после Клары, но та слегла больная, ее рвало, хотя желудок был уже пуст.

– Придется тебе, пожалуй, взять это на себя, Астрид, – сказала мать, кивнув ей. – Ты управишься.

Астрид согласилась, не пикнув, поскольку мать сказала «пожалуй» и назвала ее по имени. Эти слова заключали в себе многое. Хекне больше не крупный хутор, а самый обычный. Из крестьянской дочери Астрид превратилась в помощницу по дому, а теперь и в водоношу. Мать трудно было назвать доброй, но и вредной она тоже не была. Никому не давала покоя, всем находила занятие. И дети, и работники так и бегали между скотным двором и закутом. Никто не жаловался. Нытье наказывалось затрещиной: жалобами сыт не будешь, они лишь вызывают желание отлынивать от работы. Мать умело управлялась в доме: «управиться» было ее любимым словом, зато за столом никто не оставался голодным; это лучше, чем если бы она была просто доброй.

Подойдя к ручью, Астрид набрала в ведра воды, отнесла домой, вылила в бочку и снова отправилась за водой. Кларе было не поднять больше половины ведра, вот она и таскалась туда-сюда по натоптанной тропинке дни напролет, год за годом. Домашнее хозяйство шло по накатанной дорожке. Астрид не помнила, чтобы хоть раз в жизни на кухне состряпали что-то новое. Вообще все делалось по старинке. «Если бы у нас в Хекне распоряжалась я, – подумала Астрид, – то нашла бы человека проложить от ручья к дому длинную медную или жестяную трубу». Раз можно придумать, значит, можно и сделать. Длинную трубу, чтобы вода текла прямо к бочкам возле скотного двора и жилого дома, а когда бочки наполнятся, перетекала в другую трубу.

Но медь была им не по карману, женский труд не оплачивался, а отец не желал вкладываться в то, что могло сломаться, когда можно просто отправить бабу за водой.

Она снова наполнила ведра. Коромысло давило на плечи, холодная вода плескала на сермяжную юбку, мокрым подолом хлеставшую по ногам. Возле дома стоял Освальд. Он кивнул в сторону конюшни:

– Не забудь Блистеру четыре ведра. Ему сегодня работать.

Астрид шла прямо на него, не замедляя шага; только когда она приблизилась почти вплотную, он сделал шаг в сторону.

– Эморт сказал, пусть Блистер остается в конюшне, пока ему не перекуют задние ноги, – сказала Астрид, проходя мимо него.

– Эморт болеет; решать буду я.

Она шла дальше, не оборачиваясь.

– Если мы хотим, чтобы Хекне выкарабкался из бедности, – сказал Освальд, – нечего битюгов держать для красоты.

Она обернулась:

– Ну, ты и злыдень! О больном гадости говоришь.

– А ты-то, на себя посмотри. Не такая уж цаца теперь, а? То ли дело, когда щеголяла на Пасторке каждый год в новой юбке. Ну, ничё, пастор-то никуда не делся.

– И что пастор?

– Он на тя запал.

– Запал и запал. А воду сам носи.

Она отвернулась и пошла в дом. Опорожнила ведра и снова отправилась на ручей. Освальд с отцом вывели из конюшни Блистера.

У ворот ей встретился колесник Готтфред Фюксен.

Ступицы колес на нескольких повозках износились вконец. Астрид слышала, как отец сказал, что денег хватит на починку только двух.

Астрид перевернула ведро вверх дном и костяшкой пальца постучала по донышку. Дурацкий старинный обычай: чтобы в ведре не завелась всякая нечисть. Астрид сделала это в память о Кларе. Возле ручья опустилась на колени и напилась из сложенных ковшиком ладоней. Вода блеснула каким-то особым образом.

Куда она подевалась, эта удаль у них в роду, удаль Эйрика Хекне? Отцами, а может, священниками, но всегда мужчинами, все было заведено раз и навсегда. Каждая жалкая крона проходила через их руки. Все их устремления сводились только к насущным нуждам. Словно свободы и величия в мире и не бывало, они утекли из промерзших пальцев, истоптались ногами мычащих коров и кудахчущих кур. Прялка как вращалась, так и вращается, а об узорной вышивке нечего и думать.

Астрид вспомнилась девушка с соседнего хутора. Она была старшей из девяти детей; их мать, вконец измотанная, в сорок лет упала замертво возле лохани с бельем, которое стирала. На следующий день после похорон Астрид зашла проведать подругу. Та стояла возле той же лохани, и на ее лице застыло то же выражение, что у матери. Ей было не до разговоров. Вскоре она пошла замуж за первого же посватавшегося. Через четыре года у нее было двое детей, в животе она носила третьего, а в ее голосе сквозила обреченность.

«Не хочу, – сказала себе Астрид. – Не заставят».

Она задумалась о церковных колоколах. Может, они и не принадлежат ей одной, но уж скорее ей, чем кому-либо еще на селе. С ними жизнь казалась возвышеннее, бедность достойнее. Их звон служил утешением в нужде и скудости. Ей снова представился Швейгорд, в пасторском облачении и без него. Внезапно ее нерешительная влюбленность запылала, закипела и преобразилась в гнев, и в этом кипении она различила какие-то мерцающие огоньки. Ощутила свое родство с Эйриком Хекне. Взбудоражить всех, опустить серебряные далеры в плавильный чан, оттолкнуться от земли так, чтоб она задрожала.

Астрид поставила ведра на землю.

«Пойду туда, сейчас же пойду. Подброшу в чан своих серебряных далеров. Вдруг да сплавятся в удар мечом. Пусть это безрассудство, зато испробую хотя бы, каково это – поцеловаться с мужчиной».

Просто заблуждение

Кай Швейгорд дочитал письмо от епископа Фолкестада.

Пришло оно в самом начале недели, но пастор не мог заставить себя открыть его.

«Я рад, что теперь люди оповещены о сносе церкви. Употребите все свое влияние к тому, чтобы работы выполнялись без задержки. Новый храм Господень должен быть возведен не позже декабря, желательно и того ранее».

Швейгорд положил письмо на стол, задаваясь вопросом, какие слова подобрать для ответа. «Пребываю в замешательстве» – слишком мягко. Епископ вряд ли благосклонно воспримет известие о необходимости снизить цену из-за того, что недостает портала.

Дверь распахнулась, вошла Астрид Хекне. За ней, громко топая, явилась старшая горничная Брессум. Размахивая руками и едва переводя дыхание, она выдавила:

– Я не хотела ее пускать.

– Что вы расшумелись, Маргит, – сказал Швейгорд, вставая. – Спасибо, можете быть свободны. Присаживайтесь, фрёкен Хекне.

Он подошел к двери и не закрывал ее, пока не удостоверился, что старшая горничная действительно удалилась.

– Нельзя же врываться таким манером, – одернул он Астрид. – Я же… – Он переступил с ноги на ногу и начал заново: – Надо уважать пасторское служение.

* * *

– А вы, пастор, не должны продавать колокола. Он их селу дарил!

– Кто он?

– Эйрик с нашего хутора. Мой предок, очень давний. А теперь, значит, художник заберет их с собой, и…

– Нет, послушай, – начал Кай Швейгорд.

Но Астрид громко продолжила, заглушив его слова:

– И я думаю, ты об этом пожалеешь!

Кай Швейгорд покраснел:

– Астрид, я… двести лет прошло. Даже больше.

– Ты мне показывал новую церковь на рисунке. Но не сказал, что колокола увезут.

Кай Швейгорд пытался объяснить, что он тогда не знал всей предыстории, но отговорки забуксовали на гладком льду, и он сам услышал, как по-дурацки звучит его фраза, что они «в конце концов, просто отлиты из металла».

– Металл металлу рознь, – сказала Астрид. – Тебе-то без разницы, конечно. Но там все наше серебро!

Кай Швейгорд даже подскочил от такой наглости, но сдержался и сказал только:

– Нет, не без разницы. Конечно, они вошли в предание, это память о том, что случилось когда-то давно…

– Вообще-то господин пастор зарабатывает себе на жизнь историей, которая произошла почти две тысячи лет назад.

– Ну, знаете, достаточно! – воскликнул Швейгорд, выставив обе руки вперед ладонями, словно отгоняя привидение. – Я как могу стараюсь – стараюсь осторожно ко всему подходить. Ты бы остереглась, Астрид, потому что твои слова – это поношение, ясно тебе? Дa, настоящее глумление! А я хотел сказать, что колокола – это своего рода достопримечательность. Но главное не это, а то, что в промерзшей церкви умерла Клара.

– Да уж, проповедь была такой длинной, что Клара промерзла насквозь.

– Но я должен был довести службу до конца! Мне что же, следовало распустить людей во время богослужения? На самом деле я три или четыре псалма пропустил, видя, что многие мерзнут. – Он развел руками. – И епископ со мной согласен. Я рассказал ему о предании. Он ответил, что…

– Епископ да епископ. Нечего на епископа валить! Он здесь не появлялся. Откуда бы эти немцы разнюхали, что наши колокола такие ценные, кабы ты им не донес?

Он хотел было ответить, но она опередила его:

– Предание, говорите? Хорошенькое дельце! Продали колокола, прекрасно зная, что они значат для всех нас в Хекне. Понятно, вы оба не собираетесь надолго задержаться в нашем селе!

– Что значит – вы оба?

– Ты со своей невестой!

Он вскочил и стукнул кулаком по столу:

– Ну, хватит! Достаточно! Ты понятия не имеешь, чего я хочу от жизни! От пасторского служения! Я хочу творить добро! И не смей – не смей! – втягивать ее в это. Прекратите на меня давить, в конце концов!

Стоя друг против друга по разные стороны письменного стола, они едва переводили дыхание. Он первым заставил себя опуститься на стул. Из чернильницы плеснуло на стол, теперь на дереве останется темное пятно.

– Сожалею, Астрид. Со мной бывает, что я вдруг вспылю. Не всегда умею сдержаться. Но я отходчив.

Он почесал затылок, подошел к двери и выглянул посмотреть, не подслушивает ли горничная Брессум.

Никого.

– В новогоднюю службу крестили девять детей. А в следующие месяцы еще тридцать два, из них пятнадцать незаконнорожденных. Три малыша уже умерли от болезней. Живут все в тесноте, земля не в состоянии нас прокормить. Население стремительно растет, и в критическую минуту храм всех не вместит. Прихожанам необходимы просвещение, разум, руководство! Ты же умная женщина, Астрид. Разве сама не видишь всего этого? Подумай лучше о том, что дар твоей семьи послужит высшей цели, а именно – улучшению условий отправления религиозных обрядов.

– Людям хочется еще и красоты. Чего-то, что украсит жизнь. Ну, не как украшения. А как красота, какую люди почувствуют в себе.

– Ну да. Да, конечно.

– Знать бы, что он про это подумал бы, – сказала она.

– Да кто он?

– Эйрик. Отец сестер Хекне. Теперь и нет, пожалуй, людей, кто думал бы, как он.

– Потому что люди так бедны, что стыдятся своей бедности, – сказал Кай Швейгорд. – Я не припомню, чтобы в кружке для пожертвований когда-либо оказалась монета в пятьдесят эре. Как правило, одна мелочь. Позволю себе такое сравнение: звенят они не хуже тех, что по пятьдесят. Но толку от них мало.

Он видел, что Астрид немного успокоилась. Обхватила подлокотник пальцами. Не порывалась снова вскочить.

– К тому же у меня проблема с этим недостающим порталом. И чего только ждет от меня Шёнауэр? Что я вернусь назад в прошлое и погашу пламя, в котором этот портал сгорел?

Он приподнял чернильницу и поставил под нее небольшую тарелочку.

Кончики его пальцев окрасились в синий цвет.

Швейгорд откашлялся:

– Астрид, хотелось бы мне, чтобы мы… встретились при других обстоятельствах. Более благоприятных, менее сложных.

Астрид нахмурилась. Он продолжил:

– Если бы я не был пастором. Или пусть бы я был пастором, но чтобы мое служение не разрушало того, что тебе дорого. Чтобы мы могли, ну… пойти прогуляться, например.

Он закусил губу, но слово уже вылетело. Прогуляться. С пастором. Это как официальное заявление.

Астрид Хекне встала. Двинулась к Каю, разматывая шаль; сделала еще шаг навстречу, но, видимо, заметила, что стоит под распятием. Замешкалась и снова села. Выглядело это так, будто она к чему-то готовилась, собиралась что-то сделать, но теперь оказалось, что задуманное невыполнимо.

Они смотрели друг на друга так, как в тот раз смотрели друг на друга над скатертью. Кабинет пастора исполнился тишиной. Иисус смотрел со стены в пол.

Она встала и отошла на шаг.

– Что ж, господин Швейгорд, я бы тоже не прочь прогуляться. Но вряд ли так случится. Если только эта сделка не будет расторгнута. Вот тогда мы, наверное, могли бы пойти прогуляться.

«Я ее теряю сейчас, – подумал он – Я ее теряю».

– Мне следует прислушиваться к доводам рассудка, – сказал он. – Новый шпиль много короче, и колокола будут располагаться значительно ниже. Если мы повесим там Сестрины колокола, они просто оглушат прихожан. В качестве замены мы уже получили два колокола поменьше, они оказались лишними для часовни в Гаусдале.

– А как они звонят-то?

– Вероятно, не хуже этих. Я их не видел. Они хранятся в сарае на берегу озера Лёснес, вместе с другими материалами для новой церкви.

Ничего не говоря, Астрид встала и пошла к двери, но на полпути остановилась и обернулась:

– Не хуже этих? Да быть того не может! Ведь сколько в Сестриных колоколах серебра! У них же серебряный звон. Они серебром звенят!

Швейгорд печально покачал головой, зная, что сейчас из его жизни навсегда уходит бушующий темперамент Астрид; значит, жизнь поблекнет, и трудно было представить, чтобы эта утеря жизненных красок могла быть восполнена в будущем.

– Звенит бронза, Астрид. От серебра звук не становится более звонким. Это просто заблуждение.

Поминальная служба не по канону

Астрид Хекне направилась прямо к Герхарду Шёнауэру, поставившему мольберт возле церкви, между двумя покосившимися надгробиями. Она знала, что ее видно из окна в кабинете пастора, но шла, не оборачиваясь. Как ей все опостылело, опостылела его несговорчивость, могильный холод, рассудочность, мечта о поцелуе, которому, к счастью, не бывать.

– Ключ, – сказала она Герхарду Шёнауэру. – Дай мне свой ключ. – Показав на церковь, сделала рукой движение, будто что-то поворачивает.

Растерянно пробормотав что-то, он полез в карман. Вскоре она уже запирала за собой дверь в ризницу.

«Я должна их увидеть, – думала она. – Я имею право увидеть, пока их не увезли».

Пройдя по центральному проходу к лестнице, ведущей в пустое чердачное пространство, она поднялась туда, спустилась с другой стороны и отворила дверцу позади фисгармонии. Оттуда вела вверх крутая чердачная лестница со ступенями-перекладинами. На площадке, слабо освещенной маленьким оконцем, она увидела две болтающиеся в воздухе веревки, до блеска затертые потными ладонями.

Еще один пролет по приставной лестнице. Подобрав подол, Астрид полезла выше в полутьме. Грубые материалы, тяжелые перекрестья балок. Свет проникал только сквозь щели между досками стен. Будто она совсем в другом здании, не просто более холодном, по-иному пахнущем, а таком, где и мысли в голову лезут другие. Это место по-особому чувствовали только те, кто строил эту церковь.

На случай, если бы заявился Кай Швейгорд, у нее был готов ответ: «Все равно же церковь разберут. Что такого, что я сюда поднялась?»

Она остановилась, прислушиваясь. Никого. Только скрипы и вздохи старых досок. В полутьме двинулась дальше, ладонью нащупывая балки, покрытые пылью и птичьим пометом, и вспоминая забытый было детский страх перед чердаками, куда им не разрешали лазить.

Скоро внутри стало совсем темно, но Астрид почувствовала, что опять выбралась на площадку. Стукнулась головой о какой-то люк, пальца на три приподнявшийся и бухнувшийся на место с гулким стуком. Взлетело облачко пыли и закачалось вокруг головы, обдав ее спертым запахом мертвечины. Она зажмурилась, задержала дыхание, и ей почудились далекие звуки. Далекие не в пространстве, а во времени.

Астрид подождала немного, чтобы улеглась пыль и стало можно дышать. Уперлась затылком в крышку люка и вскарабкалась наверх; казалось, она пробивается сквозь бесплотные сгустки прошлого.

Она выбралась на колокольню и стала там на колени. Пыль, опускаясь, щекотала лицо. Свет едва проникал сюда сквозь щелки, обрисовывавшие крохотные оконца в стенах.

Она опустила крышку люка. В рассеянном полусвете виднелись тяжелые черные очертания колоколов. Они были больше, чем она представляла, и от них исходил резкий запах, напоминающий высохший куриный помет. Медленно, ощупью, очень осторожно подобравшись к оконцам, она приоткрыла их, откинув крючки. Затем продвинулась к колоколам, проступившим теперь более отчетливо: они были серо-коричневого оттенка с зеленоватым отливом. На их мощных боках играли свет и тени. Колокола, казалось, застыли в ожидании. Малейшее движение – и они зазвонят, возвещая об опасности. По их наружной кромке бежали две широкие горизонтальные полосы с цветочным орнаментом. Между полосами шел ряд букв, заросших купоросом.

Астрид присела и заглянула внутрь колокола. Уходящая в бесконечность угольно-черная ночь. Вглядевшись, она увидела, что металл здесь поцарапан. Клара правду рассказывала о святом налете. Теперь Астрид поняла, что рядом с двумя такими колоколами разум съеживается в крохотный комочек.

В оконца дунул ветер, и колокола, скрипнув, скользнули повыше. Вместе с прохладной свежестью внутрь хлынул и дневной свет. Башня слегка покачивалась. Никогда еще Астрид не видела село таким. С этой головокружительной высоты ей были видны оба конца озера Лёснес и обширные болота вокруг него. В другое оконце она увидела пасторскую усадьбу. Внизу, между надгробиями, стоял немец, глазея по сторонам.

Астрид вдруг испугалась, что колокола сами зазвонят, чтобы оглушить ее. Она пошла закрыть оконца, но остановилась, увидев свои следы в слое пыли на полу.

Эта пыль говорила об одном.

Должно быть, Астрид первая поднялась сюда за двадцать, а то и сорок лет.

Пыль мерцала в полосах света, наискось высвечивавших воздух. У Астрид появилось чувство, что на колокольне есть кто-то еще и этот неизвестный чего-то от нее ждет.

На ярком свету тени растворились, буквы, отлитые на колоколах, проступили четче. Разобрав надпись, Астрид задрожала, из ее горла вырвалось рыдание.

«Драгоценной памяти Халфрид и матери ее Астрид».

Тут она услышала тихое гудение, богатый и сложный звук, словно жужжат гигантские шмели, – это гудели колокола. Она слушала, затаив дыхание, пока гул не утих. Потом присела на корточки, провела по бронзе мизинцем и лизнула его. Острый вкус соли.

Астрид осторожно перебралась ко второму колоколу.

«Драгоценной памяти Гунхильд и матери ее Астрид».

Ей открылись звуки, доносящиеся из другого времени: приглушенные ноты, рокот, проникающий все глубже внутрь нее, в самую душу, отыскавший последнюю каплю рассудка и превратившийся в ее голове в женский голос, переиначивший надписи на колоколах в старинное наречие:

«Ты еси их матерь».

Вдруг все вокруг Астрид изменилось. Вокруг похолодело и потемнело, в нос шибанул незнакомый запах; ей почудилось, что кто-то говорит о ней. Изменился воздух, все состарилось; ей показалось, что ее тут ждали. Она почувствовала себя умнее и сильнее; она будто не по часам росла, проживая за несколько мгновений целую жизнь. Перед ней постепенно обретал форму какой-то образ, словно впитывая в себя переменчивую серость пыли и обращая ее в нечто более темное, плотное. Потом он стал невидимым, но не исчез вовсе. Все жилки трепетали в ямке у нее на шее, в висках стучало, и ее вдруг закружило сквозь временные срезы, унося в бесконечность, и образ этот закружило вместе с ней, и в последующей пустоте она замерла, ощущая, что стала наполовину другой.

Ее, безвольную, повлекло к колоколам; ладони обхватили шершавую колокольную веревку. Силы, толкавшие Астрид на это, не велели ей звонить; они просто показывали, что она сумеет, если понадобится. Она ослабила держащие веревку пальцы, и это едва заметное движение заставило бронзу колоколов легонько затрепетать на самых глубоких октавах: звук, залетевший сюда с давно совершенной поминальной службы.

Внезапно колокола преобразились, представ новыми и блестящими, и в изогнутом отражении она увидела себя саму в образе незнакомой женщины из другого времени, в одежде из грубой красноватой ткани, подпоясанной ремнем, украшенным серебром. Руки она сложила крест-накрест на животе. Блеснув в туманном полусвете, бронза вновь предстала матовой и состаренной, и в то же мгновение внутреннее напряжение оставило Астрид, рассеялось, подобно туману, поднявшемуся над озерцом.

Дары Латакии

– Хорошо поработали сегодня? – спросил Кай Швейгорд на приличном немецком.

– Как вам сказать, не особенно. Я пытался… – Шёнауэр кашлянул в ладонь. – Я пытался документировать внутреннюю конструкцию крыши. Но там так темно, а времени так мало. Да и не подобает, наверное, работать в выходной день, хотя, возможно, люди не считают рисование работой?

Кай Швейгорд побарабанил пальцами по столу. Скоро там горничная Брессум подаст ужин? Он никак не мог сосредоточиться, мысли метались между Астрид Хекне и его пасторскими обязанностями. От Иды Калмейер ответного письма не было. Ничего не получил Шёнауэр и от профессора Ульбрихта.

– Но вам, по крайней мере, никто не мешал? – осведомился Швейгорд.

– Нет-нет.

– Никто не беспокоил?

– Нет, никто. Только встретилась та молодая женщина, которая попросила у меня ключ от церкви. Она здесь работает?

– Нет, но работала раньше. Она с того хутора, откуда мы получили в дар церковные колокола. У нее какое-то романтическое отношение к ним. Лучше вам без необходимости не вступать с ней в разговоры.

– А… Я ей нарисовал портал.

– Да? Когда же?

– Несколько дней назад. Она заходила в церковь. С самого утра.

Швейгорд наморщил нос. Этого Астрид ему не рассказала.

Пастор был готов признать, что Герхард Шёнауэр достоин уважения. Но немец ему совсем не нравился. Их застольные беседы не клеились. Поначалу этот человек со своим высоким мольбертом и щегольским пальто казался бойким и легким на подъем, чуть самонадеянным; теперь же он выглядел печальным и удрученным и сетовал на то, что не может уяснить, как устроена церковь.

Вот наконец и старшая горничная Брессум – брякая посудой, она поставила на стол угощение и удалилась. Фарфор был солиднее еды. Этот ужин, как и предыдущие, был состряпан из продуктов, оставшихся с осени. Подпорченная картошка, соленая селедка и толстые лепешки.

Шёнауэр положил себе три картофелины, в задумчивости уронив на стол сервировочную ложку. Они обсудили прочитанное Швейгордом в газете известие, что в Великобритании собираются ввести единое время для всей страны ради удобства пользования расписанием поездов, а Шёнауэр рассказал о своей поездке в Англию. Он принялся излишне подробно описывать систему хранения, принятую в одной книжной лавке Кембриджа, но Швейгорд заставлял себя радоваться тому, что у них гостит человек, повидавший мир.

Но внезапно пастор опустил вилку и нож на стол. Гость специально так долго распинается о кембриджских стеллажах, чтобы не рассказывать о встрече с Астрид Хекне? Что ей надо было в церкви? О чем немец умалчивает?

Первым прервал молчание Шёнауэр:

– Я хотел в качестве благодарности за гостеприимство угостить вас вот этим.

Он вытащил из кармана прямоугольную жестяную коробочку, открыл ее и подвинул к собеседнику.

– Сорт Граузмур, – сказал он. – Покидая Лондон, я купил два фунта, и пока у меня остается еще полфунта.

Поколебавшись, Швейгорд взял коробочку в руки. Трубочный табак?

Поднеся коробочку к носу, он нюхнул два раза, и ему тотчас стало ясно, какая это изысканная смесь. Во время учебной поездки в Копенгаген он и другие начинающие теологи быстро обнаружили, насколько избалованы жители этого города отличными табачными лавками. На площади Амагер, в лавке, которую держал Вильгельм Эккенхольт Ларсен с супругой, Швейгорд накупил табаку с полкило, и каждое слово, прочитанное им после этого в факультетской библиотеке, видел сквозь серо-голубые клубочки дыма ларсеновских смесей, как правило, номер 1864 или 5. Здесь, в Норвегии, их было не достать. Приходилось довольствоваться резковатыми на вкус, щиплющими язык смесями от Тидеманна.

Взяв щепоть табаку, он раскатал его на ладони. Ароматные золотисто-коричневые волоконца собраны, видимо, в Соединенных Штатах, в Виргинии. А несколько жирных черных прядей, от которых исходил насыщенный, чуть ли не приторный аромат, вероятно, принадлежали редчайшим дорогостоящим сортам, доставлявшимся из сирийской Латакии.

Швейгорд набил трубку и раскурил ее.

Ничего не скажешь. Эту смесь изготовил настоящий кудесник. В табаке чувствовалась и крепость, и сила, но поистине завораживающим его делал легкий экзотический привкус. Может, это и есть та самая «тайная добавка», о которой рассказывал Ларсен, – мелко размолотые листья сирийского гибискуса.

Беседа иссякла. Немец тоже раскурил трубку. Сам Швейгорд уже вовсю наслаждался дымком.

Курили молча. Швейгорд ощущал душевный покой и удовольствие, сравнимые лишь с начальной фазой опьянения опиумом.

И тут вдруг снова пришла на ум шлюха из столицы. «Ты ж еще не настоящий пастор».

Швейгорд разом протрезвел. Над жидким кофе горничной Брессум и проблемой сожженного портала витал ароматный дымок. Возможно, и над проблемой посложнее: мужчина, которого он сам пригласил сюда, начинает выказывать интерес к Астрид Хекне.

Швейгорд зажал чашу трубки большим пальцем. Тлеющий табак обжигал палец, но пастор убрал его, только когда огонь потух совсем.

– А что еще сказала та женщина в церкви? – спросил Швейгорд.

Немец вскинул на него глаза:

– А? О чем сказала?

– Oб этом портале. Вы упомянули, что нарисовали для нее портал. Несколько дней назад. А она что сказала?