Братья ветра. Легенды Светлого Арда Уильямс Тэд

«Так это ты призывала меня?»

Казалось, вопрос, лишенный голоса, задал я, но слова принадлежали моему господину, а не мне. Я чувствовал боль Хакатри, как иногда случалось в его снах. Она постепенно усиливалась, и мне становилось трудно слушать и понимать.

«Нет, – ответил голос ему – нам. – Нечто более великое и утонченное, чем я, привело тебя сюда. Но я многое поставила на то, что ты ответишь на зов. Час настал. Не здесь, не сейчас и не для тебя, но для всего остального. Наступило равновесие, но уже через мгновение оно будет нарушено».

«Но почему я призван? – спросил мой господин. – Ты мне расскажешь? Есть ли какая-то причина в моих страданиях?»

Смутная фигурка сделала отрицательный жест.

«Прошу тебя, не задавай вопросов. Наш момент будет коротким. Ты Один из Тех, Кто Горит. Это правда, и мне не под силу что-то изменить. Я не могу принести тебе облегчение от боли, Хакатри и-Са'онсерей, или дать какое-то объяснение. Страдание просто существует. Оно есть, и все».

Растущий ужас наполнял мои мысли, или мысли моего господина – я уже не различал, – угрожая разорвать их на мелкие кусочки. Коса'эйджика, или Свидетель, или оба, казалось, лишь усиливали боль.

«Это ничего не значит! Страдания – все, что я знаю!»

«Тут ничем нельзя помочь. Молчи. Пожалуйста». – Женский голос, полный скорби и нетерпения.

Я ощутил внезапное отчаяние моего господина – он понял, что мы не найдем здесь избавления от его страданий.

«Тогда говори, – сказал он – сказал я. – Говори и будь проклята».

«Это вполне возможно. – Бледная фигурка расставила руки в стороны и начала тлеть, точно вновь разгоревшийся уголь, и вокруг нее сомкнулась темнота. – Я принесла тебе не пророчества, но воспоминание о том, что еще не случилось. Наступит момент, когда только ты, Хакатри из Дома Ежегодного Танца, будешь стоять между жизнью и тьмой. Ты должен помнить это, и тебе придется сделать выбор».

«Выбор? О каком выборе ты говоришь?»

«Нет таких слов, которые помогли бы тебе понять. Выбор еще не предложен. Возможно, он вообще не встанет перед тобой. Но когда это случится – где-то, когда-то так будет, – ты должен вспомнить мои слова. Выбирай тщательно. А мое время закончилось».

«Подожди, я по-прежнему не понимаю! – Мысли моего растерявшегося господина пребывали в полнейшем беспорядке. – Что я должен выбрать? И кто ты такая?»

«Кто я, не имеет значения. – Тлевшее сияние начало тускнеть. – Ты меня узнаешь, если мы встретимся еще раз. – Свет замерцал, как свеча на сильном ветру. – Когда мы снова…»

«Нет! Вернись! Не оставляй меня с таким малым!..»

То были последние слова, которые я запомнил.

Наконец мне удалось выбраться из самой глубокой тьмы, с какой мне доводилось столкнуться прежде. Я лежал на плитах Перекрестка и смотрел на купол у себя над головой; в трещинах сияло яркое, точно молния, солнце. В течение нескольких мучительных мгновений я находился в полнейшем недоумении, а сердце отчаянно колотилось у меня в груди. Затем я подумал о своем господине и с трудом поднялся на ноги.

Хакатри лежал рядом, лицом вниз. Объятый ужасом, я попытался привести его в чувство, но, если не считать слабо поднимавшейся и опускавшейся груди, он не шевелился, а кожа была холодной. Свидетель, выпавший из его руки на плитки, также не подавал признаков жизни, когда я его взял.

Как я ни пытался, мне никак не удавалось привести своего господина в чувство. Наконец я обхватил его за грудь и потащил к выходу, на тускневший свет дня. Я справился, хотя поначалу не верил в успех. Затем я положил его на седло запасной лошади. Моя голова стала похожа на барабан, по которому били до тех пор, пока не лопнула кожа, и я мог думать только о том, чтобы увезти Хакатри подальше от этого места.

Мы спускались по извивавшейся дороге, я вел в поводу лошадь с телом моего господина, размышляя о мгновениях, проведенных на Перекрестке Времени, опасаясь, что Хакатри мог получить там смертельный удар. Я понимал, что должен отыскать помощь как можно скорее, но до Асу'а было несколько дней пути. Когда копыта наших лошадей наконец коснулись воды озера, окружавшего подножие Сесуад'ры, я свернул на восток, в сторону Энки-э-Шаосэй, который находился всего в нескольких часах пути. Наступил вечер, и мне предстояло ехать в темноте. Я знал, что луга рядом с Альдхортом полны самых разных опасностей: волки, медведи и разбойники из числа смертных, сам же лес служил домом для весьма неприятных существ, но я не мог терять время и ждать, когда рассветет.

Наше путешествие получилось невероятно тяжелым. Мне приходилось часто останавливаться, чтобы поправить тело моего господина, которое постоянно норовило сползти вниз, кроме того, у нас были самые обычные лошади, а не скакуны зида'я, способные легко передвигаться в темноте. Мы двигались очень медленно, и я лишь однажды почувствовал облегчение, когда мой господин застонал. Нет, Хакатри не пришел в себя, но я понял, что он жив.

Казалось, короткая поездка продолжалась дни, а не часы, но наконец из лесной тени появился древний город, стены которого освещали лампы. Маленький отряд выехал из ворот, чтобы нас встретить. В те дни Летний город редко посещали, поэтому даже в темноте нас увидели с большого расстояния. Когда всадники приблизились, я узнал Минасао Красное крыло, командира отряда – во всяком случае, я на это рассчитывал, – по его знаменитому шлему с широко распростертыми крыльями и волосам, выкрашенным в пурпурный цвет. Минасао, Защитник Энки-э-Шаосэй, сын Главной жрицы, леди Сонайатту, был едва ли не самым верным союзником Дома Ежегодного Танца.

– Привет, незнакомец, – обратился он ко мне, когда подъехал ближе. – Вы друг или враг Летнего города и кого вы привезли? Он мертв или ранен?

– Я привез лорда Хакатри из Асу'а. Он жив, но нуждается в целителе. – Я говорил более откровенно, чем сделал бы при других обстоятельствах.

Уход за Хакатри в течение многих лун изменил к худшему мое отношение к правилам вежливости – в особенности когда мой господин нуждался в помощи. Как я и ожидал, Минасао и другие всадники посмотрели на меня с удивлением, они только теперь поняли, что спутником Хакатри был слуга тинукеда'я – к тому же избыточно дерзкий.

– Хакатри Са'онсерей? – спросил Защитник. – На вас напали?

– Вы наверняка слышали, что мой господин убил черного дракона Хидохеби, – сказал я. – И получил серьезные ожоги. Он покинул Асу'а в надежде найти исцеление от своих ран. С тех пор лорд Хакатри продолжает искать лекарство. По настоянию лорда Хакатри мы поднялись на вершину Сесуад'ры. Когда он использовал свой Свидетель в месте, что носит название Перекресток, ужасная сила, природа которой мне неизвестна, нанесла ему удар. Я помочь моему господину не могу, поэтому привез его к вам.

Минасао Красное крыло сразу показал, что он наделен здравым смыслом, приказав одному из своих спутников сесть на коня рядом с моим господином, а другого отправил в Энки-э-Шаосэй, чтобы приготовили постель для моего господина и призвали целителей.

– Лорд Хакатри может говорить? – спросил у меня Минасао.

– После Сесуад'ры не сказал ни единого слова. Почти каждую ночь он путешествовал по самым страшным местам Дороги Снов, когда мы ехали по Шепоту пустошей, и его сны остаются странными и пугающими. Я не думаю, что у него осталось много сил после того, как мы поднялись на вершину великой Скалы.

Минасао выглядел удивленным.

– Я знаю, что лорд Хакатри довольно давно покинул Асу'а, но разве он – разве вы – действительно проделали такое далекое путешествие?

– Я не могу сказать, насколько далекое, милорд, – наша дорога была долгой и совсем не прямой. Я оставался рядом с моим господином в течение многих лун, стараясь поддерживать в нем жизнь и ухаживая наилучшим образом. – Я наклонился ближе. – Я и сам очень устал, лорд Защитник, но обещаю, что, если вы подождете, когда моего господина уложат в постель, я отвечу на все ваши вопросы.

Минасао бросил на меня странный проницательный взгляд.

– Как твое имя, слуга?

– Памон Кес, милорд. Я оруженосец Хакатри.

Он рассмеялся.

– Конечно! Я про тебя забыл – тинукеда'я, сквайр Хакатри. – И он вновь внимательно на меня посмотрел. – Нам предстоит долгий разговор, оруженосец Памон, – только ты и я.

Когда мы добрались до сердца Энки-э-Шаосэй, наступила полная темнота, и я смог разглядеть только диковинное сочетание леса и Летнего города, превратившихся в единое целое. Во многих местах огромные деревья стали важной деталью городских домов – огромные буки, дубы и болиголовы, украшенные гирляндами и соединенные платформами и раскачивавшимися мостами, почти невидимыми в листве, точно паутина. Чуть в стороне каменные здания были построены вокруг естественного обнажения пород так, что я затруднялся определить, что существовало со времен сотворения мира, а что являлось рукотворным. Повсюду, куда я бросал взгляд, казалось, будто лес и город объединились, и мне не удавалось отличить природные стены от тех, что создали искусные строители.

Даже тусклые переходы в Наккиге, где обитали призраки, не показались мне настолько необычными, как Энки-э-Шаосэй в тот первый вечер. Я восхищался красотой города, но мне показалось странным, что он выглядел пустым. В последние месяцы я видел многие легендарные города зида'я – Наккигу, Мезуту'а и даже лежавший в развалинах и почти опустевший Кементари, – но только в Энки-э-Шаосэй, на улицах, усыпанных листвой, и в общественных местах, я подумал о том, что Инелуки может оказаться прав и народ моего господина утратит власть над миром, который принял нас после гибели Сада.

Дом Золотого Листа, главная резиденция клана Минасао, был построен так, что пять массивных дубов играли роль колонн. Главную платформу между ними закрывала деревянная крыша, над ней имелось еще два уровня, и верхние покои дома парили над лесом.

Моего господина – он так и не пришел в сознание – отнесли в пустые покои.

Как только Хакатри уложили в постель, его окружили целители, хотя я не смог определить, кто из них намеревался ему помочь, а кто пришел поглазеть на знаменитого воина, одержавшего победу в сражении с Черным Червем. Я оставил Хакатри на их попечение, и меня проводили в более скромные покои. Однако мне не пришлось делить их с кем-то еще, а я не искал компании – и, как только оказался один, сразу погрузился в глубокий сон.

И вновь я ощутил обжигающую боль, но на этот раз не столь ужасную, и на фоне страдания мне приснился необычный сон – мимолетный взгляд за вуаль. Я оказался в странном месте, где господствовали темнота и ветер, время от времени там возникали вспышки, которые вели то в одну сторону, то в другую, но оставались неуловимыми, точно фосфоресцирующий свет. Меня окружали какие-то фигуры, сначала тусклые и далекие, но, когда я пытался к ним приблизиться и они оказывались совсем рядом, они так и оставались туманными, неразличимыми очертаниями.

«Я мертв, – подумал я. – Я Хакатри. Нет, я Кес, слуга».

Но в этом сне разница между нами почти стерлась: мы с моим господином страдали вместе. Я беспомощно парил среди темных туманов и визгливых, плакавших без слов голосов, подобных трелям птиц. Потом боль вернулась, безжалостная и обжигающая, я с громким криком проснулся и обнаружил, что мое лицо заливает пот.

На пороге стоял молодой зида'я и с тревогой на меня смотрел.

– Ты Памон Кес? – спросил он.

Я кивнул, но мне не удалось сразу прийти в себя после сна.

– Во всяком случае, я им был, когда ложился спать.

Он не понял, серьезно я говорю или шучу. Впрочем, как и я сам.

– Лорд Минасао хочет тебя видеть, – сказал он.

Я ощутил холод.

– Как мой господин? – спросил я.

– Немного лучше – во всяком случае, так говорят. А сейчас иди за мной.

Вздохнув с облегчением, я последовал за ним. Я рассчитывал, что молодой зида'я приведет меня к Хакатри, но мы спустились в главный зал и вышли в лесной сад, окружавший Дом Золотого Листа, и миновали несколько небольших строений вдоль изгибавшейся главной дороги, что вела от городских ворот. Улицы все еще были пустыми – и мне стало интересно почему.

Быть может, у клана Золотого Листа существовал особый ритуал и вечера следовало проводить как можно дальше от общественных мест? Даже Наккига не выглядела такой пустынной, хотя ее обитатели находились в плену бесчисленных запретов Утук'ку.

Наконец мы подошли к огромному дубу, стоявшему посреди поляны, и я увидел бесчисленные лестницы, которые вели на верхние уровни. Я не мог взобраться по ним так же быстро и легко, как мой юный проводник, но старался не отставать. На самом верху, на широкой платформе под деревьями с толстыми листьями, я понял, что задавать мне вопросы будет не только Минасао, но и его мать Сонайатту но-Ша'энкида, пришедшая на встречу в простой, но изящной одежде из мягкой ткани медного цвета. Как и со многими старшими зида'я, ее возраст я мог угадать лишь по едва заметным признакам, но знал, что она возглавляла жителей Летнего города в течение многих Великих лет.

Сонайатту была одной из тех, кого называли Рожденными на земле – первого поколения зида'я и хикеда'я, что после побега из Сада появились здесь на свет. Такие же бледно-пурпурные волосы, как у сына, собранные в высокую прическу, удерживали заколки из сандалового дерева. Сонайатту спокойно и доброжелательно на меня смотрела, когда ее сын Минасао объяснил ей, кто я такой. Я низко поклонился и приступил к исполнению Шести Песен, чтобы показать свое уважение, но она остановила меня после первой, сделав изящный жест.

– Этого приветствия вполне достаточно, оруженосец, – сказала она.

– Да, давайте не будем тратить время на церемонии, – сказал Минасао, когда я поднялся на ноги. – Расскажи нам, что с вами произошло.

– Мой господин, – спросил я, – как он?

– Он спит, но Хакатри поговорил с целителями, когда на короткое время пришел в себя. Он знает, где находится.

Я вознес безмолвную благодарственную молитву Саду.

– Я рад это слышать, милорд, – ответил я. – И постараюсь ответить на все ваши вопросы.

– Сначала принесите скамью для оруженосца, чтобы сел и чувствовал себя удобно. – Голос у леди Сонайатту был низким, так звучат самые толстые струны арфы. – И что-нибудь, чтобы он утолил голод.

Молодой зида'я, который меня привел, поспешно вышел и вскоре вернулся с подносом, на котором стоял мед, лежали хлеб и лесные фрукты. Я ел медленно, стараясь соблюдать правила вежливости, хотя испытывал сильный голод, тем не менее мне пришлось отвечать во время еды на вопросы.

Я постарался рассказать о том, что с нами происходило с того самого дня, как смертные эрны пришли с посольством в Асу'а. Я не понимал, почему Сонайатту и ее сын хотели знать все о наших путешествиях, если забыть об их любви к моему господину и печали из-за его страданий. Конечно, они являлись родственниками Амерасу и Ийю'Анигато, следовательно, и Хакатри с Инелуки тоже, как и большинство правящих семей Девяти Городов. Пока я говорил, они молчали, однако часто обменивались взглядами, иногда задавали вопросы, чтобы узнать о каких-то важных для них вещах, в особенности о времени, проведенном нами на вершине Сесуад'ры. Но, к моему удивлению, более всего их интересовала не эта странная интерлюдия или схватка с драконом, и даже не наша встреча с Ксанико Изгнанником, завораживавшая всех, кто о ней узнавал, но путешествие в Наккигу и то, что делал брат моего господина во время того визита.

– Расскажи нам еще раз все, что ты помнишь о первом дне, проведенном внутри горы, – попросил меня Минасао. – Ты сказал, что Инелуки сначала встретился с Хикхи, Верховным Священником, а также упомянул лорда Йедада. Ты помнишь имена других?

Я покачал головой.

– Я почти все время оставался рядом с лордом Хакатри, как уже говорил ранее. Моего господина навещали советники королевы Утук'ку, в большом количестве, – они входили и выходили из покоев моего господина, точно жрецы, направляющиеся на молитвы. Но, насколько я понял, Инелуки лично встречался с королевой Утук'ку.

Вопросы о Наккиге продолжались некоторое время, но в конце концов зида'я позволили мне довести свою историю до конца, и я поведал о нашем путешествии по луговой равнине и остановке возле ворот Энки-э-Шаосэй.

После того как я закончил, какое-то время мы сидели молча, но мне показалось, что Минасао и его мать могли разговаривать без слов. Они поблагодарили меня, а потом юный зида'я проводил обратно в Дом Золотого Листа.

Лорд Хакатри провел следующие несколько дней просыпаясь лишь на короткое время. Целители входили и выходили из его покоев, покорные долгу, точно родители, но один из них тихо мне признался, что они мало чем могут помочь моему господину, поскольку проклятие драконьей крови в наши дни встречается крайне редко. Мой рассказ о том, что произошло в Сесуад'ре – я опустил лишь слова, которыми обменялись Хакатри и таинственная сущность, мне не хотелось открывать тайну, принадлежавшую Хакатри, – лишь удивил и встревожил целителей.

– Всем известно, что Сесуад'ра очень опасное место для использования Свидетеля, – сказал мне один из целителей. – Я даже представить не могу, что грозит тому, кто получил такие страшные ожоги кровью Червя.

Несмотря на надежды моего господина, то, что он пережил на Скале Прощания, никак ему не помогло, более того, его состояние ухудшилось. Я ругал себя за то, что стоял рядом и позволил рисковать, тем не менее у меня не оставалось выбора, если не считать использования силы, что наверняка привело бы к тому, что один из нас серьезно пострадал бы или погиб. Я никогда не забуду свое пробуждение – и моего господина с мечом в руке, сражавшегося с воображаемыми врагами.

Когда Хакатри полностью пришел в себя и сделал несколько больших глотков воды, как человек, долгие дни проведший в пустыне, я спросил у него, что он помнит о Сесуад'ре.

– Совсем немного, – ответил он, моргая, словно свет в тускло освещенной комнате вызывал у него боль. – И очень много. – Должно быть, я нахмурился, и он добавил: – Не нужно так переживать, верный Памон, – я не играю словами. Я пытаюсь сказать тебе ту правду, какую я помню.

Я постарался сделать бесстрастное лицо, как если бы сам был зида'я.

– Я вас слушаю, милорд.

– Когда я смотрел в Свидетеля, то… упал в него, или мне так показалось. Я видел сотню Хакатри – тысячу! И себя со всех сторон, целый мир из моих отражений.

Я наблюдал совсем другое – быть может, мне следовало рассказать Хакатри о своих видениях? Однако я промолчал. Пожалуй, никогда прежде я не был так близок к тому, чтобы солгать моему господину, и это мучает меня до сих пор.

– Тысяча Хакатри? – спросил я.

– Кто знает? Возможно, больше! Бесчисленные отражения моего лица, но все они немного отличались одно от другого. А потом со мной заговорил женский голос, мне незнакомый. Он рассказал, что близится день – или событие произойдет через тысячу лет, или никогда, – и тогда я буду вынужден сделать выбор. И, пока она говорила, я видел все собственные тени, которые двигались, говорили, существовали – каждая по отдельности, у каждой была собственная жизнь, но ни один из них не имел со мной ничего общего, если не считать того, что каждый являлся мной.

Казалось, я слышал тот же голос, но все еще не стал рассказывать Хакатри свою историю. Я не хотел признаваться, что мне открылись мысли моего господина у Коса'эйджика – мне казалось, будто я нарушил его доверие в момент наибольшей уязвимости, и боялся, что Хакатри посчитает меня предателем.

– Это очень трудно понять, господин.

– Как и мне, – сказал он. – Но та, что говорила со мной, не предложила средства, исцеляющего мой недуг или хотя бы дающего передышку. Она лишь сказала: «Страдание есть».

– Тогда это плохой оракул, милорд. – Тут у меня не имелось никаких сомнений.

Как мог кто-то, смертный или бессмертный, смотреть на мучения моего господина и с такой легкостью их игнорировать?

– Нет, Памон, я не думаю, что в мудрости Глаза Земляного дракона существует польза или вред. – Он поморщился, слегка повернувшись в постели. – Я не стану утверждать, что каждое слово следует выполнять или хотя бы верить, но считаю, что подобная сила способна показывать только правду. Остается лишь выяснить, какую и что мне не показали.

Подобные тонкие определения оставались для меня недоступными.

– Я хочу лишь, чтобы вы поправились, лорд Хакатри. И не думаю, что вам следует слишком долго размышлять о том, что там произошло.

Мой господин улыбнулся, но его лицо сохраняло такое скорбное выражение, что мое сердце сжалось.

– А о чем мне думать, мой добрый Памон? О семье, к которой я не могу даже прикоснуться? О нескончаемой боли? – Он покачал головой. – Та катастрофа, которую предрекает голос, рок, что, как она считает, навис надо мной, ждут меня лишь в будущем. И я уверен, что любой из них лучше, чем мое настоящее.

Вскоре у лорда Хакатри начался новый приступ лихорадки. Я каждый день ухаживал за ним, однако он редко меня узнавал. Но даже в тех случаях, когда я уходил, чтобы забыться беспокойным сном, моими сновидениями управляли сны моего господина. Однажды я даже спросил одного из целителей Энки-э-Шаосэй, женщину зида'я, чье имя я уже не помню, могла ли моя постоянная близость с Хакатри привести к появлению похожих снов, и она откровенно удивилась моему вопросу.

– Тебе снятся его сны? – спросила она.

– Откуда я могу это знать? Но прежде мне никогда не снилось, что я горю, и я ни разу не заходил так далеко по Дороге Снов. На Сесуад'ре я слышал… – И тут я смолк. Если я не мог признаться своему господину, что меня посещали его видения у Перекрестка, то разве имел право поделиться ими с той, кого не знал? – В своих снах я выкрикиваю незнакомые мне имена, – продолжал я, – как будто вижу старых друзей, но меня не замечают, или старых врагов, с которыми должен сражаться, но они постоянно остаются за пределами досягаемости.

Целительница выглядела удивленной.

– Возможно, дело в твоей крови, – наконец сказала она.

– Моей крови? Но не я сражался с Червем. На моей коже нет шрамов от черной крови, хлынувшей после его смерти из подлого сердца.

– Но ты тинукеда'я, не так ли? Один из вао, пришедших из Сада.

И вновь мне напомнили о моем происхождении.

– И что?

– Необычность твоего народа заключается в том, что вы легко попадаете на Дорогу Снов, – только и сказала она.

Нам пришлось провести в Летнем городе несколько лун, поскольку мой господин очень медленно приходил в состояние, которое лишь отдаленно можно было назвать приличным. К тому времени когда Луна Лисицы пошла на убыль, я стал все чаще чувствовать, что у меня украли мою жизнь. И даже сейчас, когда я пишу эти строки, мне стыдно за собственный эгоизм, но, должен признаться, я нередко думал о том, помнят ли меня те, кто остались в Асу'а, или они вспоминают только Хакатри. Я также спрашивал себя: не забыли ли меня друзья в Вороньем Гнезде.

Дни шли, я размышлял о том, какие следы в моей судьбе оставили события, в которых я участвовал, и поражался незначительности своих деяний в этом мире. Только рядом с моим господином я приносил хоть какую-то пользу. Я был никем, и меня начинали замечать лишь в те мгновения, когда я играл какую-то роль в жизни известных людей. Пока за моим господином умело ухаживали целители Дома Золотого Листа, я гулял по улицам Летнего города, рассматривал древние сады и лес. Я беседовал с теми, кого встречал во время прогулок, как зида'я, так и тинукеда'я, и довольно скоро понял, что не ошибся: многие жители покинули Энки-э-Шаосэй.

Торговыми маршрутами в восточной части Альдхорта никто больше не пользовался после того, как опустел Тумет'ай, а оставшиеся поселения зида'я в этой части мира были слишком маленькими, чтобы компенсировать исчезновение когда-то огромного города на севере, раздавленного льдами. Многие из тех, с кем я разговаривал, признавались, что они, возможно, вскоре переберутся в Асу'а, или в Мезуту'а, или еще куда-нибудь, где жить намного легче. До нашего приезда я почти ничего не знал о Летнем городе, но после того как мы провели здесь столько времени, начал горевать о нем, как о любимом старике, обреченном на скорую смерть. И вновь вспомнил мрачные предсказания Инелуки. Если зида'я исчезнут, что будет с моим народом? Станут ли свободными тинукеда'я или уйдут вместе с бессмертными, которым сейчас служат?

Однажды, после прогулки по городу, я вернулся в покои моего господина и увидел, что он все еще спит, но у его постели сидит Защитник Минасао Красное крыло. По меркам зида'я, Минасао был слишком молод для такой роли – казалось, он еще наслаждался дарами юности, но, как и мой господин, был гораздо старше, чем казалось. Однако выражение его лица, когда я вошел, больше подходило тому, чьи мысли полны тревоги.

– Хакатри не просыпался с самого утра – я уже давно тут сижу, – сказал Минасао.

Я осторожно приложил ладонь ко лбу моего господина, он был теплым, но я не уловил признаков лихорадки.

– Так часто бывает, милорд, – ответил я. – Иногда он испытывает настолько сильную боль, что может лишь спать – и это лучший для него выход. – После некоторых колебаний я добавил: – Если забыть о его снах.

– Я кое-что о них слышал от целителей, – сказал Минасао. – Расскажи мне про его сны.

– Если их можно так назвать. – Я предложил Минасао чашу с вином, и он ее принял.

Пока он пил, я наблюдал за моим господином и описывал странные вещи, которые видел и чувствовал Хакатри после смерти дракона, причудливые путешествия, что он описывал после пробуждения.

– Значит, жуткие сновидения начались еще до того, как вы поднялись на Сесуад'ру?

– Задолго. Почти сразу после того, как на моего господина попала черная кровь из сердца дракона. Впрочем, они изменились после ночи, проведенной на море вместе с самозванкой-целительницей Фен Йоной. Но это неизменно больше, чем просто сны. Он говорил мне, что беспомощно дрейфует от прошлого к будущему и обратно.

– Даже наши самые мудрые старейшины не до конца понимают Дорогу Снов, – признал Минасао. – А что ты имеешь в виду, когда говоришь прошлое и будущее?

– Мне известно лишь то, что говорит мой господин, милорд, но он множество раз повторял, что становился свидетелем событий, которые еще не произошли. – После некоторых колебаний я продолжал: – Однажды он видел руины Энки-э-Шаосэй… разбитые камни, практически поглощенные лесом и зарослями ежевики. В другие моменты разговаривал со смертными, помнившими зида'я только по легендам. Возможно, это лишь безумные видения, вызванные лихорадкой. Как он мог беседовать с еще не рожденными людьми?

Минасао покачал головой.

– Если он видел наш город в руинах, боюсь, какая-то сила показала ему реальное будущее – во всяком случае, вполне вероятное. Сама Джакойа, великая Собирательница Сада, однажды сказала, что грядущее может представлять собой дорогу с множеством ответвлений, и всякий раз, когда ты или я выбираем одно из них, наш призрак выходит на другое.

– Призрак? – Мне его слова совсем не понравились. – Дух умершего? – В призраков верили смертные, но я ни разу не слышал, чтобы о них говорили зида'я.

– Не совсем. Я сомневаюсь, что наши двойники, если Джакойя права, думают о себе как о призраках. Этот Минасао – этот Хакатри или даже этот оруженосец Памон – не знает о своем близнеце. Он продолжает вести единственно знакомую ему жизнь и считает себя реальным – в точности как все мы, каждый в своем путешествии.

Я не понял его слов. Более того, эта идея вызывала у меня тошноту.

– Значит, у каждого из нас есть двойник? – спросил я.

Минасао улыбнулся.

– Не один. Сотни, если считать теорию Джакойи верной. Тысячи. Всякий раз, когда мы делаем выбор, возникают другие варианты, и все версии – все двойники – идут дальше своими дорогами.

Тут я не мог не вспомнить видение моего господина с тысячей Хакатри, каждый из которых жил своей жизнью, каждый являлся отдельной личностью, отличавшейся от остальных, но совсем немного. Эта идея заставила меня подумать о множестве отражений Кеса… все они разбегались в разных направлениях, выбирали собственный путь и новое для себя существование. Сердце у меня сжалось от неожиданной тоски, и не только из-за того, что мои тени, возможно, жили так, как я мог лишь мечтать, с выбором и свободой.

– Я не понимаю, милорд. По правде говоря, я обнаружил… но об этом даже больно думать.

– Больно? – Минасао встал, возможно, решил, что больше не может ждать пробуждения моего господина.

– Возможно, из ваших рассуждений следует, что существует зеркальный близнец лорда Хакатри, который не сражался с драконом. – Мой господин повернулся во сне и сбросил одеяло. Я посмотрел на ужасные шрамы на его животе и груди. – Он не пострадал и не испытывает боли, – сказал я. – Потому что двойник его брата не давал той ужасной клятвы.

Минасао кивнул.

– Может быть, именно по этой причине твой господин столько спит. Кто знает, не исключено, что в снах он пытается найти другую жизнь, где Инелуки не давал клятвы и где не случилось ничего трагического.

Я уже совсем ничего не понимал, о чем и сказал Минасао.

– Может быть, следует отбросить подобные мысли, – ответил он. – У нас достаточно проблем в нашем мире и времени – с нашим Инелуки, который дал клятву. И с каждой прошедшей луной он становится все более странным и отчаявшимся.

– Но почему вы заговорили о брате моего господина, Защитник? Инелуки не получил ранений, в отличие от моего господина. Более того, мы с лордом Хакатри не видели его уже половину сезонных циклов.

Минасао посмотрел на спавшего Хакатри.

– Может быть, дело только во мне, оруженосец. Я размышляю и беспокоюсь о младшем брате твоего господина с того самого момента, как Хакатри убил Черного Червя. – Он повернулся ко мне и посмотрел в глаза. – Инелуки полон гнева. Конечно, более всего он злится на себя, но он из тех, кто направляет свою ярость еще и наружу. От друзей в Асу'а я слышал, что он каждый день выступает с яростными речами против смертных, хотя его мать Амерасу ясно дала понять, что не хочет слышать никаких угроз, направленных против мало живущих смертных, из-за ранений, полученных Хакатри. Она не считает, что они виновны в страданиях Хакатри, но огонь Инелуки пылает так жарко, что его невозможно легко погасить. И он ищет союзников за пределами Асу'а, которые разделяют его ярость.

– За пределами Асу'а? – в недоумении переспросил я. – Вы имеете в виду лорда Эназаши из Серебряного дома? Его обиды на смертных эрнов не прошли с древних времен, но он и Инелуки…

– Нет, я имел в виду не Эназаши. Речь о Наккиге. Я говорю об Утук'ку, Серебряной маске, которая называет себя королевой хикеда'я.

Я удивился, но слова Минасао пролили новый свет на долгое отсутствие Инелуки, когда мы гостили в глубинах Эр-Наккиги.

– Но лорд Инелуки должен знать, что королеве Севера нельзя доверять, – сказал я. – Разногласия между его родителями и Утук'ку существуют с тех самых пор, как он появился на свет!

– Сердце фанатика отвергает все, что ему не нравится, – сказал Минасао. – И оправдывает то, что оправдать невозможно, чтобы найти тех, кто разделяет его горечь.

– Нет, он хороший, – сказал слабый хриплый голос. Мой господин проснулся. – Да, душа у Инелуки хорошая. Но нельзя забывать о его обиде.

Минасао опустился на колени у постели Хакатри.

– Я рад слышать тебя, Хакатри. Береги силы.

– Мой брат любит меня, – сказал мой господин.

– Да, – ответил Минасао. – Да, любит. И это одна из причин его ярости и отчаяния.

– Воды, Памон, – попросил мой господин, и я поспешил принести ему чашку. Он попытался ее взять, но руки Хакатри так сильно дрожали, что он пролил больше, чем сумел выпить. – Как раз сейчас мне снилось, что время обратилось вспять, – сказал он, вытирая подбородок тыльной стороной ладони. – Солнце покатилось вспять по небу, с запада на восток, годы исчезали в обратном направлении. И я все время слышал крик моего брата: «Трое! Трое должны за нас отомстить!»

Минасао покачал головой.

– Забудь свои сны, Хакатри, постарайся услышать мои слова. Пришло время вернуться в Асу'а.

Мой господин посмотрел на Защитника Летнего города, словно увидел впервые.

– Что это значит, Минасао? Я едва в состоянии двигаться. Кровь дракона продолжает постоянно меня обжигать. Я не виню тебя в том, что ты устал от моего бесполезного присутствия…

– Нет, Хакатри. Ты неправильно меня понял. Дело не в том, что мы хотим твоего отъезда. Мы опасаемся того, что может сделать твой брат, пока тебя нет.

Слова Минасао вызвали такой гнев моего господина, что он попытался встать, и его лицо исказилось от боли. Я не осмеливался к нему прикоснуться, хотя мне хотелось обнять его и уложить, я знал, какую цену ему придется заплатить за свой порыв.

– Даже тебе следует соблюдать осторожность, когда ты говоришь о моем брате, Минасао, – сказал Хакатри сквозь стиснутые от боли зубы. – Ты мой друг и родственник, а моя мать любит твою мать, но я не стану слушать, как ты поносишь Инелуки.

Минасао молчал, а моему господину пришлось отказаться от мысли встать, и он со стоном лег.

– Я сожалею, Хакатри, – наконец сказал Минасао. – Но правду, пусть и болезненную, нельзя больше скрывать. Я ждал, пока тебе станет лучше, чтобы поговорить, но наш разговор больше нельзя откладывать. Твой брат очень сблизился с народом Утук'ку за то время, что прошло после схватки с Червем. Ты помнишь слепого Джиккийо, священника хикеда'я, который ухаживал за тобой, когда ты вернулся в Асу'а после сражения с Червем?

Мой господин покачал головой.

– Я почти ничего не помню о том времени.

– Он один из самых приближенных Лордов Песни королевы, маг, обладающий огромной силой.

Хакатри сдавленно рассмеялся.

– Но его могущество мне не помогло, а мастерство не принесло облегчения.

– Если он к этому стремился, то, да, он потерпел неудачу, – сказал Минасао. – Однако у него могли быть совсем другие цели. Так или иначе, но мне стало известно, что Джиккийо вернулся в Наккигу – один.

Лицо моего господина вновь исказилось от боли, и я задал вопрос вместо него:

– Один? И что это значит, лорд Защитник?

– Другой верховный адепт Ордена Песни Утук'ку не вернулся домой, а остался в Асу'а – она постоянно проводит время с Инелуки, – продолжал Минасао. – Ее зовут Омму. Она лишь незначительно уступает Джиккийо в мастерстве, но ее амбиции и гордость очень велики.

– Я ее видел, – сказал я. – Много раз. Она не говорит.

– Складывается впечатление, что с Инелуки она говорит. В последнее время они стали неразлучны.

Минасао понизил голос, и мне стало не по себе. Зачем наследник клана Золотых Листьев станет понижать голос в собственном доме?

– Те, кого я знаю в Асу'а, говорят, что Омму стала тенью твоего брата – она всюду ходит с ним и что-то постоянно нашептывает на ухо. И мы не можем не задавать себе вопрос: что она ему говорит? Возможно, слова произносит Омму, но я уверен, что это мысли Утук'ку. Королева хикеда'я ненавидит смертных даже больше, чем презирает нас – тех, кто не соглашается с ней, – и в твоем брате нашла внимательного слушателя.

Наконец слова Минасао встревожили моего брата.

– Ты можешь идти, Кес, – неожиданно сказал Хакатри. – Я не сомневаюсь, что ты уже много времени провел у моей постели.

Это было не так – я только пришел, но я понял, что он хотел остаться наедине с Минасао, к тому же я услышал больше, чем желал знать.

Часть пятая

Зеленое море

Мы покинули Энки-э-Шаосэй, чтобы вернуться в Асу'а, в самом начале Луны Рыси. Мой господин твердо решил ехать верхом и оказал честь лошадям, купленным в землях смертных, отказавшись от скакунов, которых ему предложил клан Золотых Листьев. Его родня из Энки-э-Шаосэй была готова отнести его домой на носилках, если бы он пожелал, но Хакатри не собирался так возвращаться в Асу'а – он хотел въехать на коне или вовсе там не показываться. Таким уж он был, как некоторые по-настоящему высшие и благородные существа.

Другие, менее значительные люди должны думать о себе или своих семьях, но я видел, насколько великие – действительно великие – отличались от всех остальных. Они знали, что вещи, которые они делают, и то, как выглядят в процессе, значат больше, чем они сами, – причина в знамениях, основе страхов и надежд их народа. После столь долгого отсутствия Хакатри намеревался показать народу Асу'а свое мужество.

Но я боялся, что подобная смелость может дорого ему обойтись. Когда мы добрались до Асу'а, Хакатри пришлось отнести в его покои во дворце на носилках, после чего он много дней провел в постели. Инелуки навестил его в первый же день, как и родители. Инелуки переживал, что его брату не стало лучше, хотя миновало много времени, более того, Хакатри выглядел ужасно измученным, и я уверен, что Амерасу и Ийю'Анигато испытывали такие же чувства, но все говорили только о том, что рады снова видеть Хакатри дома, и сожалели о его непрекращавшихся страданиях.

К моему удивлению (и тайной радости), когда мы приехали, меня уже поджидало письмо из Вороньего Гнезда. Я подождал, когда за моего господина возьмутся целители Асу'а, вернулся в свою комнату и прочитал письмо.

«Оруженосцу Памону Кесу, —

так начиналось письмо, —

мы, живущие на вершине Маяка, посылаем тебе и твоему господину наилучшие пожелания. Мы надеемся, что ваше путешествие не было слишком утомительным и болезненным для вас обоих. Мы не знаем, когда ты прочитаешь наше письмо, но молимся, чтобы это произошло вскоре после того, как мы его отправили, ведь наши новости не слишком интересны даже сейчас, а по прошествии некоторого времени и вовсе потеряют смысл.

„Мы“ – а нас, конечно, двое – леди Она (она пишет это письмо) и леди Шоли (она отправила собственное).

Конечно, когда я сижу здесь и смотрю в окно, мне не дано увидеть Асу'а, но я часто обращаю взгляд на восток и думаю о тебе и твоем господине. Мне все больше кажется, что ваш первый визит в Воронье Гнездо был в другой жизни…

И в другом мире. Так бывает, когда ты ведешь жизнь изгнанников, далеко от тех мест, где много людей. Иногда возникает ощущение, что само время, постоянная сила, с которой все борются, как гребцы с течением, проходит мимо нас. Ничто не меняется, если не считать времен года, но даже и они – сейчас здесь зима – кажутся лишь бледными попытками воссоздания более полноценного прошлого.

Прости меня, Кес, если мои слова звучат печально. В последнее время я плохо себя чувствовала, но сейчас поправляюсь, а со здоровьем меняется и настроение.

В последнее время в Вороньем Гнезде почти ничего не происходило, и у меня нет ни умения, ни остроумия, чтобы создать великую поэму из нашего обыденного существования.

Если честно, я пишу так подробно в надежде, что ты, в свою очередь, расскажешь нам о чудесах, которые, вероятно, видел среди смертных в южных землях, куда вы, по твоим словам, направлялись. Действительно ли смертные совсем маленького роста, почти карлики, как тролли, живущие в болотах севера? Я также слышала, что в южных топях обитают огромные голодные ящерицы, которых называют кокиндриллы. Довелось ли тебе их встречать? И, что еще важнее, сумели ли вы найти средство, облегчающее страдания твоего господина?

Пожалуйста, напиши нам, если у тебя появится возможность, Кес. Наверняка какие-то смертные посещают Асу'а, а потом возвращаются в наши земли, они доставят твое письмо. Или – я не осмеливаюсь об этом просить – ты снова навестишь нас на вершине нашего одинокого Маяка? Ведь дни идут здесь очень медленно. Я не жалуюсь на моего мужа – я знала про его образ жизни и болезни, когда согласилась за него выйти. Однако должна признать, что не понимала, какой крошечной окажется наша компания здесь и как мало изменений будет ждать впереди. Для нас с Шоли каждый следующий день ничем не отличается от предыдущего. Я часто гуляю по крыше. Шоли читает. В последнее время она тратит много времени на изучение трудов древнего барда нашего народа Та-Хиндэя, про чьи стихи узнала недавно.

Когда я перечитываю то, что написала, мне становится очевидно, что мое письмо наполнено жалобами и, что еще хуже, я сделала тебя инструментом нашего спасения. Никто не должен нести столь тяжкое бремя, в особенности такой скромный мужчина, как ты, дорогой Кес. А теперь, после разговора с Шоли, я предоставляю тебе возможность прочитать то, что написала она.

Я заверяю тебя, в другой день я буду счастливее и тогда напишу более приятное письмо. Возможно, ты прочитаешь его первым и тогда не станешь считать меня такой утомительной, какой я предстала здесь».

Она закончила письмо словами: «Твой друг».

Еще ниже шла ее полная подпись: «Леди Са-Райан Она, госпожа Вороньего Гнезда», словно она не хотела запечатывать письмо.

Я развернул послание от Шоли, которое лежало рядом с письмом леди Оны. К моему удивлению, страница была пустой, лежал лишь засушенный белый цветок боярышника. Я довольно долго на него смотрел, пытаясь хоть что-то понять. Леди Она рассказала мне о послании Шоли, но ни словом не обмолвилась про засушенный цветок. Значит, Шоли вложила его позднее, после того как леди Она закончила свое письмо.

Я был озадачен и даже слегка разочарован. Я надеялся прочитать слова о дружбе или просто привет после долгой разлуки – а Шоли прислала мне сухой цветок, который сорвала, скорее всего, во время Луны Соловья.

Я спросил у целителей моего господина о цветах боярышника и получил длинный и подробный урок про его использование против множества болезней: катара груди, болей в сердце и даже проблем с печенью, – но не сумел понять, отчего у леди Шоли возникло беспокойство о моих внутренних органах. Я перечитал письмо и обратил внимание на то, что леди Она упомянула о поэте, которого Шоли для себя открыла, – Та-Хиндэя, раньше я его имя не слышал.

Я уже собрался спросить про него у знаменитых ученых Асу'а или историков, но один из конюхов тинукеда'я указал на то, что это имя вао и мне не стоило спрашивать о нем зида'я. Я почувствовал себя глупо – как я сам не сообразил такую простую вещь? Наверное, дело в том, что все мои мысли занимал уход за больным Хакатри.

Молодой Нали-Йюн услышал наш разговор и сказал:

Страницы: «« « ... 678910111213 » »»