Братья ветра. Легенды Светлого Арда Уильямс Тэд

– Тебе следует поговорить с моей прабабушкой. Она целительница, точнее, была до тех пор, пока не прибыла сюда, она много знает о книгах и других вещах. В прежние времена ее называли Вал Адай' – мудрая женщина.

Я не слышал о ней прежде, но старую Нали-Пину знал хорошо.

Почти все тинукеда'я в Асу'а знали друг друга, во всяком случае те, что служили лордам и леди из Дома Са'онсерей.

– В самом деле? – спросил я. – Я никогда не слышал, чтобы ее так называли.

Он с отвращением покачал головой.

– Иногда мне кажется, что ты даже не знаешь тех, кто принадлежит к твоему собственному народу, Кес.

Я начал думать, что он прав.

– Та-Хиндэй! – сказала старая женщина, когда я пришел к ней, и тихонько хлопнула в ладоши. – Я не слышала этого имени много лет. Во времена Сендиту многие называли его Голосом Моря Снов. Он был великим создателем песен, в особенности об истории нашего народа в Саду и после, в изгнании.

Нали-Пина жила вместе с большой семьей Нали-Йюна в так называемом Зале Слуг, представлявшем собой множество помещений рядом с Двором Посетителей. Скорее всего, она была самой старой тинукеда'я в городе, сморщенная, похожая на высохшее яблоко, а седые волосы такие тонкие, что сквозь них просвечивала кожа головы. Однако она сохранила быстрый ум. Вот где пролегала граница между моим народом и зида'я: мать моего господина, леди Амерасу, была в двадцать раз старше Нали-Пины, но в ней никто не заметил бы ни малейших признаков заката.

– Скажите мне, что значит этот цветок, – попросил я.

– Тут многое зависит от того, кто тебе его прислал и когда, – сказала она, показав оставшиеся зубы в насмешливой улыбке. – Известно, что опасно приносить цветы боярышника во время Луны Соловья. Если цветок прислал враг, он желает тебе зла.

Я потряс головой – от одной только мысли о том, что леди из Вороньего Гнезда сознательно прислали мне символ несчастий, у меня сжалось сердце.

– Нет, мне прислал цветок не враг, – твердо сказал я. – Он от женщины тинукеда'я, и я считаю ее другом.

Нали-Пина бросила на меня взгляд, и мне показалось, что ее позабавил мой ответ.

– О! Это лишь показывает, что ты, как и многие тинукеда'я в наши печальные дни, не имеешь представления о поэзии Та-Хиндэя.

– Вы знаете, что так и есть. Именно по этой причине я пришел к вам, бабушка.

Все тинукеда'я считают себя частью общей семьи. Всякий пожилой человек – это бабушка или дедушка по отношению к молодым, вне зависимости от того, есть у них общая кровь или нет.

Она кивнула.

– И ты правильно поступил. Весьма возможно, что я одна из немногих тинукеда'я в Асу'а, кто понимает смысл такого послания. Еще одна часть нашей истории, практически утраченная. – Она покачала головой и нахмурилась, но так долго молчала, что мне с огромным трудом удавалось сохранять спокойствие.

– Если… твой друг читает Та-Хиндэя, – наконец заговорила она, – значит, я думаю, речь идет о песне «Веточка боярышника».

– Тогда, пожалуйста, прочитайте ее мне.

– Неужели ты думаешь, что я ношу все песни и истории в голове? – Она слегка хлопнула меня по плечу, словно я был надоедливым ребенком. – Я не Голос Моря Снов, оруженосец, а всего лишь старая женщина вао, которая уже готова пообедать. Но когда-то весь наш народ знал свои песни, и я помню строки, которые тебе так хочется услышать. Но говоришь ли ты на нашем языке?

И вновь мое невежество обернулось против меня.

– Нет, не говорю.

– Тогда я попытаюсь произнести их на языке зида'я, но это будет лишь жалкая копия оригинала. – Нали-Пина отклонилась назад, закрыла глаза и так долго молчала, что я уже начал думать, что она заснула. Наконец, после долгой и мучительной паузы, она запела хриплым голосом:

Я ждал, пытаясь понять, закончила ли она, полагая, что должно быть что-то еще.

– И что это значит? – в конце концов спросил я.

Нали-Пина покачала головой.

– Ты хороший, Памон Кес, и умеешь трудиться, но я подозреваю, что немного глуповат.

Я уже больше не чувствовал стыда, когда другие обсуждали мои недостатки.

– Да, мне уже не раз это говорили. Но что означает поэтический отрывок, который вы мне пропели? – спросил я. – Почему цветок боярышника?

– Это можно услышать в песне, если у тебя есть уши, – сказала она. – Даже смертным известно, что цветок боярышника символизирует любовь и верность. А вот что он значит – кто-то сделал тебе предложение. Если ты его принимаешь, то рискуешь тем, чем рискуют все влюбленные, – страданиями и сердечной болью, потому что любовь не всегда бывает гладкой. А если оставишь цветок боярышника на тропе, опасаясь его шипов, ты не пострадаешь, но и не почувствуешь его аромата.

«Я не пытался избежать страданий, – подумал я, – но мне все равно больно».

Слова старой женщины возродили прежние переживания, которые я пытался похоронить. Что бы мы ни думали друг о друге, Шоли и я были связаны долгом – по отношению к лорду Хакатри и ее госпоже, нас удерживала верность им, и я считал, что мы пришли к согласию в этой печальной правде во время нашей первой встречи. Теперь же складывалось впечатление, что я неправильно ее понял и она по-прежнему хотела услышать о моих чувствах, и меня охватило отчаяние. Как я мог ответить на ее цветок боярышника? Что сказать? Я поклялся служить моему господину, который сейчас нуждался во мне больше, чем когда-либо. Почему Шоли так жестоко заставляет меня совершить поступок, обреченный на провал?

Я выбежал из Зала Слуг, даже не поблагодарив Нали-Пину, испытывая жгучую боль и в полном смятении чувств. Быть может, я как-то выказывал свое отношение к леди Шоли – но я ничего такого не помнил.

Или, сам того не понимая, что-то ей обещал?

Если так, тогда складывалось впечатление, что она мне поверила. И кроме того – что показалось мне еще более странным, – приняла мою неправильно понятую привязанность за непреднамеренное обещание. Разве такое могло произойти? Почему умная и привлекательная леди из хорошей семьи, привыкшая к дорогим вещам и компании таких аристократов, как леди Она и Ксанико, отдала свое расположение обычному слуге, Памону Кесу, у которого под ногтями грязь конюшен? Я даже не чувствовал себя польщенным. Тяжесть привязанности такой замечательной леди, как Шоли, казалась мне невыносимым бременем. А на моих плечах и без того лежала огромная тяжесть.

Я сразу написал ответ, хотя должен признать, что руки у меня дрожали больше, чем следовало. Я поблагодарил леди Ону и написал, что Хакатри и я после длительного путешествия лишь недавно вернулись в Асу'а. Я коротко поведал о том, что видел и пережил, а также печальную правду, что нам не удалось отыскать средство, которое могло бы исцелить моего господина от страданий. Я написал о подарке Шоли только для того, чтобы засвидетельствовать свою благодарность, но не осмелился предположить, что сказанное Нали-Пиной могло быть истиной – и уж конечно, не стал делиться с ней своими чувствами.

Но, закончив, я увидел, что почти ничего не написал о Шоли, поэтому добавил в конце послания, что отношусь к обеим леди с огромным уважением.

Я попросил леди Ону передать ее подруге мои наилучшие пожелания и поблагодарить за подарок. Потом я отнес письмо почтовым курьерам, чтобы они его доставили в Воронье Гнездо, когда кто-то из них отправится на запад.

В ту ночь, пока мой господин спал, я мучительно размышлял о своем письме. Я боялся, что оно лишено изящества и в нем нет ничего полезного. Даже подумывал о том, чтобы его забрать. В любом случае какое право я имел думать о собственном счастье? Целители Асу'а исчерпали свои знания и лекарства, а мой хозяин уже начал говорить о новом путешествии в поисках помощи. Мог ли я рассчитывать, что такая леди, как Шоли, будет бродить по миру вместе со мной, терпеть грязь городов смертных или трудности, преодолевая болота и леса? Даже если бы лорд Хакатри решил остаться в Асу'а, Шоли, чтобы быть со мной, пришлось бы покинуть свою подругу леди Ону, оставив ее вдвоем с полным горечи, обожженным кровью Червя мужем.

Все это казалось невозможным, хотя мои мучительные размышления не прекращались много ночей, пока я наконец не выбросил предательские мысли из головы и постарался полностью сосредоточиться на помощи моему бедному господину.

Между тем времена года продолжали сменять друг друга. Одна Луна приходила за другой, и каждая следующая проглатывала предыдущую. Прошел Сезон Роста, потом Сбора, лорду Хакатри так и не стало лучше, а настроение у него становилось все хуже. Письмо, написанное мной в Воронье Гнездо, давно отправилось по назначению, но ответа я не получил. После возвращения из Энки-э-Шаосэй мой хозяин больше не садился в седло, поэтому у меня было совсем немного работы в конюшне, и я большую часть времени проводил рядом с ним, дожидаясь редких моментов, когда у него прояснялось сознание. Но даже после того как Хакатри приходил в себя, он практически меня не замечал, его разум наполняли сны и призраки, и реальный мир вокруг стал еще одним царством теней и туманов. У него бывали краткие периоды улучшения, но сейчас ему становилось все хуже.

Ну а я ждал – сам не знаю чего.

Прошли почти два цикла времен года с тех пор, как лорд Хакатри получил ожоги кровью дракона, родные и народ Асу'а видели его так редко, что скорбели о нем, словно он умер. Тем не менее жизнь в Асу'а продолжалась, к концу подходил не просто очередной цикл, но Великий Год Садорожденных. Появление Луны Петуха означало, что осталось совсем немного времени до того момента, когда Факел Года запылает на небе, возвещая о начале нового Великого Года. Священный момент наступал каждые шестьдесят циклов или около того, которые смертные называют годами. Приготовления к празднованию Ежегодного Танца начались довольно давно, и город переполняло предвкушение.

Несмотря на то что зида'я живут дольше, чем мой народ, и намного дольше смертных, наступление Великого Года являлось важным событием, особенно в Асу'а. Глубоко в освещенных зеркалами пещерах под Асу'а роща ведьминых деревьев превращалась в церемониальное место, ее приводили в порядок, и она становилась такой же ослепительно чистой, как тронный зал. Между древними серебристо-серыми стволами высаживали особые цветы. На самих деревьях, следуя специальным ритуалам, подрезали белые вьющиеся стебли и украшали деревья гирляндами из разноцветных шелковых лент, и они походили на древних родственников, нарядившихся на пир в свои лучшие одеяния. Скоро сама Са'онсера приступит к священным ритуалам празднования прихода Великого Года.

Однако я не мог в полной мере проникнуться духом праздника. К нам приближалось время перемен, а сны Хакатри снова начали сливаться с моими. И если раньше, когда мы шли по Шепоту пустошей, они являлись лишь слабыми ручейками, то теперь многократно усилились. Практически каждую ночь меня посещал сильный и часто болезненный сон, который казался не моим. Я бежал под чуждыми небесами, меня преследовали какие-то существа, я их слышал, но не видел. Я корчился в агонии и ничего не мог с этим поделать. Иногда я был собой, но испытывал страдания моего господина, моя кожа горела, а кости тлели, точно раскаленные угли. В другие моменты мне представлялось, что я стал Хакатри и видел древнюю историю моей родословной у себя за спиной, но впереди различал лишь фантомы, словно наследие зида'я должно исчезнуть из-за моей слабости. В такие моменты меня охватывал глубокий, всепоглощающий страх, и одновременно я чувствовал, что не в силах что-то исправить: ошибки уже совершены, во всяком случае, так утверждал сон; выбраны неверные повороты, и я навсегда потерян без всякой надежды на спасение.

Но самыми странными и страшными были сны о самом Асу'а. Появлялись ли они в воображении моего господина или рождались из моего собственного растущего страха, я не знал, но они наводили ужас. Мне снилось, что наш древний дом объят пламенем, темные искаженные тени метались по залам, по мраморным ступеням стекала кровь. Я слышал полные страха крики, призывы о помощи – на языке зида'я. Снова и снова видел тень в древней короне Защитников Асу'а, сделанной из березовой коры, с ветками, что росли из нее, точно оленьи рога. Мне снилось, будто жуткая рогатая тень сидела на троне Защитника, но стоявший рядом трон Са'онсеры пустовал, а небо за высокими окнами окрасилось алым цветом пожаров.

«Джингизу, – произнес голос, эхом прокатившийся по снам об Асу'а. Голос, шипевший, точно Черный Червь. Голос, который, как мне казалось, я сейчас узнаю. – Скорбь».

Было ли то снами Хакатри или они принадлежали и мне? Иногда я смотрел на своего господина, согнувшегося от боли у поручней корабля или не сводившего глаз с бесконечной череды океанских волн, и в такие мгновения думал, что это мои видения, ведь мы с Хакатри множество раз путешествовали вместе по воде. Но в другие моменты, когда я наблюдал за тусклыми воинами в доспехах, сражавшимися со зверями еще более диковинными, чем дракон, у меня появлялась уверенность, что передо мной разворачиваются неизвестные мне события – нечто случившееся в далекой истории самого Сада.

В те дни моя собственная постель стала для меня устрашающим местом, хотя я постоянно чувствовал усталость. Иногда я пил вино, пока не засыпал сидя, но даже это не защищало от вторжения видений и никогда не спасало от снов об ожогах.

Я часто спал в покоях моего господина, потому что не хотел оставлять его одного, хотя ничего не мог сделать, чтобы облегчить его страдания. В одну из таких ночей, во время Луны Волка, всего за несколько дней до первого праздника нового Великого Года, носившего название Пир Исхода, я проснулся и услышал, как мой господин стонет и мечется в постели. В мучительной агонии он отбросил одеяло, оно упало на меня, лежавшего на полу, на матрасе, и я принялся с ним сражаться, ослепленный и напуганный, пока не понял, что произошло, и прекратил борьбу. Дыхание Хакатри стало коротким и прерывистым – ха, ха, ха, ха, – и это напугало меня.

Потом, когда я собрался встать и подойти к нему, он успокоился и задышал ровнее. Я застыл на месте, слегка приподнявшись, и вскоре заметил тень в дверях спальни. Я выбрался из-под одеяла и увидел, что силуэтов не один, а два, один высокий, другой пониже, оба смотрели на лежавшего в кровати Хакатри.

«Убийцы, – решил я, и меня охватил ужас, но я тут же подумал: – Нет, только не в Асу'а».

Я хранил молчание, с огромным трудом удерживаясь от крика, который призвал бы всех домочадцев Хакатри, но обе тени застыли на пороге.

– Это разрывает мне сердце, – прошептала тень, что была выше, и я узнал Инелуки. Страх отступил, но мной овладело любопытство. Зачем он пришел в покои брата? И кто его спутник? – Он живет, но страдает каждый день, – продолжал Инелуки. – Иногда я жалею, что он не умер в Долине Змея.

Я не слышал, что ответил его спутник, быть может, ничего.

– Конечно, я готов ко всему, – продолжал Инелуки. – Никакое наказание не будет достаточным за его страдания. То, что они с ним сделали… я бы с радостью изгнал каждого трусливого паразита из наших земель.

Пока я всматривался в тени, спутник Инелуки наклонился к нему, и до меня донесся тихий шепот, подобный шелесту листвы по земле. И хотя капюшон скрывал лицо, я подумал, что знаю, кто пришел с Инелуки, и у меня на мгновение замерло сердце.

– Нет! – Инелуки не стал повышать голоса, но его ответ наполняли удивление и отвращение. – Никогда! Для меня он дороже всего на свете. Но я не знаю, как мы сумеем двигаться вперед, когда он в таком состоянии. Как он сможет быть Защитником, когда придет время?

И вновь я услышал сухой шорох шепота.

– Ты не дружишь со здравым смыслом, Омму, – сказал Инелуки. – Этот день никогда не настанет. Я уже говорил тебе и твоей госпоже. Он мой брат. Моя кровь.

Женщина в капюшоне пробормотала еще несколько слов, но на этот раз Инелуки ничего не ответил. Через мгновение они повернулись, и их тени исчезли из дверного проема, оставив меня дрожать на полу. Когда я поднялся на ноги, чтобы убедиться, что они ушли, я увидел, что лицо моего господина скрывается в тени от распахнутой двери, а глаза открыты, словно он все это время не спал. Потом Хакатри закрыл глаза.

На следующий день Хакатри послал за мной, сказав, что желает встретиться в садовой галерее Асу'а, которая опоясывала нижнюю часть огромного купола Ясиры, расположенного над Залом Тысячи Листьев. Галерея насчитывала два десятка шагов в ширину, здесь в небо тянулись деревья и другая растительность, в круглом лесу, будто висевшем в воздухе, было множество тропинок и скамеек.

Я сразу увидел своего господина, но не стал подходить, потому что он был с женой, леди Брисейю. Я тактично ждал на расстоянии, но довольно быстро понял, что у них долгий разговор, и уселся на скамейку среди густых зарослей. Легкий дождик падал сквозь открытые пространства в куполе, и листья папоротника подрагивали под каплями.

Я смотрел на крошечные фигурки придворных, гулявших на нижних уровнях, они не обращали на меня ни малейшего внимания, как будто я был голубем, смотревшим на них с высокой ветки. Воздух уже стал прохладным, наступил Сезон Увядания, и мне пришлось поплотнее завернуться в тунику: я гораздо сильнее чувствовал холод, чем народ моего господина.

Хакатри и его жена о чем-то оживленно беседовали. Конечно, я выбрал такое место, откуда не мог случайно их услышать, но вскоре понял, что зря старался: они не говорили вслух, а обменивались жестами, которые являлись частью языка зида'я. Меня это немного удивило, пока я не увидел, как из-за кустов появилась их дочь Ликимейя, бросила быстрый взгляд на моего господина и моментально, прежде чем Брисейю успела ее поймать, исчезла. Теперь я сообразил, почему их разговор оставался беззвучным, и мне стало интересно, что они хотели скрыть от своего ребенка.

Перед тем как отвести взгляд, я догадался, что они ссорились. Жесты Хакатри говорили об усталости, словно их беседа продолжалась довольно долго. Брисейю выглядела обиженной, и ее движения были быстрыми, как у напуганной, взлетающей с ветки птицы.

Вскоре маленькая Ликимейя вернулась к скамейке. Она стояла так, что ее мать находилась между нею и отцом, а когда посмотрела на Хакатри, то тут же отвела глаза, так пасущийся олень украдкой бросает взгляд на далекого волка. Понять этого я не мог. У моего господина остались страшные шрамы от ожогов драконьей кровью, но у других зида'я также имелись заметные шрамы – результат неудачной охоты или других несчастных случаев. Однако казалось, что дочь Хакатри относилась к отцу как к неизвестной величине – и вела себя точно посол, отправленный на встречу с врагом.

Мой господин и его жена перестали обмениваться жестами, пока их дочь находилась рядом, но девочка вскочила на ноги и вновь скрылась в кустарнике.

Мне бы следовало отвернуться. Следить за Хакатри и Брисейю было столь же постыдно, как подслушивать, но у меня не вызывало сомнений, что они обсуждали нечто важное, и я опасался последствий как для Хакатри, так и для себя.

Смотреть на леди Брисейю Серебряные Косы означало быть наполовину в нее влюбленным – даже для меня, пусть я и принадлежал к другому народу. Она была высокой, как мужчины зида'я, и все ее движения, даже самые грациозные, говорили о силе. Она принадлежала к Дому Тропы Звезды, многолетнему союзнику Дома Ежегодного Танца, известного своей верностью Са'онсерей и Асу'а. Мой господин женился на ней по любви, так мне рассказали, но я уверен, что родители одобрили его выбор.

Однако я наблюдал за Брисейю, неизменно сохранявшей идеальное спокойствие статуи, впрочем, сейчас она явно старалась вернуть себе самообладание. Она сделала серию знаков – потеря птенца, неправильное понимание звезд, упавшие стены, – и на ее лице появилось умоляющее выражение. Мой господин лишь сжал руки в жесте, означавшем необходимость, затем развел ладони в стороны, усиленной вариации того же самого – ничего нельзя изменить.

Брисейю смотрела на руки Хакатри так, словно видела их в первый раз, потом провела двумя пальцами по глазам – знак джингизу. Скорбь. Я видел такое страдание на ее лице, что мое сердце стало падать, словно камень, брошенный в колодец. Я бы не удивился – хотя одновременно был бы изумлен, – если бы Брисейю заплакала, совсем как смертная женщина. Через мгновение мой господин сделал тот же знак, что Брисейю, – провел рукой перед глазами.

Скорбь. Я отвернулся, несчастный и устыдившийся от того, что увидел их боль. Туман дождя опустился с открытой крыши Ясиры, намочив мои руки и лицо.

В этот момент что-то зашевелилось у моих ног, напугав меня, но я понял, что Ликимейя выползла из кустов у моей скамьи. Она встала и подошла ко мне по дуге, из чего следовало, что девочка намерена со мной говорить, но в то время, которое выберет сама. Как у большинства детей зида'я, ее белые волосы еще не были окрашены красками цветов и минералов, которые так любили взрослые. Несмотря на совсем юный возраст, не вызывало сомнений, что Ликимейя будет похожа на свою всеми обожаемую мать, хотя природа наградила маленькую Ликимейю неугомонностью, не свойственной родителям. Ее взгляд продолжал блуждать по лесной галерее, когда она ко мне обратилась.

– Привет, оруженосец Памон, – сказала Ликимейя с великолепной имитацией королевской снисходительности. – Скоро наступит Год Ежегодного Танца.

– Совершенно верно, – согласился я.

Мы с малышкой беседовали редко, но наши разговоры часто начинались именно так: она объясняла мне некоторые очевидные понятия, словно с головой у меня не все было в порядке. Если честно, она так себя вела почти со всеми взрослыми.

– Бабушка сказала, что я смогу нести лампу в Процессии Света. Это очень важно.

– Должно быть, ты гордишься, – сказал я.

Она нахмурилась.

– А почему ты не на конюшне? – спросила она. – Ты должен заботиться о лошадях.

– Потому что лорд Хакатри попросил меня сюда прийти.

– Ага. – Она кивнула и задумчиво пожевала нижнюю губу. – Лебедь попыталась меня вчера сбросить. Я ехала по лесу. Она очень злая.

Лебедь, собственная лошадь Ликимейи, отличалась на удивление кротким нравом и не стала бы сбрасывать всадника даже в костюме из шипов.

– Должно быть, ты испугалась, – сказал я.

– Никогда! – Ликимейю так возмутили мои слова, что она сделала знак, который придворные используют для недостойных доверия сплетен, я рассмеялся и на миг забыл про печальные лица моего господина и его жены, сидевших неподалеку.

Через мгновение Ликимейя забыла о своем возмущении и одарила меня долгим любопытным взглядом.

– А почему ты не с моим отцом, оруженосец?

Она называла меня так только в те моменты, когда ее что-то раздражало.

– Твои родители разговаривают, и я не хочу их прерывать.

На лице у нее появилось детское отвращение, а также еще что-то неуловимое и непонятное.

– Нет, я имела в виду моего настоящего отца.

Она внезапно повернулась и быстро исчезла в зарослях, оставив меня удивляться странным идеям, которые ее посещали, и испытать невыразимую печаль из-за событий, приведших всех нас к этому моменту.

Я повернулся как раз в тот момент, когда леди Брисейю встала со скамейки.

Она позвала Ликимейю, которая появилась из-за осин, и они вместе зашагали по галерее в сторону длинной спиральной лестницы, которая вела в Зал Тысячи Листьев. Я подождал, когда они скроются из вида, и подошел к своему господину.

По его бледному лицу и натянутой вокруг глаз коже я понял, что разговор с Брисейю получился трудным.

– Приближается Год Ежегодного Танца, – сказал он.

Я кивнул.

– Ваша дочь уже поставила меня об этом в известность, – сказал я, попытавшись отвлечь Хакатри. – Если бы не она, я бы и не узнал.

Моя маленькая шутка не произвела на Хакатри впечатления, выражение его лица оставалось усталым и холодным.

– После церемонии, – медленно заговорил он, – мы покинем Асу'а.

Я не просто удивился – его слова меня ошеломили, словно я получил сильный удар по голове. Я молча на него смотрел, и прошло немало времени, прежде чем сумел ответить.

– Покинем Асу'а, милорд?

– Я не вижу другого пути. Нам нужно отыскать корабль, Памон, и я поручаю эту важную задачу тебе. Маленький, но надежный корабль с хорошей командой. И позаботься, чтобы у матросов, которых ты выберешь, не было семей – мы будем отсутствовать долго.

Все внутри у меня сжалось, и я почувствовал, как к горлу подкатила тошнота. Но долг победил.

– Долго? Насколько, милорд?

– Столько, сколько потребуется, чтобы отыскать ответ.

– И куда мы направимся, милорд? – спросил я.

– Я не знаю, Памон. На запад, через великий океан, больше я ничего не могу сказать.

Мной овладел смертельный ужас.

– На запад, через океан? Но там ничего нет, лорд Хакатри. Только вода, шторма и бесконечные волны.

Он яростно покачал головой.

– Много лет назад оттуда пришли смертные, – сказал он. – Там, далеко в океане, есть острова, которые видели наши соплеменники, когда плавали вдоль побережья и отклонялись от курса. Где-то за горизонтом должна быть другая земля, быть может, превосходящая размерами эту, ставшую местом нашей ссылки. В моих лихорадочных снах я видел ее тени.

– Но почему, милорд? Зачем стремиться за… сном? Вы помните, как последний сон вас разочаровал, когда вы нашли его причину. – Я был слишком удивлен, чтобы подбирать слова.

– Присядь, Памон. – Хакатри указал дрожавшей рукой на скамью. – И послушай. В Асу'а меня больше ничто не держит. Год Ежегодного Танца – пустой маскарад. В своих снах я видел прошлое и то, что еще будет – во всяком случае, может быть. Но на всех дорогах и тропинках, что мне доступны, меня ждут лишь страдания.

Я не понимал его слов, лишь в отчаянии тряс головой.

– Я это чувствую, – продолжал он. – Лишь в одном направлении возможно нечто другое – на западе. Я не надеюсь, что найду там спасение, но чувствую: если что-то и может положить конец ужасу, с которым я живу, оно находится за закатом. Так что отыщи для нас корабль, Памон. И позаботься, чтобы он был надежным и быстрым. Я должен ухватиться за свой шанс, ведь я знаю, что, если останусь здесь, в месте моего рождения, меня ждут лишь тьма и разрушение.

Я заплакал, но постарался скрыть слезы. Если Хакатри и заметил их, то оказал мне любезность, сделав вид, что ничего не видит.

– О господин, если вы прикажете, конечно, я все сделаю, но мое сердце разрывается, когда я думаю о вашей семье.

– Моя семья разобьется, если я не уйду, – сказал он. – Она рухнет под тяжестью моих страданий и поражения.

– Поражения? – Волна гнева заставила меня вскочить на ноги. – Вы можете наказать меня за дерзость, если пожелаете, милорд, но я не могу молчать. Не произносите при мне слово «поражение». Вы сделали все, что могли. Вы в одиночку убили Черного Червя! Вся вина лежит на вашем…

– Молчи! – Хакатри посмотрел мне в глаза, и его лицо исказило страдание, став зеркальным отражением моих печалей. – Не произноси его имя. Мой брат совершил ошибку, но его не следует вечно попрекать. У него есть шанс ее исправить – но только в том случае, если меня здесь не будет.

Внезапно я все понял, и на смену краткому гневу пришел ледяной холод, сковавший грудь.

– Вы хотите исчезнуть. Вы хотите, чтобы Инелуки стал следующим Защитником Асу'а.

– Именно в этом заключено его спасение, если он сумеет им стать. Сны мне показали. – Взгляд моего господина обратился вдаль, словно он смотрел не только сквозь пространство между нами, но и через еще не родившиеся столетия. Я содрогнулся, вспомнив, как он обещал брату, что все будет хорошо, и ошибся. – Но мое спасение, – продолжал он, – если такое возможно, находится в другом месте – на неизведанном западе.

Всю следующую ночь мои мысли сталкивались, точно воюющие армии. Я не хотел покидать Асу'а, но не мог бросить Хакатри. Я начал мечтать о собственной жизни, недостижимой из-за долга перед моим господином. Что бы я ни сделал, мне придется предать кого-то из тех, кто имел для меня значение.

Сражение бушевало без малейшей надежды на успех, обе стороны отчаялись и устали, но ни одна не смогла одержать верх.

Наконец, после многих бессонных часов в темноте, я решил, что мой главный долг – перед моим господином Хакатри, как и всегда. И мне следовало отбросить надежды на то, что однажды я смогу следовать по дороге, которую выберу сам. Честь и долг являлись основой моей жизни.

И я не мог отказаться от него сейчас, хотя этот путь мог привести меня к смерти в незнакомой стране, второстепенный персонаж в великой истории Хакатри. Я попытался утешиться тем, что даже в ссылке с моим господином я буду оставаться частью чего-то важного, тогда как в одиночестве не сумел бы добиться ничего стоящего. Слабое утешение, но жизнь слуги не предполагает комфорта.

По мере того как проходили дни, остававшиеся до Года Ежегодного Танца, я выполнял поручения моего господина, но должен признаться, что с тяжелым сердцем.

Ни один моряк, любивший Асу'а, не хотел отправляться в путешествие, задуманное моим господином, хотя все любили Хакатри. Я сумел выполнить свою задачу только благодаря помощи Ийято Моряка, величайшего и самого уважаемого капитана Асу'а. И хотя Джу'аджо Ийято давно пережил период расцвета, он отыскал маленький, но достойный корабль под названием «Крыло Петрела», годившийся для нужд моего господина, древнее судно, за которым хорошо ухаживали, длинное, приведенное в порядок, с двумя мачтами на носу и корме. Мачты и корпус неизвестные мастера сделали из прочнейших кованых ведьминых деревьев, все остальное старательно вырезали из отполированного серебряного дерева, нос корабля вздымался вверх по круто восходящей кривой, подобной линии взлета чайки.

С помощью Ийято я сумел отыскать в доках Асу'а достаточное количество смелых или безрассудных моряков, и у нас набралась полная команда, однако мне никак не удавалось найти опытного капитана. Когда до начала церемонии празднования Великого Года оставалось совсем немного времени, я в отчаянии снова обратился к Ийято.

– Что мы можем сделать? – спросил я. – Никто из зида'я не соглашается встать за руль «Крыла Петрела». И даже если мы сумеем найти капитана среди хикеда'я, которому можно будет доверить защиту моего господина Хакатри, Наккига слишком далеко, их гавань находится в Черных Скалах на далеком побережье.

Я чувствовал себя опустошенным. Время заканчивалось, и я подвел своего господина – ведь других надежд у него не оставалось.

Огромный возраст Ийято начал сказываться – его лицо стало костлявым, движения медленными, но глаза оставались блестящими, и разум не померк.

– Тогда капитаном буду я, – заявил он.

Мне показалось, что я неправильно его понял, но, когда переспросил, он подтвердил свое решение.

– Лорд Хакатри – первенец Са'онсеры, один из самых достойных воинов, – объяснил Ийято. – И даже если это путешествие – всего лишь каприз, нам предстоит принять участие в поразительной причуде, когда мы поплывем к закату!

Я не мог представить, что престарелый герой, чьи подвиги представляли собой длинный список, решил участвовать в столь рискованном и зловещем путешествии. Часть моего сознания требовала, чтобы я его отговорил – ведь если с кораблем случится несчастье, для зида'я утрата Ийято будет не менее ужасна, чем гибель моего господина. Одновременно мне был необходим корабль с командой и капитаном – а другого капитана я уже не успевал отыскать.

Когда я сообщил Хакатри, что сказал Моряк, он испытал благодарность, но не смог скрыть тревоги.

– Я хотел, чтобы команда состояла из моряков, не имеющих семей, – сказал он. – Но весь Асу'а является семьей Ийято, и о нем будут многие жалеть.

– Тогда именно вы должны его отговорить, милорд, – предложил я.

Хакатри вздохнул.

– Компромисс – очень медленный яд. Я уже слишком много раз пил из этой чаши и больше не в силах откладывать отплытие.

– Но почему, лорд Хакатри? К чему оно? – Мне казалось, что мы стоим у края утеса и у нас есть только два варианта: повернуть назад или прыгнуть в неизвестность, но я по-прежнему не понимал, что нас к нему привело. – Сейчас вы со своей семьей, в окружении народа, который вас любит. Здесь лучшие целители, и, если они не сумели избавить вас от страданий, значит, не сможет никто другой – как смертный, так и бессмертный. Зачем вам оставлять все за спиной ради лишений и опасностей, серьезность которых невозможно предвидеть?

Хакатри посмотрел на меня, потом протянул руку и сжал мое плечо. Мой господин очень редко прикасался ко мне с тех пор, как его обожгла кровь дракона, и я от удивления затаил дыхание.

– Не знаю, смогу ли я тебе объяснить, верный Памон, – сказал он. – Когда я не сплю, в моем сознании блуждают шумные тени, но сны еще хуже, они полны жутких видений. Я больше не могу переносить мысль о таком существовании. Если я ничего не сделаю, если ничто не изменится, однажды я покончу с собой. И если такой день наступит, я не хочу находиться среди любимых людей и моего народа. Покинув Асу'а сейчас, я либо найду спасение, либо тихо покину историю, как капризный раненый дух, а не зида'я, вызывающий ужас и жалость.

Я заплакал. Я не осмелился взять его руку, когда он ее убрал – я слишком хорошо усвоил уроки прошлого года, – но мне лишь с огромным трудом удалось удержаться от желания опуститься на колени и умолять его изменить решение. Сердце холодело у меня в груди вовсе не из страха перед тем, что нам предстояло, хотя я действительно не хотел покидать Асу'а, не хотел поворачиваться спиной к тому, какой могла стать моя маленькая жизнь, последовав за моим господином в это ужасное путешествие. Я скорбел по нему и тому, кем он мог стать. Но если оставался хотя бы минимальный шанс на спасение его будущего, разве я мог от него отказаться ради своего возможного счастья?

В ту ночь я молился Саду, как меня научила мать, когда я был совсем маленьким.

Именно в тот час, перед концом Великого Года и после целой жизни ежедневных молитв, я наконец перестал удивляться, почему меня учили молиться на языке зида'я, а не народа тинукеда'я, моем родном.

Знали ли его мои родители, но утратили язык своего народа или никогда на нем не говорили?

Неужели мне принадлежит хоть что-то, кроме имени?

Во время последнего заката Луны Волка огненная звезда, носившая имя Факел Года, появилась на небе, возвестив начало нового Великого Года.

В ту ночь внутренние дворики, балконы и крыши Асу'а были заполнены народом. Са'онсерей и остальные зида'я собирались, чтобы приветствовать появление огненной звезды. Едва ли не единственный зида'я, мой господин, не присоединился к празднованию. Хакатри проводил дни Факела Года в одиночестве – или в моем обществе. Даже Инелуки и его молчаливая тень хикеда'я участвовали в торжествах. Жители Асу'а, как и прежде, воспринимали присутствие Омму без особого энтузиазма, но их радовало появление наследника Са'онсерей, поэтому они приветствовали Инелуки.

Младший брат моего господина пил много, но на сей раз это не приводило к постоянной смене настроения. Все видели его веселое, беззаботное лицо, и, хотя некоторые задавали себе разные вопросы, большинство испытывали благодарность за возможность забыть о трагедии и с надеждой посмотреть в будущее.

В первую из девяти ночей Года Ежегодного Танца леди Амерасу обратилась с Молитвой к Саду, и роща ведьминых деревьев вторила ей своей песней. Я слышал их даже в моей комнате в Зале Слуг, где находился в одиночестве. Когда зида'я собираются на празднование Года Ежегодного Танца, слуги и гости-смертные в нем не участвуют, но могут устраивать собственные, однако у меня было совсем неподходящее настроение. Я мог думать лишь о том, что будет, когда пройдут девять праздничных ночей, – Асу'а останется у нас за спиной, и не только Асу'а, но и все земли и люди, которых я знал. Я больше не буду получать писем из Вороньего Гнезда, и, хотя это меня печалило, я пришел к выводу, что так даже к лучшему. Что, если бы они попросили меня их навестить?

А вдруг хорошенькая умная Шоли прислала бы мне новый знак своего расположения, который я больше не смог бы игнорировать? Это стало бы для меня настоящей мукой. Я решил написать им письмо, где объяснил, что уплываю с Хакатри в путешествие на неизведанный запад, и, весьма вероятно, они больше никогда не увидят и не услышат меня. Никто не покидает город во время празднования Года Ежегодного Танца, и я понимал, что мне нужно найти того, кто согласится доставить мое послание в Воронье Гнездо после нашего отплытия. Закончив письмо, я сложил его, спрятал в тунике и отправился на поиски надежного курьера.

Звездная Корона, Движение Света, Клятва Корня и Ветвей – каждый заход солнца соответствовал новым церемониям. В холодном сиянии Факела Года, по мере того как весь мир радовался под сетью звезд, голоса зида'я уплывали вверх над рощами ведьминых деревьев, спрятанных в пещерах под Асу'а, а я оплакивал дом, который скоро потеряю. Меня переполняла тревога, и я бродил между дворцом и портом, где стоял на якоре «Крыло Петрела», снова и снова задавая один и тот же вопрос морякам, пока они не попросили меня оставить их в покое.

В последний из девяти священных дней народ моего господина снова собрался, чтобы спеть гимн Саду и Песню Обновления, обращаясь к Джакойе Собирательнице и первой Са'онсере. Мой господин, закончивший все приготовления, наконец присоединился к своему народу в ту ночь, и, как я узнал позднее, зида'я встретили его с облегчением и радостью, ведь многие боялись, что он не сможет участвовать в церемонии. Но я едва держался на ногах во время пения, которое следовало за мной, куда бы я ни направлялся. Я бродил по дворцу, пока не нашел место, куда почти не долетали звуки праздника, и тишину пустых залов нарушало лишь гулкое эхо моих шагов.

Мой господин отыскал меня в Зале Певчих Птиц заметно после полуночи.

– Памон! Вот ты где. – Голос Хакатри был странным, громким и полным веселья, которое показалось мне вымученным. Он слегка прихрамывал, но в остальном никак не выказывал боли, не оставлявшей его ни на мгновение. В руках он держал большую красивую чашу. – Я искал тебя по всему дворцу.

– Почему вы покинули рощу, господин? Вам нехорошо?

– У меня бывали и худшие дни, – сказал он. – Однако я знавал и лучшие времена. – Хакатри рассмеялся.

Мне его смех не понравился.

– Так почему же во время последней ночи, которую можно провести с семьей и друзьями, вы ищете меня, милорд? – Я задал неожиданно резкий вопрос, но моя тоска по всему, что мне предстояло потерять, была слишком сильной, к тому же мой господин успел немного выпить – впервые с того момента, как убил дракона. – Скажите мне, и я постараюсь сделать все, что вы пожелаете.

– Тогда выпей, верный Памон. – Он протянул мне чашу. – Это меньшее из того, что я могу тебе предложить.

Мне совсем не хотелось затуманивать разум вином, но другая часть меня вдруг пожелала опустить занавес опьянения между мной и миром. Я взял у Хакатри чашу и поднес к губам, но остановился из-за странного запаха, который от нее исходил: влажный мох, сильные специи и необычный аромат горячего металла. Мне уже доводилось встречать нечто похожее в роще лорда Эназаши в ту ночь, когда мы украли дерево.

– Напиток немного пахнет как лес ведьминых деревьев, – сказал я.

– Ха! – В голосе моего господина я услышал лихорадку, а не опьянение. – У тебя столь же мудрый нос, как и верное сердце, Памон. Это моя порция кей-т'сай. – Он сделал энергичный жест. – Ну, давай, выпей. Я принес его для тебя.

Его предложение поразило и напугало меня. Пить кей-т'сай, кровь ведьминого дерева, – самая священная часть церемонии Года Ежегодного Танца.

Великий напиток делают из цветов и плодов ведьминого дерева, более редких, чем золото и самоцветы. Он продлевал жизнь и укреплял кровь тех, кто его пил. Все, что с ним связано, являлось тайной для моего народа, но я знал, что кей-т'сай предназначен только для зида'я и запрещен тинукеда'я вроде меня. Насколько я знал, ни один тинукеда'я никогда его не пробовал, и я не хотел становиться первым.

– Я… не могу, милорд. – И я протянул ему чашу обратно. – Возьмите. Этот напиток предназначался для вас и вашего народа, а не для моего. Почему бы вам не выпить его самому?

Он не стал принимать у меня чашу, а отвернулся и сделал несколько неуверенных шагов, глядя на небо, где умирало сияние Факела Года. Тут только я понял, что мой хозяин пьян вовсе не от вина или напитка. Он опьянел от боли, но заставил себя покинуть постель и принять участие в последней ночи Года Ежегодного Танца.

– Почему я не выпил его сам? – спросил Хакатри, продолжая смотреть на небо. – Если бы ты оказался на моем месте, ты бы захотел добавить себе годы страданий? Если мы отыщем лекарство от моей боли на неизведанном западе, у меня будут новые церемонии и я снова смогу выпить кей-т'сай. Но если, как я предполагаю, мы ничего там не найдем, кроме новых разочарований, зачем продлевать разрушенную жизнь? – Наконец он повернулся ко мне. – Но ты, Памон… я не готов смотреть, как ты стареешь рядом, принося свою жизнь мне в жертву. Если ты выпьешь кровь деревьев и станешь сильным, то однажды вернешься сюда после того, как меня не станет, и проживешь еще одну жизнь.

Меня одновременно тронули и невероятно напугали его слова. Я старался примириться с тем, что мне предстоит отплыть в неизведанный край и провести несколько десятков лет рядом с моим господином, оставив за спиной все свои надежды, и до конца жизни искать для него исцеление. Но увеличить этот срок в десять раз? В сто? Жить намного дольше, чем большинство моих соплеменников, как сам Навигатор? И всегда кому-то служить, пусть даже такому доброму и благородному господину, как Хакатри? Я знал, что им двигали самые лучшие побуждения, он хотел показать мне свою любовь и верность, но мне его дар казался больше похожим на проклятие.

Я не стал пить из чаши, хотя должен признаться, что испытал искушение. Кто останется равнодушным, когда ему предлагают такую же длинную жизнь, как у лордов зида'я? У меня промелькнули мысли о могуществе и чести; богатствах, которые я смогу собрать, и вещах, которые увижу и сделаю. Но в конце концов даже этого оказалось недостаточно.

– Ты не пьешь, Памон, – сказал мой господин.

– Я должен тщательно обдумать ваш дар, – ответил я, потому что мне не хотелось отказываться сразу.

Казалось, его возбуждение ушло.

– Ты что-то от меня скрываешь, Памон, – сказал он. – После того как мы столько времени провели бок о бок, это выглядит странно.

Мне мое поведение также показалось странным, но в те дни, что прошли после того, как его обожгло кровью дракона, у меня практически не было собственных мыслей, тревог и страхов, если не считать слабого воображения, пытавшегося представить собственную жизнь. Я не хотел тревожить Хакатри подобными вещами тогда, не появилось желания и теперь. Пока я колебался, до меня донеслись далекие голоса зида'я, прощавшихся со старым Великим Годом и приветствовавших новый.

– Это не важно, господин, – сказал я.

Лихорадочное возбуждение, которое привело Хакатри ко мне, уже отступило, и я увидел, что он поморщился от боли – обычно он старался ее не показывать.

– Расскажи мне, что тебя тревожит, верный слуга. Сегодня именно такая ночь, последняя в Асу'а, и ты не должен ничего от меня скрывать.

Конечно, я не мог ему рассказать. Он слишком много страдал. Я опустился до еще одной маленькой лжи – на этот раз не для собственного утешения, а ради спокойствия.

– Меня ничто не беспокоит, лорд Хакатри. Я всем доволен.

Некоторое время мы молчали.

– Тебе следует немного поспать, – наконец сказал он. – Завтра нас обоих ждет трудный день.

– С вами все будет в порядке, господин, если я уйду?

– Да, отправляйся в постель, оруженосец Памон. Ты всегда был для меня больше, чем просто слугой.

– Завтра уже совсем скоро, милорд. Когда мне следует к вам прийти?

– «Крыло Петрела» стоит на якоре рядом с Башней Зеленой стражи. Встретимся там в последний час темноты. – Он протянул руку и осторожно коснулся моего плеча. – Я никогда не забуду твою доброту в эти ужасные дни.

– А я не забуду вашу веру в меня, милорд. – Но у меня возникло ощущение, что почти невидимая трещина ослабила нашу связь, сильнейшую привязанность в моей жизни.

Что мне оставалось без нее? У меня закружилась голова. Если бы не служба моему господину, мог ли я сказать, что существую?

Так мы расстались. Мой господин отправился еще немного побродить по садам, прощаясь с домом, где провел так много лет и который, вполне возможно, больше никогда не увидит. Я не стал поступать так же. Усталость и смятение накрыли меня, точно тяжелый плащ, и я с трудом стоял на ногах. Когда я увидел, что Хакатри не смотрит в мою сторону, я поставил чашу с вином бессмертия на траву, так его и не попробовав, и отправился спать.

«В эту ночь моя жизнь изменится навсегда, – думал я. На меня сверху вниз смотрели звезды. Я понимал, что их совсем не волнует моя судьба. – Я должен покинуть уютный, знакомый дом и двигаться к будущему, которое не в силах представить. Пусть Сад меня подождет».

Я отправился за час до рассвета к тому месту в порту, где стоял на якоре «Крыло Петрела», – воды залива Лэндфол были на удивление спокойными для этого времени года. Поднявшись по трапу на борт, я вспомнил, что так и не нашел курьера, который доставил бы мое прощальное письмо леди Оне и Шоли – и оно все еще лежало в складках моей туники. Целиком поглощенный самыми разными чувствами, я про него совсем забыл. Более того, в голове у меня теснилось столько мыслей, что я едва отвечал на приветствия матросов, когда шагал к каюте моего господина, чтобы положить там свои вещи. К моему удивлению, Хакатри лежал на узкой койке, словно провел здесь всю ночь.

– Вам нехорошо, милорд? – спросил я.