Братья ветра. Легенды Светлого Арда Уильямс Тэд

После Кементари мы снова сели на корабль и направились на юг, и теплым утром Луны Черепахи вошли в крупный порт, называвшийся Наббан, сердце огромного королевства смертных.

Когда я наблюдал за кипевшей жизнью громадного порта – большие корабли стояли на якоре, точно спящие утки, сотни маленьких лодок носились взад и вперед, словно водомерки, – меня поразили размеры Наббана и почти невыполнимая задача, которую мы надеялись тут решить. Я никогда не видел смертных в таких количествах, более того, даже не мог представить, что их столько на свете, не говоря уже о том, чтобы поместиться за стенами города, выстроенного на нескольких холмах. Возможно, здесь имелись целители, способные нам помочь, но как их отыскать?

Лорд Хакатри был одним из самых известных зида'я, и высокопоставленные сановники Наббана уже нас ждали, чтобы приветствовать. Их одежда не слишком заметно отличалась от того, во что одевались эрны и другие смертные северяне, если не считать сшитых на заказ разноцветных плащей из более тонких и лучше выделанных тканей. Многие носили шляпы из крашеной шерсти, некоторые весьма необычной формы, они не защищали от солнца или дождя, и, казалось, их сделали с одной целью: позабавить всех.

Аристократы, которые встречали нас в доке, сказали моему господину, что его пригласили в Санцеллан для аудиенции с императором – странное слово, заменявшее короля, я полагаю. Хакатри весьма церемонно их поблагодарил и сказал, что слишком плохо себя чувствует и будет рад отложить эту честь до того момента, как поправится, и что он прибыл в Наббан для исцеления от ран.

Сановники, которые нас встречали, вероятно, распространили слух о плохом здоровье моего господина, потому что уже на следующий день после прибытия в наш дом рядом с портом стали приходить дюжины и дюжины жителей Наббана, предлагавших помощь лорду Хакатри. Практиковавших философов и целителей мой господин соглашался принять, но большинство тех, кто каждое утро появлялся у наших дверей, интересовала лишь возможность поговорить с настоящим лордом зида'я. Или заявлялись сомнительные лекари, которые пытались всучить нам мази и обычные настойки на растениях, кровь животных, землю с кладбища и даже менее аппетитные вещи, глупейшие средства, способные скорее убить пациента, чем помочь. Каждый день я тратил часы, чтобы в армии жуликов и простаков, желавших увидеть Хакатри, найти одного или двух целителей, достойных общения с ним. В конечном счете даже лучшие умы огромного города смертных не смогли предложить ничего нового.

Кроме хранителя врат Хакатри, у меня имелись и другие многочисленные обязанности. После того как Инелуки вернулся в Асу'а, с нами осталось всего несколько слуг, следивших за самыми необходимыми потребностями моего господина, я стал единственным, кто мог его успокоить, когда боль становилась особенно сильной, и мы провели вместе много ночей, когда раны не давали ему уснуть. Иногда мы беседовали, в другие моменты мой господин не мог говорить, и тогда я читал его любимые стихи, Тайя и Бенхайя-Шоно, или из «Хроник истории Новых земель» Дириту, а он лежал и дрожал в своей постели.

Утратив доверие к смертным целителям Наббана, я твердо решил отыскать для Хакатри целителей из моего народа, как советовала леди Она. И даже мой господин согласился, что связь тинукеда'я с Морем Снов и Садом может дать шанс отыскать средство против драконьей крови. Но впервые с того момента, как хозяйка Вороньего Гнезда в первую ночь, проведенную в их замке, пристыдила меня, я по-настоящему жалел, что не владею языком своих предков – ведь большая часть ниски говорила лишь на смеси вао и местного наречия смертных, что делало мои поиски раздражающе медленными и полными непонимания, но я не сдавался, каждый день оставляя лорда Хакатри на долгие часы – о чем постоянно переживал, поскольку не доверял слугам и считал, что они не способны правильно за ним ухаживать. В сопровождении одного из стражей моего господина я ходил на рынки, в таверны и гильдии Смотрящих-на-Море в поисках тех, кто мог бы нам помочь.

Я стер до крови ноги и задавал вопросы множеству людей на побережье Наббана, пока не охрип, но то, что я искал, пришло к нам само. Мы провели в Наббане уже довольно много времени – миновали Луны Черепахи и Петуха, когда на нашем постоялом дворе появился молодой мужчина ниски.

– Меня зовут Фен Хаша, – сказал он. – Я слышал, ваш господин ищет истинного целителя.

– И вы такой целитель? – спросил я.

Он с улыбкой покачал головой.

– Нет. Но моя тетя – величайшая целительница всего Юга.

Нас, тинукеда'я, иногда в насмешку или если хотят оскорбить, называют «подменышами», но в этом имени имеется известный смысл, ведь в нашей природе приспосабливаться к окружающему миру. Те из нас, что живут в далеких северных землях, становятся бледными и лучше переносят холод. А те, что поселились рядом с океаном, как народ ниски, часто похожи на морских существ. Звучит странно, но это правда. А те, кто, подобно мне, рождаются и живут среди зида'я, всегда больше похожи на бессмертных, чем остальные тинукеда'я. Но пришедший ко мне Фен Хаша родился в общине Смотрящих-на-Море Наббана, и у него имелись все характерные признаки: большие глаза с тяжелыми веками, длинные руки с огрубевшей кожей – я даже мог бы сказать с чешуей – и такая же шея.

Я не был готов сразу поверить незнакомцу, хотя Фен Хаша сказал, что его тетя, Фен Йона, являлась знаменитой целительницей, которая вылечила множество людей, как богатых, так и бедных, смертных и многих других.

Он не попросил предварительную плату, что избавило меня от части подозрений, а когда я захотел, чтобы он назвал тех, кто мог поручиться за мастерство его тети, он произнес сразу несколько имен, что также показалось мне хорошим знаком.

Большинство фальшивых целителей, которые появлялись у наших дверей, никогда не пытались объяснить, что именно они намерены делать с моим господином, утверждая, что это тайна, – обычное поведение всех мошенников.

Многие из названных Феном Хаша пациентов его тети являлись капитанами торговых кораблей и страдали от странных недугов, которые подхватили на южных островах – болезни не только тела, но и духа, сказал мне ниски, – однако в это время года все они находились в море, и я не мог с ними встретиться. Но богатая смертная женщина с восторгом говорила о мастерстве Фен Йоны и добавила, что мой господин не пожалеет, если к ней обратится.

Я думаю, что при любых других обстоятельствах мой господин и я захотели бы получить больше доказательств умений целительницы, но Хакатри страдал от жестоких приступов боли и был готов на все, чтобы хоть как-то ее облегчить, поэтому мы наняли лодку, чтобы она доставила нас в дом Фен Йоны. Суденышко находилось не в лучшем состоянии, но Фен Хаша заверил нас, что капитан – его родственник и готов взять с нас совсем немного, так что на следующее утро мы покинули Наббан и по заливу поплыли к Тапу, небольшому острову, где жила целительница.

Я не стану подробно описывать наше путешествие или то, как прошла встреча с тетей Фен Хаша в круглой хижине на берегу, по причинам, которые вы скоро поймете. Старая женщина тинукеда'я оказалась приятной в общении, но не стала говорить ничего конкретного, когда зашла речь о том, как она может помочь моему господину. Сначала она провела церемонию, насколько я понял, состоявшую главным образом в окуривании нас густым дымом, пока члены ее семьи играли немелодичную музыку на флейтах и барабанах. Затем заявила, что состояние моего господина очень необычно и ему может помочь лишь та, кого она назвала «Леди Звезда из Моря», для чего потребуется еще одно короткое путешествие на лодке. Мы уже зашли так далеко, что отказываться не имело смысла, и вскоре снова оказались на борту небольшого суденышка в волновавшемся море – на сей раз ночью.

Мы плыли два часа и оказались на значительном расстоянии от берега. Я тогда подумал, что это место ничем не отличается от любого другого в открытом море, но целительница Фен Йона попросила капитана бросить якорь, а затем приступила к песнопению, одновременно окуривая все вокруг дымом благовоний, но теперь к ним добавились громкие молитвы, адресованные Леди, которую она упоминала. Я уже начал сомневаться, что с нами что-то произойдет и мы не понапрасну потратили золото, но, пока она продолжала петь и размахивать руками, я наконец заметил, что вокруг начали происходить изменения.

Мой господин, который с трудом мог сидеть, скорее всего, ничего не видел, кроме странного танца, который исполняла Фен Йона, но я начал различать слабое сияние в воде возле лодки. Сначала я решил, что это лишь мерцавшее течение, какие иногда можно увидеть в ночном океане, но оно разгоралось, пока не стало вполне отчетливым. Это было не бесформенное пятно, а точка яркого зеленого света.

И самое удивительное: сияние исходило из океанских глубин.

Когда я об этом сказал, Фен Йона принялась отплясывать еще быстрее и закричала:

– Леди идет! Звезда Моря зажглась!

Мой господин не обращал на происходившее никакого внимания, лишь с плотно закрытыми глазами раскачивался вместе с маленькой лодкой – он сражался с болью, которую никто из нас не мог даже представить. Затем, когда песня или молитва целительницы достигла пика, она остановилась возле моего господина, поставила кадильницу на палубу, и в руке у нее что-то сверкнуло. Подумав, что это нож, я бросился между женщиной ниски и Хакатри. Она удивилась и тут же принялась сердито возмущаться моим вмешательством. Я потребовал, чтобы она показала, что зажато у нее между пальцами, все еще опасаясь нападения, хотя не понимал причины – наше золото осталось на берегу вместе со стражами зида'я.

Племянник целительницы Фен Хаша попытался оттащить меня в сторону. Разумеется, я не обладаю силой народа моего господина, но я проходил боевую подготовку с молодыми воинами Асу'а, а сейчас мне пришлось бороться со своим соплеменником, так что я сумел поставить Фен Хаша подножку и столкнуть за борт. Его тетя тут же принялась вопить, что его заберут килпы и я должен помочь ему забраться обратно. Тогда я подумал, что она преувеличивает, но позднее мне рассказали, что килпы действительно плавают вокруг лодок, которые осмеливаются выйти в океан ночью, иногда даже хватают зазевавшегося матроса с палубы и утаскивают в глубину.

Я отказался помогать ее племяннику, пока она не покажет, что у нее в руке. Тогда она позвала на помощь родственника тинукеда'я, которому принадлежала лодка, но он не мог бросить весла и старался поставить маленькое суденышко так, чтобы его не перевернули волны, пытаясь одновременно оставаться рядом с Фен Хаша, который отчаянно колотил руками по воде. Наконец женщина разжала пальцы, я увидел осколок зеркала и сразу все понял, мне стало очевидно, что я не должен оставлять Хакатри без присмотра, и остался рядом с ним, предоставив владельцу лодки вытаскивать Фен Хаша из воды.

После долгих споров и обмена угрозами между мной и ниски они отвезли нас обратно на Тапу, куда мы добрались с первыми лучами рассвета. Там мы нашли другую лодку, заплатили хозяину, и он доставил нас в Наббан, я больше не верил Фен Хашу и его многочисленным родственникам. Я испытывал стыд за то, что первый же опыт обращения к целителю тинукеда'я закончился столь печально, но мой господин погрузился в собственные страдания и ничего не заметил кроме того, что ему не стало лучше.

– Они оказались жуликами, милорд, – сказал я ему, когда мы благополучно сошли на берег. – Мошенниками, обманщиками, называйте как угодно. Зеленое сияние – «Звезда Моря», как ниски его назвала, – должно быть, отраженный свет знаменитой Зеленой колонны, Главного Свидетеля Джина Т'сеней, много лет назад ушедшего на дно океана вместе с островным городом. Вероятно, мы плавали над его руинами.

– Нет, – сказал Хакатри. – Город и остров затонули далеко от того места, где мы находились. Но кто знает? Возможно, течения Мезумииру растащили осколки Свидетеля на большое расстояние по дну. Однако ты сказал, что сияние появилось только после того, как мы там оказались, Памон, словно она его призвала. Если они всего лишь мошенники, тогда как ей это удалось?

– Она прятала в руке обломок Свидетеля, милорд. Вряд ли она знала, что с ним делать, кроме как на краткое время пробудить Свидетеля. Но это очень эффективный способ обманывать смертных, которые не знают истории, разве не так?

Некоторое время Хакатри молчал.

– Однако не все было враньем, Памон. Пока мы там находились, мне приснился новый сон – очень сильный, каких не бывало прежде. Хотели они нас ограбить или нет, но там происходило нечто истинное. Похожие ощущения я испытал рядом с Бассейном Трех глубин в Асу'а и другим Главным Свидетелем.

– В таком случае после того, что произошло в Долине Змея, вам лучше держаться подальше от таких людей и их глупого использования чужого могущества. Кто знает, к чему могло привести ее неумелое обращение к столь могучим силам, если бы мы ее не остановили?

– Я не уверен, что мы ее остановили, – заметил Хакатри. – Сон, который мне приснился в той лодке, был таким сильным, что я до сих пор его чувствую. Передо мной стояла фигура – стройная, бледная и далекая. Она говорила со мной женским голосом: «Иди ко мне, у меня для тебя послание». Это было так странно! Ничего похожего не возникало в других снах, которые приходили ко мне после ожогов драконьей кровью. – Он поднес руки к лицу, словно хотел проверить, остается ли самим собой. – Я не знаю, что делать дальше, Памон, чему верить.

Если честно, я подумал, что бледная женская фигура из его сна похожа на королеву хикеда'я, Утук'ку, о которой было известно, что она ходит по Дороге Снов так же легко, как другие по Серебряному пути или Дороге Снежных Полей. Я слышал, что она посылает свой призрак в такие места, где не осмеливаются появляться даже самые мудрые зида'я. И сейчас, видя, какое сильное впечатление произвел этот сон на Хакатри, я испугался, что нам придется снова отправиться в темную Наккигу, но в конце концов наши приключения привели к совершенно другим результатам.

Мы вернулись с оставшимися стражами и слугами моего господина на постоялый двор на побережье Наббана, чтобы Хакатри принял решение, что мы будем делать дальше. Я обнаружил, что в наше отсутствие из Асу'а переслали письмо от леди Оны, а также письмо моему господину от жены. Я отложил чтение послания леди Оны, чтобы отнести весточку от леди Брисейю в покои моего господина.

– У меня болят глаза, и я не могу их ни на чем сфокусировать. – Хакатри практически не вставал с постели после нашего возвращения. – Прочитай мне письмо Брисейю.

Я развернул изящный шелковистый листок, чувствуя себя так, будто вторгаюсь в покои леди и перебираю ее вещи.

«Муж мой, —

– начал я, —

вчера я увидела тебя в твоем любимом кресле, ты пил из чаши черное вино, как часто бывало вечерами. Но оказалось, что это не ты, а лишь твой халат, накинутый на подушку.

Еще раз я видела тебя сегодня в Зале Тысячи Листьев и даже позвала, но то была лишь тень, которая на миг приняла твои очертания. Когда я произнесла твое имя, многие вокруг посмотрели на меня с жалостью.

Я часто ищу тебя по ночам на Дороге Снов, но, если нахожу, ты никогда не поворачиваешь ко мне лицо. Когда я говорю с тобой, складывается впечатление, будто ты стоишь где-то очень высоко, ветер шумит у тебя в ушах и ты меня не слышишь.

Ты призрак, Хакатри, а я вдова, наш ребенок сирота. Я чувствую себя как заблудившийся в чужих землях пилигрим, который стоит на коленях перед древними руинами храма и молится ушедшему призраку, но тот его не слышит…»

– Достаточно, – печально сказал мой господин. – Сейчас я не в силах это слушать. Оставь письмо до того дня, когда я смогу сам его прочитать. – И он отвернулся лицом к стене.

Я положил письмо на скамью и взял послание из Вороньего Гнезда, но мое сердце сжималось от жалости к моему господину и его семье.

«Дорогой Кес, —

начиналось мое письмо, —

я надеюсь, что ты здоров и твой господин Хакатри нашел средство, облегчающее его страдания.

У нас наступили трудные времена. Во время последней Луны моя дорогая Шоли слегла с жестокой лихорадкой».

Как только я прочитал эти слова, у меня так заболело сердце, что несколько мгновений я даже не мог дышать. Мне стало страшно узнать, что написано дальше, но я набрался мужества и продолжал.

«Я очень боялась, что потеряю Шоли. Но теперь с радостью сообщаю тебе, что худший период ее болезни миновал и она начала выздоравливать, хотя все еще слаба и остается в постели. Но Шоли снова начала есть, и теперь я уверена, что она поправится. Она просила передать тебе привет, что я и делаю. Я испытала ужас не только из-за Шоли, ведь она так молода и в ней столько жизни, но и за себя. Как ты знаешь, иногда я по несколько дней не вижу своего мужа, и – как я говорила прежде – Воронье Гнездо бывает невероятно одиноким местом. Конечно, это ужасно эгоистично, но я не знаю, что бы я делала, лишившись общества моей милой Шоли.

Я надеюсь, что, после того как вы с твоим господином вернетесь, мы сможем рассчитывать снова увидеть тебя. Ты стал дуновением свежего ветерка в нашем доме, который часто кажется слишком душным».

Я не знал, когда у меня в следующий раз появится возможность, поэтому написал ответ леди Оне в тот же вечер, надеясь, что найду способ его отправить. Я знал, что она будет расстроена, когда узнает о нашей встрече с Фен, воровским кланом тинукеда'я, которые попытались обмануть моего господина, и очень кратко рассказал про этот неудачный эпизод нашего путешествия. Я также передал привет и пожелания скорейшего выздоровления леди Шоли и попросил, чтобы следующие письма они отправляли в Асу'а, поскольку не сомневался, что мы вернемся домой, как только мой господин снова сможет путешествовать.

Глупый Кес! Или не столь глупый, сколь невезучий. Как я мог знать, что пройдет четыре сезона, прежде чем мы увидим блистающие башни Асу'а и я вновь побываю на Лестнице Тан'джа? Как такое мог предугадать хоть кто-то?

По мере того как луна неспешно скользила по небу, а Сезон Сбора перешел в Сезон Увядания, мы продолжали поиски в южных землях целителей, которые могли бы помочь лорду Хакатри. Это показывало, насколько сильно страдал мой господин, согласившись провести столько времени в землях смертных. Я сомневаюсь, что кто-то из его клана столько путешествовал среди них или так хорошо узнал эти мало живущие народы. Мы обращались к смертным ученым, и некоторые старались нам помочь, но еще больше их интересовала возможность общения с аристократом зида'я из главенствующего клана. В конце концов нам удалось кое-что узнать в самых разных местах, но не стану утверждать, что поиски стоили затраченных усилий, во всяком случае среди смертных философов Наббана.

Зида'я спят мало, но тинукеда'я не могут обходиться без сна, и я очень уставал к концу долгого дня, когда наступала ночь, и мне приходилось спать урывками под стоны и тяжелое дыхание моего господина. Быть может, это странные для меня слова – и они приводят меня в замешательство, – но я начал уставать от жизни с моим господином и его почти непрерывными страданиями.

В результате я чувствовал себя предателем. Хакатри выбрал меня еще ребенком и дал место в своей жизни, которое следовало занять юноше из его народа. Он сделал меня своим оруженосцем – честь, которой не удостаивался прежде ни один тинукеда'я.

И всегда был добр ко мне, что далеко превосходило обычную снисходительность. Однажды, еще до смерти моего отца, лорд Хакатри даже отобедал в нашем доме, похвалил скромное угощение и сделал комплименты моему отцу за то, что он вырастил такого доброго и любезного сына. Я уверен, что отца переполняла гордость, хотя он редко показывал свои чувства, в особенности в присутствии наших повелителей зида'я.

Мой отец Памон Сюр отличался старомодными взглядами, был немногословен и всю жизнь отдавал тяжелой работе, мать Энла очень сильно от него отличалась. Я плохо ее помню – она умерла от лихорадки, когда я был совсем маленьким, но любила жизнь во всех ее проявлениях. Она приходила в конюшни выхаживать больных жеребят даже в тех случаях, когда отец говорил, что они обречены и она напрасно тратит свое время. Иногда он оказывался прав, но в других случаях мать вырывала лошадок из рук смерти благодаря своей любви и заботе.

В те долгие одинокие вечера, когда я ухаживал за своим хозяином, или бессонными ночами я думал о своем детстве и матери, которую потерял. Однажды, когда мой господин сражался с отвратительными снами, ко мне вернулись воспоминания, словно отворилась дверь в прошлое, и я внезапно вспомнил, что моя мать говорила о Море Снов.

В тот день я попытался присоединиться к игре детей зида'я, они принялись меня обзывать, и я страшно обиделся. Мать посадила меня на колени и сказала: «Не нужно стыдиться, Кес, что ты не такой, как другие. Однажды, когда это потребуется тебе более всего, ты почувствуешь у себя внутри Сад – и биение сердца Моря Снов». Тогда, вспомнил я, мое детское воображение сделало ее слова вполне реальными, и я представил огромную волну, которая вырывается из меня, пульсируя живой сутью великого океана (хотя я, конечно, никогда не видел Моря Снов или открытых пространств воды, не считая залива Лэндфол). Ее слова показались мне предупреждением в большей степени, чем заверением и обещанием, быть может, именно по этой причине я так легко согласился с отцом, который приказал мне никогда не спрашивать и не говорить о Море Снов.

Вскоре лихорадка добралась до нас обоих. Я поправился, но моя мать Энла умерла. В последние дни, когда болезнь стала побеждать, ей приходилось все время лежать, но она позволяла мне каждый день на короткое время к ней приходить. Она просила, чтобы я рассказывал обо всем, что со мной происходило, а потом мы вместе молились Саду. Когда она умерла, я не знал, что делать и чувствовать. Часть моего детского разума спрашивала, нет ли в ее смерти моей вины, ведь сначала лихорадкой заболел я, но своими опасениями я ни с кем не делился, как и словами мамы о таинственном море, что каким-то образом жило во мне.

Мой отец Памон Сюр почти так же горевал из-за потери жены, как я от того, что лишился матери, но у него была работа в конюшне, занимавшая теперь все его мысли. У меня же осталась лишь молчаливая соседка тинукеда'я, которая жила рядом и приглядывала за мной, когда мама куда-то уходила. У нее не было своих детей, она понятия не имела, как за ними ухаживать, да и учиться не хотела. Каждый день отец приходил домой поздно, уставший и молчаливый. Теперь я понимаю, что он по-своему скорбел, но мне казалось, будто все меня бросили и я остался один. Именно тогда, в те несколько сезонов, что последовали за смертью матери, я начал каждый день ходить с отцом в конюшню, вероятно, именно там мой господин Хакатри и обратил на меня внимание.

Стоит признать, что в доброте лорда зида'я я находил то, чего мне так отчаянно не хватало, хотя тогда я этого не понимал. Меня спас не только его интерес, но и то, кем он был. Незначительного маленького Памона Кеса заметил один из самых важных людей в мире. Именно это чувство, подобно открывшейся двери, в которую заглянуло солнце и озарило темную, затянутую дымом комнату, дало мне надежду, что моя жизнь может иметь какое-то значение.

После того как мой господин опросил всех самых известных смертных целителей и священников, какие только жили в Наббане, он начал искать другие источники мудрости – секреты исцеления, которые утратили жители города или никогда ими не владели.

Хакатри не выказывал презрения к знаниям смертных, и по мере того как сменялись луны и времена года, мы начали исследовать отдаленные поселения смертных в южных землях, места, где построили свои дома первые поселенцы, далеко от широких дорог и каменных стен, которые смертные возвели позднее.

Наконец мы начали трудное и мучительное путешествие в болотные земли к востоку от Наббана в поисках одной мудрой женщины, историю которой мой господин слышал от смертных священников, якобы исцелявшей даже самые тяжелые болезни с помощью тайных ритуалов. Легенды гласили, что она практикует свое искусство в глубинах болот более двух Великих лет – больше столетия по счету смертных, – и это давало моему господину надежду.

– Должно быть, она отличается от обычных смертных, Памон, если истории о ней правдивы, – сказал Хакатри однажды ночью, когда его мучила такая сильная боль, что он разбудил меня, чтобы я составил ему компанию. Каждое слово он произносил с трудом, ему приходилось дышать медленно и поверхностно – в противном случае он просто не мог говорить. – Наверное, она из твоего народа, Памон, возможно, даже зида'я или хикеда'я, сбежавшая сюда по какой-то причине.

После того как решение посетить эту женщину было принято, Хакатри отослал оставшихся стражей и лошадей в Асу'а, ведь лошади не могли передвигаться по болотам. Стража получила письма к его родным, а у меня появилась возможность написать леди Оне в Воронье Гнездо.

И вот мы остались вдвоем и направились на восток к огромным болотам, носившим имя Вранн, но народ моего господина много раньше назвал их Вастмайр. Когда мы наконец добрались до места, называвшегося Кван-То-По, большого поселения из ветхих хижин, выросшего в устье реки у начала топей, мы наняли местного проводника, чтобы он отвез нас на лодке в глубину болот.

После нескольких дней, проведенных в плоскодонной лодке, мы пересекли влажные участки болот, сражаясь с тучами насекомых, и наконец приплыли к деревне, в которой жила та мудрая женщина. Ее звали Харма, и, несмотря на надежды моего господина, она оказалась смертной.

Маленькая, беззубая и невероятно добрая. Она жила в доме из дерева и тростника на берегу широкой медленной реки. В своем невежестве мы прибыли на болота во время Луны Волка, в самом начале сезона дождей. Харма приютила нас в своей хижине, и мы вместе с ее большой семьей провели там весь долгий сезон не прекращавшихся бурь – в ужасной тесноте и жутких условиях.

Поначалу мне показалось, что страна болот очень похожа на Долину Змея, что не позволяло мне чувствовать себя спокойно, однако это место было столь огромным, что уже само по себе могло считаться отдельным миром. И чем больше времени мы проводили среди влажных, отвратительных болот, когда дождь барабанил по соломенной крыше – или моей голове, если я покидал хижину целительницы, – тем чаще я думал, что вот-вот сойду с ума. Но как только начался сезон дождей, реки разлились, и мы не могли уплыть обратно. Если бы Харма и ее семья нас не приютили, мы бы не выжили.

Так уж получилось, что мы провели три полных луны среди этих добрых людей, под спутанными кронами деревьев. Лианы, похожие на змей, свисали почти с каждой ветки, бок о бок со смертельно опасными рептилиями, которые выглядели как лианы.

Большая часть ночей сопровождалась криками обезьян и нескончаемым щебетом птиц, но в этой жуткой стране смертельно опасными были не только змеи. На самом деле некоторые болотные существа оказались лишь немногим менее страшными, чем Червь, чья кровь обожгла моего господина. Кокиндриллы, защищенные броней, длинные, как карета, запряженная парой лошадей, плавали в мутной воде всего в броске камня от дома Хармы. Однажды я увидел пятнистую кошку размером с пони, острозубого охотника, который, как предупредила нас целительница, способен лазать по деревьям и спрыгивать на своих жертв сверху.

К счастью, большую часть времени я проводил в хижине Хармы, ухаживая за Хакатри, ведь в болоте смерть подстерегала со всех сторон. Во время сезона дождей один из сыновей целительницы едва не попался какому-то хищнику – он спасся, но мы так и не узнали, кто его едва не схватил, а одного из многочисленных внуков утащили ганты, больше его никто не видел. Многие говорят, что земляные гоблины северных равнин – самые ужасные существа, но они бледнеют перед гантами, которые выглядят как огромные, размером с человека, крабы, но могут стоять на задних ногах, точно обезьяны, и живут в жутких гнездах, слепленных из глины и слизи.

Но гораздо больше меня беспокоили перемены, которые произошли с моим господином в течение длинного сезона дождей.

– Мои сны, Памон, – сказал он однажды. В то утро он не смог подняться с постели. – Что-то произошло со мной в ту ночь, в океане, когда мы дрейфовали над Зеленой колонной, и с каждым днем сны становятся все сильнее.

– Неужели, милорд? – Я не мог в это поверить. Хакатри рассказал мне так много странных историй из своих видений, вызванных кровью дракона, что я уже представить не мог ничего более необъяснимого.

– Теперь кто-то или что-то меня зовет, – ответил Хакатри, когда я у него спросил. – И в этом состоит отличие от других снов, пусть они и безумны, – тут что-то более реальное и могущественное. Я часто вижу высокую бледную фигуру, похожую на женщину в белых одеяниях, которая меня ждет.

У меня по спине пробежал холодок.

– С тех самых пор, как вы впервые мне о ней рассказали, я думал, что она похожа на королеву хикеда'я.

Хакатри покачал головой.

– Я не думаю, что это Утук'ку. Я не вижу серебряной маски в моих снах, а иногда фигура превращается в нечто другое, словно кто-то поднял вверх палец, чтобы меня предупредить.

– Но вы сказали, что сон зовет вас. Как он может еще и предупреждать? – спросил я.

Измученный Хакатри опустился на постель, хотя день только начался.

– Я не знаю, Памон. Я даже не понимаю, настоящий он или ко мне подступает безумие. Иногда кажется, будто отвратительная кровь дракона прожгла меня насквозь и проникает в мои мысли, даже когда я бодрствую, – как если бы она уничтожила все, что было во мне до посещения Долины Змея.

– Не говорите такие вещи, господин! – в ужасе ответил я. – Вас наполняет отчаяние. Вы остались самим собой. И я один из тех, кто знает это совершенно точно. Вы та же личность, хотя вам приходится переносить страдания, какие не должны выпадать никому.

Его голова каталась по циновке из тростника.

– Если честно, я больше не уверен, что способен отличить настоящее от воображаемого. Говорю я с тобой или с каким-то Памоном из сна, воспоминанием из прошлой жизни?

– Милорд, никогда не произносите подобных вещей! – И хотя я понимал, что поступаю жестоко, я взял его руку. Он поморщился от моего прикосновения. – Боль реальна – как и я. – От его страданий на глазах у меня выступили слезы, но я сжимал пальцы Хакатри, пока он не отобрал руку. – Я настоящий, милорд. Никогда не сомневайтесь в этом.

– Я должен отыскать то существо, что меня зовет, – сказал он. – Из всех видений, которые преследуют меня после смерти дракона, только новые сны имеют какой-то смысл. Я хочу найти то высокое белое существо. Я чувствую, что она нечто большее, чем моя жизнь. Когда я ее вижу, то ощущаю великую холодную пустоту – словно подо мной появляется глубокая дыра уже после того, как я сделал шаг и не могу остановиться. – Он задрожал и сел. – Я прошу тебя, добрый и надежный слуга, помоги мне узнать, что означает мой сон. Я больше ни о чем тебя не прошу…

– Больше ни о чем? – Я с огромным трудом удержался от того, чтобы снова не схватить его за руку. – Господин, вы можете просить о чем угодно – о верности и дружбе. Я клянусь, что никогда вас не покину – никогда.

Как это ни печально, я до сих пор не понял урока, который преподнесла нам гордость Инелуки.

Лорд Хакатри сделал долгий судорожный вдох.

– Север, – сказал он. – Она зовет меня на север, Памон. И я должен подчиниться. – И он погрузился в тревожный сон, оставив меня размышлять, что означали его слова.

Старая целительница Харма не нашла способа исцелить моего господина, но пробовала самые разные вещи и в конце концов сумела сделать мазь из болотных растений, которая облегчала боль. Я был ей благодарен, потому что мы израсходовали все наши запасы кей-вишаа.

Когда сезон дождей подошел к концу и мы смогли покинуть болота, я собрал наши немногочисленные вещи, среди которых теперь был мешок, полный корней, собранных Хармой. Мы оставили целительнице немалую часть нашего золота за потраченное время и гостеприимство и медленно двинулись обратно через джунгли, чередовавшиеся с солеными болотами.

Наше путешествие на север началось совсем неплохо. Мы вернулись к Кван-То-По, где потратили последнее золото на покупку новых лошадей. Торговец, увидев тяжелое состояние моего господина, попытался продать нам плохих животных, но я провел большую часть жизни в конюшнях Асу'а, ухаживая за лучшими скакунами в мире, и мне не составило труда выбрать достойных лошадей, способных преодолеть бескрайние луга, лежавшие между нами и домом. Тем не менее я видел, что мы сильно переплачиваем, поэтому воспользовался суеверным страхом торговца перед зида'я и заставил его добавить хорошие седла и другую упряжь. Мне совсем не хотелось произносить проклятия, которые так любили смертные, но животные не знали других слов, а у меня не было ни времени, ни желания их переучивать.

Мой господин выбрал скакуна с незатейливым именем Серый, мне досталась Туфелька – гнедая лошадь с белыми ногами и белым пятном на носу. Они не займут много места в моем рассказе, но я пишу о них, потому что лошадки сослужили нам на удивление хорошую службу, несмотря на сомнительные качества их прежнего владельца. Как мне показалось, они с радостью покинули его конюшню и им понравился уход, который они от меня получали.

Мы с Хакатри направились под серыми небесами на север, через казавшиеся бесконечными равнины, которые зида'я называют Шепотом пустошей. Я надеялся, что мы возвращаемся домой, но меня ждало разочарование.

Самые сильные бури уже прошли, но в это время года туманы продолжали нависать над лугами почти до полудня, и только поднявшись высоко в небо, солнце их сжигало. Однако оно редко меняло свой серый цвет, его постоянно закрывали тучи, и у нас возникало ощущение, будто мы движемся по миру, лишенному цвета. Редкие дожди обрушивались на плоские луга, превращая их в топкую грязь, что существенно замедляло наше продвижение. Но ничто не могло остановить сны моего господина.

– Мне почти не удается отдохнуть, – однажды вечером, когда мы сидели у костра, который я развел, сказал Хакатри. Мы редко продолжали путь после наступления сумерек, ведь наши скакуны не ориентировались в темноте, как лошади зида'я, и мы опасались, что они могут сломать ногу. – Только в тех случаях, когда мы движемся на север, неприятное чувство немного слабеет.

– Но мы действительно движемся на север, милорд.

– То, что призывает меня, не смолкает, когда мы останавливаемся на ночлег, Памон. Оно тащит меня к себе беспрерывно.

Я лишь пожал плечами. Теперь, когда я остался последним и единственным слугой Хакатри, я стал сильно уставать. Я ухаживал за лошадьми, разводил костер каждый раз, когда мы останавливались на ночлег, добывал продовольствие и готовил еду для нас обоих, затем доставал корни, которые дала нам Харма, давил их и осторожно натирал раны моего господина, пока он отдыхал после тягот дневного путешествия. А потом погружался в неглубокий сон, который не приносил столь необходимого отдыха. Тусклый утренний рассвет возвращал меня к многочисленным обязанностям.

Тогда я еще не знал, что то были самые легкие дни нашего путешествия.

Впрочем, в самом начале нашего путешествия по Пустошам ничто не предвещало неприятностей. Приближавшийся Сезон Обновления возвращал лугам яркую зелень. Мой господин получал облегчение от мази Хармы и мог сидеть в седле и ехать верхом, а по ночам даже спать без ужасающих снов, что преследовали его с того момента, как он убил Черного Червя. Несомненно, сыграло свою роль Слово Сохранения его матери, и в иные дни мне казалось, что вернулся прежний Хакатри. Я пел древние песни для моего господина, которые, как я знал, ему нравились, хотя он смеялся и говорил, что я постоянно путаю слова. Я почти сумел убедить себя, что все медленно, но верно возвращается к прежним временам и мы с Хакатри сумеем проделать путь через равнины на север и вернуться в Асу'а до того, как Обновление сменится Сезоном Роста.

А затем, когда мы сильно углубились в Пустоши, мазь Хармы перестала действовать, не сразу, конечно, но очень скоро мы уже не могли оставить это без внимания. Ужасная боль теперь отступала совсем ненадолго, не так, как прежде, да и мазь уже не слишком помогала. Шли дни, такие же пустые, как плоские, заросшие травой равнины вокруг, нам приходилось тратить все больше мази, и каждый вечер у меня уходило не менее часа на приготовление новой порции на следующий день. Запасы корней стали быстро убывать, но даже если бы мы повернули в Асу'а, их нам все равно не хватило бы.

Мой господин даже задумался, не вернуться ли нам в болота, чтобы пополнить запас трав для приготовления мази, притуплявшей боль, но я указал на то, что нас только двое и нет запасных лошадей, поэтому мы не сможем увезти столько, сколько потребуется, чтобы пересечь Шепот пустошей до того, как они снова закончатся.

– И что же ты предлагаешь, оруженосец Памон? – сердито потребовал ответа Хакатри. – Я должен просто лечь и умереть? – Гнев в его голосе и блеск глаз меня напугали, за все время, что мы провели вместе, мой господин никогда не говорил со мной так, и мне вдруг показалось, что рядом со мной незнакомец. – Ты же у нас полон мудрости, когда я не нуждаюсь в твоих советах, – продолжал он. – И где твоя мудрость теперь?

Хакатри поднял руку, чтобы меня ударить. Когда я с удивленным криком на него посмотрел, он понял, что собирался сделать, и его лицо исказилось от ужаса.

– Прости меня, добрый Памон! – воскликнул он. – Иногда я не отдаю отчета в своих действиях и словах. Боль вернулась – я весь горю! Она не прекращается даже во время сна, которым управляет бледная фигура, требующая, чтобы я шел вперед. И у меня нет выбора, кроме как следовать ее приказам и молиться о том, что она даст мне надежду на спасение.

По правде говоря, по мере того как мы продвигались дальше по равнине, Хакатри становился все более странным, и это началось до того, как мазь Хармы перестала приносить ему облегчение. Шрамы на груди и животе моего господина потеряли яростную красноту, и если боль слегка и ослабела, в остальном его состояние ухудшалось.

Несколько раз во время нашего путешествия я просыпался и видел, что Хакатри мечется по нашему маленькому лагерю с острым мечом из ведьминого дерева в руках, стонет и что-то бормочет. В первый раз я подумал, что он просто тренируется, используя ночные часы, чтобы вернуть боевую форму, отошел немного в сторону и снова улегся спать. Но, когда такое произошло во второй раз и я вслушался в его слова, мне стало очевидно, что он ходит во сне – точнее, сражается во сне. Конечно, это меня напугало, ведь даже хромавший и спотыкавшийся Хакатри по-прежнему превосходно владел клинком, и я подумал, что, если он во сне примет меня за врага, мне вряд ли удастся уцелеть. Когда он наконец проснулся и пришел в себя, я спросил у него про сон, и Хакатри ответил, что сражался с Хидохеби.

– Я наносил ему удар за ударом, – сказал он, – как в Долине Змея, но чудовище не умирало.

Я не стал ему напоминать, что он убил дракона копьем из ведьминого дерева.

В другую ночь я проснулся от того, что Хакатри резко поднял меня с земли. В первый момент в смятении и страхе я подумал, что мой господин сломает мне спину, но очень скоро понял, что он принял меня за брата Инелуки и ему кажется, будто его убил Червь из Долины Змея. Хакатри плакал так громко и горько, что я опасался волков или разбойников, которые могли заявиться, услышав крики посреди Пустоши.

Все долгие дни и ночи нашего путешествия по луговым равнинам высокая бледная фигура снова и снова приходила к нему, обычно во время прерывистого сна, а иногда и в моменты, когда Хакатри бодрствовал.

Шепот пустошей – странное место, как и время, в которое мы их пересекали. Иногда возникало впечатление, что моим господином овладевало какое-то желание, в другие моменты он спрашивал, куда мы направляемся и зачем, и испытывал глубокое разочарование, когда я отвечал, что он нас ведет, а не я.

Во время нашего путешествия мы встретили нескольких смертных, которые жили на чудовищно пустой равнине, в основном это были пастухи, которые семьями перебирались с места на место. Мужчины отращивали длинные бороды, ездили на маленьких, но сильных пони и умели лучше стрелять из лука, сидя в седле, чем большинство других смертных, стоявших на земле. Они перемещались от одного края луговых равнин к другому вместе с домашними животными и стадами овец, и хотя мы видели немногих, они относились к нам с сомнением, а иногда откровенно боялись, но не пытались причинить вред. Некоторые смертные даже предупреждали нас, чтобы мы опасались отрядов, состоявших только из всадников-мужчин, ведь на равнинах скиталось много беглецов, воров и убийц.

Однажды, в начале Сезона Обновления, на нас напали настоящие разбойники, и пришли они не из бесконечных кошмаров моего господина. Почти дюжина всадников, они заметили нас издалека во второй половине дня – конечно, мой господин увидел их раньше; они постепенно сокращали расстояние между нами по мере того, как солнце скользило по небу. Их первая ошибка состояла в том, что они атаковали, как только оказались достаточно близко, в тот момент, когда солнце село и наступили сумерки. Я сомневаюсь, что они уже встречали зида'я и едва ли понимали, насколько лучше, чем они, мой господин ориентировался в темноте.

Вторая ошибка состояла в том, что они приняли моего господина за легкую добычу из-за его согбенных плеч. Более того, когда разбойники приблизились к нам в сгущавшихся сумерках, они не стали атаковать меня, что показалось бы мне забавным, не будь я охвачен ужасом.

Уже этих двух ошибок хватило бы, чтобы у них не осталось шансов на спасение, но они все равно могли победить, если бы взялись за луки, когда мы находились далеко. У моего господина был лук, но они могли с ним справиться, если бы сделали одновременный залп. Однако выстрелили только один или два разбойника, да и то лишь затем, чтобы не дать нам уйти, когда они, подняв над головами кривые мечи, мчались в нашу сторону.

Всего за несколько мгновений мой господин убил стрелами троих, затем обнажил меч и поскакал навстречу остальным. Я развернул свою лошадь и последовал за ним, чтобы сражаться с Хакатри бок о бок. Я отрубил руку одному из разбойников – и на лице у него застыло выражение негодования и удивления, словно я неправильно понял его наилучшие намерения, – и он рухнул на землю, но прежде чем я успел добраться до следующего, мой господин убил одного и ранил другого, размахивая Громобоем с такой быстротой и эффективностью, что оставшиеся разбойники развернули лошадей и обратились в бегство. Однако они поворачивались в седлах и стреляли в нас из луков, но либо нам повезло, либо они оказались плохими стрелками – ни одна из стрел не достигла цели.

Я поспешил к моему господину, чтобы поблагодарить – я ни секунды не сомневался, что, если бы со мной находился не такой великолепный воин, разбойники меня бы прикончили, – но, когда я с ним поравнялся, мне на миг стало страшно. Хакатри скакал, низко наклонившись к шее Серого, и я заметил, как тяжело он дышал. Только оказавшись рядом, он резко выпрямился, и я понял, что Хакатри не пострадал, но потратил почти все силы на схватку. Прошло много времени с тех пор, как я видел его таким беспомощным – мой господин с трудом остановил лошадь и соскользнул на землю.

Я соскочил с лошади и достал из седельной сумки остатки мази.

Мне удалось быстро развести костер и нагреть чистый камень. Когда он начал потрескивать от жара, я двумя палками вытащил его из огня и бросил в котелок, чтобы закипела вода, а потом размягчил мазь. Как только она остыла, я подошел к лорду Хакатри, и, после того как мой господин меня узнал, он позволил мне втереть мазь в свои раны.

Ночь становилась все темнее, пока я ждал, но мой господин по-прежнему лежал на земле. Наконец, когда взошла луна, он пошевелился и сел. Даже в слабом лунном свете я видел страх в его глазах.

– Я думал, что на этот раз сон, вызванный кровью дракона, никогда не закончится, – сказал он мне. – Верный Памон, я благодарю тебя. Я не знаю, что бы я делал без твоей преданности и помощи. Я всегда буду перед тобой в долгу.

Я вздрогнул, услышав его слова. Они переворачивали все с ног на голову. Я не хотел жить в мире, где мой господин был таким слабым и жалким. Это противоречило миропорядку, к которому я привык с самого детства.

– Я ваш слуга, – только и ответил я, хотя уже не до конца понимал, что означает мое служение лорду Хакатри.

Однажды ночью, когда мы все еще находились в неизведанных местах Пустошей, мне приснилось, что я горю. Только это совсем не походило на сон.

Я проснулся с криком, пытаясь ладонями сбить с себя огонь, который поднимался вверх по моим ногам, – и тут только понял, что пламя ненастоящее. Но оно было настоящим, во всяком случае, я так чувствовал. Когда я сидел под бесконечными звездами и раскинувшимся над головой ночным небом, боль не ушла, как будто с меня содрали кожу, атака на мой разум оказалась сильной и ужасной, точно бесконечный крик. И только после дюжины ударов сердца стала ослабевать, и я увидел, что мой господин сидит и смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

– Что это было, Памон? – спросил он.

– Я не знаю, милорд, – задыхаясь, ответил я. – У меня возникло ощущение, будто кто-то облил меня кипящим маслом. Это был лишь сон, я полагаю, но мне показалось, что он не отступил даже после того, как я проснулся.

– Мне очень жаль. – Лицо Хакатри стало мрачным, но в тот момент я не понял причины.

Мое сердце билось так быстро, что заболела грудь, а легким не хватало воздуха. Прошло много времени, прежде чем я позволил себе снова заснуть.

Я не только в тот раз стал участником снов моего господина. В следующие дни я часто просыпался от ужасных видений, всякий раз замечая, что лорд Хакатри мечется во сне от собственных кошмаров, и все сильнее убеждался, что разделяю с ним некоторые из них, хотя не мог понять, как такое могло быть. Меня преследовали не только жуткие сны о том, что я горю. Иногда, в особенности на грани сна и бодрствования, казалось, будто я совсем не сплю, а куда-то соскальзываю сквозь вуаль, окружавшую наши жизни, в нечто иное – вечное и непостижимое. Это пугало по-настоящему – какая тонкая черта отделяла состояние бодрствования от неизведанных заливов безумия.

Однажды рано утром я проснулся и обнаружил, что Хакатри встал и ходит по лагерю. Он лихорадочно складывал наши вещи, словно собирался бежать от какой-то опасности, но выглядел скорее взволнованным, чем встревоженным.

– Вставай, Памон, вставай! – сказал он, когда я сел и принялся тереть глаза. – Я знаю нужное нам направление! И где находится Белый Призрак!

– И вы мне расскажете, милорд? – спросил я.

– Даже лучше – я покажу! К лошадям! Она меня ждет!

Я покорно собрал кухонные принадлежности и остальные вещи, которые вечером достал из седельных сумок, и приготовился ехать дальше. Не успел я взобраться в седло, как Хакатри прижал каблуки к бокам своей лошади и поскакал вперед, и мне пришлось сильно постараться, чтобы от него не отстать. Вокруг нас клубился утренний туман, и временами казалось, будто я скачу в полном одиночестве, преследуя нечто менее определенное, чем лорд Асу'а.

Уже почти наступил полдень, когда туман исчез, а Хакатри добрался до вершины невысокого холма, остановил лошадь и позвал меня.

– Вот, Памон! Разве я не говорил тебе? – Его голос наполняла такая радость, что я встревожился.

Что бы он ни нашел, оно вело нас много дней, я испытывал мрачные опасения, когда следовал за Хакатри, и они лишь усилились, когда мне удалось его догнать.

Перед нами, точно огромное блюдо, расстилалась равнина, и впервые я сумел различить смутную тень великого леса Альдхорт, который опоясывал северную сторону лугов, и удивился, что нам удалось преодолеть такое огромное расстояние за последние несколько дней. Но еще сильнее меня поразили очертания узкой скалы из камней и земли, возвышавшейся над травой, подобно фигуре в светлых одеждах.

Но никакое живое существо, гигант или даже дракон не могло быть таким высоким: скалистая вершина уходила в небо, угловатое основание походило на нижнюю часть колонны, хотя стороны и вершина густо заросли травой и деревьями. Скала поднималась из неглубокого озера, окружавшего ее, точно ров, но это был не замок, и ее форму определили не руки смертных или бессмертных, более всего она напоминала палец огромного скелета, и я почувствовал, как меня пробирает дрожь.

– Что это? – воскликнул я.

– Сесуад'ра! – ответил мой господин. – Скала Прощания.

Я никогда прежде не видел этого места, но знал его историю так же хорошо, как про Побег из Сада или смерть Ненаис'у. Много Великих лет назад два клана народа моего господина, зида'я и хикеда'я, встретились на вершине Скалы Прощания, чтобы договориться о разделении, и с тех пор этот момент называется Прощание. Утук'ку повела своих людей обратно в Наккигу, где они нашли приют среди огромных гор, объявив, что больше никогда не будут жить с Дженджияной и ее кланом. После Сесуад'ры для бессмертных, что когда-то пришли из Сада, все изменилось.

– Но почему мы здесь, господин? – спросил я. – Тут же никого нет.

– Да, людей нет, – ответил Хакатри и направил свою лошадь к огромной колонне из камня и земли. – Но она всегда была живой – и она меня зовет.

И он снова пришпорил Серого, заставив меня перевести своего скакуна в галоп, чтобы не упустить их из вида.

Наши лошади медленно и осторожно шли по мелкой воде у основания Сесуад'ры. Мне не потребовались годы, проведенные в конюшнях Асу'а, чтобы понять, что лошадям, выросшим в землях смертных, не нравится Скала Прощания – каждый шаг они делали так, словно опасались огромного спавшего хищника, который в любой момент мог проснуться. Да и я чувствовал себя там не особенно уютно. В легендах о Прощании редко упоминается Сесуад'ра, но это место отличалось от тех, где я когда-либо бывал прежде, огромное и безлюдное, а его огромные размеры казались противоестественными в пустынных землях, в дальнейшем забытых.

– Я вижу следы мощеной дороги, – сказал мне Хакатри. – Вот, смотри, Памон. Мы можем дойти по ней до камня, и наши лошади даже не замочат животы.

Хорошее настроение Хакатри тревожило меня не меньше, чем плохие сны и страдания в предыдущие дни, я не смог удержаться от вопроса и спросил, почему это место так его притягивало.

– Потому что я видел его в огромном количестве снов, – ответил Хакатри. – Тех самых, что причиняют мне страдания.

– А разве это не повод держаться отсюда подальше? – спросил я. – Мы всего в дне пути от Энки-э-Шаосэй. Мы провели в седле почти две луны. Вы страдаете от сильной боли, милорд, и мы оба устали. Мы испытываем голод, а корни, которые нам дала Харма, закончились. Давайте повернем домой или в сторону Энки э-Шаосэй – в Летнем городе мы сможем отдохнуть и восстановить силы. И тогда, если вы захотите, мы вернемся сюда или отправимся в Асу'а.

Бедный глупый Кес! Я все еще верил, что после стольких лун в пути мы через несколько дней сможем отправиться в Асу'а.

Хакатри лишь покачал головой, словно я не понимал элементарных вещей.

– Но мы уже здесь, Памон. В моих проклятых снах Скала Прощания так долго меня звала… Как я могу теперь повернуть назад?

Спиральная дорога, что опоясывала огромную каменную гору, была настолько широкой, что на ней могли одновременно разминуться два фургона. Пока мы по ней ехали, Хакатри рассказывал мне об этом месте. Не стану утверждать, что ему удалось развеять мои опасения.

– Этот холм сам по себе нечто вроде Свидетеля, – говорил он. – В нем заключена сила, которую даже самые мудрые представители моего народа не смогли до конца понять.

– Вы хотите сказать, что огромная скала является Главным Свидетелем? Я думал, всего их было девять, по одному на каждый великий город, как Водоем Трех Глубин у нас дома в Асу'а.

Слово «дом» превращалось в пепел у меня на губах. Много раз с тех пор, как мы отправились в Наккигу, я боялся, что мой господин никогда больше не увидит своей семьи и мне придется рассказать о смерти Хакатри его матери Амерасу и жене Брисейю. В последнее время у меня появилась надежда, что мои страхи беспочвенны и мы вернемся туда, но все снова изменилось.

– Ты ведь знаешь, что существуют разные виды Свидетелей, – сказал мне Хакатри, когда наши лошади поднимались вверх по крутому склону. – Такие, как тот, что я ношу с собой, – он засунул руку под тунику и достал зеркало, которым заменил то, что потерял в Долине Змея, – и Главный Свидетель, ты его видел, это Пруд в Асу'а или Осколок в Мезуту'а, он может приказывать меньшему Свидетелю или говорить со всеми сразу. Но есть и другие Главные Свидетели, и один из них находится в Сесуад'ре. Он внутри камня или глубоко в земле под ним. Никто не знает точно. Его полную силу не могут использовать даже лучшие представители моего народа, но он усиливает возможности обычных Свидетелей, иногда настолько, что с ним не в состоянии соперничать другие Главные Свидетели. То, что спрятано под нами, называют Рао айи-Сама'ан – Глаз Дракона Земли. Он был выбран для ритуала Прощания из-за могущества, чтобы связать судьбоносное соглашение Словами Силы. Все остальные Главные Свидетели давно забрали зида'я или хикеда'я, но этот, похороненный глубоко под землей, никому не принадлежит.

Я слушал и боролся с тревогой и гневом.

– Но ваши слова не объясняют, почему мы здесь и почему вы полны решимости добраться до вершины каменной скалы, милорд. Вы можете мне сказать?

– Нет, Памон, не могу, потому что и сам не знаю. Но мне точно известно, что меня призвали – и я должен был сюда прийти. – Он произнес эти слова, словно не сомневался, что они меня успокоят.

«А кто или что вас призывает?» – подумал я. Я не верил, что моего господина ждут более тяжелые испытания, чем те, что он уже перенес, но в этом изолированном, жутком месте, где стонал ветер в пустых лугах под нами, оставляя рябь на воде у основания огромного камня, я впервые начал думать, что самое страшное еще ждет нас впереди.

У народа моего господина есть любимая поговорка, отрывок из длинной поэмы Бенхайа из Кементари.

Скажу вам правду, я не очень хорошо понимаю, что это значит. Зида'я часто его цитируют, когда хотят сказать, что некоторые вещи нельзя понять по отдельности, лишь как часть великого целого. Но народ моего господина называл Дженджияну, самую любимую из всех Са'онсерей, пришедших на эту землю после побега из Сада, «соловей», ее продолжают помнить даже после смерти за красоту и доброту. Дженджияна – во всяком случае, так говорят – родилась не с белыми волосами, как у всех, а с черными, точно беззвездная ночь, и вместо теплой золотой кожи большинства представителей ее народа кожа Дженджияны была бледной, словно масло или цветок весенней примулы.

На вершине самой высокой башни Асу'а стоит статуя Дженджияны, смотрящая на восток, кое-кто даже утверждает, что в сторону Сада, другие – на город Тумет'ай, который поглотил лед во время долгой жизни Дженджияны. Во многих отношениях статуя является символом зида'я в здешних землях, и я знаю, что соловей для народа моего господина – это гораздо больше, чем просто птица.

Я продолжал размышлять о стихотворении Бенхайа, когда мы поднялись на вершину Скалы Прощания. То, что сначала показалось мне выходом скальной породы на поверхность посреди луга, превратилось в крутой спиральный склон, но, по мере того как мы приближались к вершине Сесуад'ры, дорога стала расширяться – и мы внезапно оказались на острове, парившем в воздухе.

Руины на вершине огромного камня предстали перед нами во всем своем забытом великолепии. Сначала мне показалось, что я вижу целый заброшенный город с домами без крыш и открытыми участками, выложенными плиткой, которая погрузилась в землю, а где-то заросла сорняками. Но через несколько мгновений я понял, что здесь слишком мало места для настоящего города, а здания чересчур большие для крошечного поселения. Тогда я пришел к выводу, что все это выстроили для церемонии Прощания, а потом просто оставили.

– Да, Памон, – сказал мой господин, снова неправильно меня поняв. – Твой народ тяжело и напряженно трудился, чтобы это построить. Никому другому нельзя было бы доверить создание такого могущественного места, но Сад силен кровью твоего народа.

Я слишком увлеченно смотрел по сторонам и не понял его слов, а позднее пожалел, что не попросил его объяснить. Даже сейчас я часто задаю себе вопрос: как много тайн знал, но не обращал на них внимания народ моего господина?

– Мне здесь не нравится, милорд, – сказал я.

– Просто ты чувствуешь, что оно живое, ничего больше. – Похоже, к нему возвращалась лихорадка. – Нечто ждущее пробуждения.

– Теперь оно нравится мне еще меньше, – признался я.

Но Хакатри перестал обращать на меня внимание. Его взгляд был устремлен на самое большое, стоявшее на уступе строение, которое сохранилось лучше других, – круглое, как крышка бочки, с фарлонг в поперечнике и необычным низким куполом.

– Это Коса'эйджика, – сказал он. – Перекресток, как назвали его мои предки.

Я посмотрел на диковинное сооружение.

– Перекресток? А почему его так назвали, милорд? Я не вижу дороги, не говоря уже о перекрестке.

– Полное название звучало так: Перекресток Времени, – ответил он и направил к нему свою лошадь.

Я чуть медленнее последовал за ним.

Во многих местах на жемчужной поверхности камня рос мох, а трава и самые разные растения ползли вверх по стенам. Мне показалось, теперь я понял, что имел в виду мой господин, когда сказал про живое место, и мне стало еще страшнее. Казалось, я лежал на солнце и вдруг почувствовал, как на меня упала и замерла чья-то тень. Если Хакатри и ощущал нечто похожее, вида он не подавал.

Он спешился и быстро прошел сквозь пустой проем, где прежде находились двери. Я все еще колебался и, стоя у входа, смотрел, как мой господин со своим Свидетелем в руке идет к находившемуся в тени центру невысокого круглого помещения. Через мгновение Хакатри опустился на колени и поднял Свидетеля на ладонях, которые держал так, словно набрал воды из ручья, чтобы напиться, а потом наклонился и посмотрел в него.

Меня вдруг охватила тревога, и я поспешил к нему по неровной плитке, служившей полом, но он жестом показал, чтобы я не подходил.

– Помнишь, я говорил, мне неизвестно, что произойдет. – Он смотрел в свой Свидетель, который уже ожил и начал испускать мерцавший свет. – Не подходи слишком близко, Памон, а главное – не прикасайся ко мне. Я не хочу, чтобы ты пострадал.

Несмотря на наполнявший меня страх, я едва не рассмеялся от обиды и удивления. Мой господин не хотел, чтобы я пострадал! Как будто его невероятные муки уже не причиняли мне вред по той простой причине, что я его любил. А теперь видения Хакатри начали выплескиваться в мои сны, обжигая и не оставляя следов, ужасая вещами, которых я не понимал. Я подумал, что уже слишком поздно пытаться меня спасти.

– Почему меня сюда призвали? – спросил Хакатри, глядя в Свидетель. – Кто меня призвал? У вас есть лекарство? Или новое проклятие?

И тут произошло кое-что невероятно странное. Далекие стены Перекрестка с куполом начали смыкаться вокруг меня.

Мой угол зрения стал уменьшаться, темнота подступала со всех сторон, но я решил, что смотрел на то, что происходило, глазами Хакатри, а не своими собственными, потому что блестящий круг Свидетеля быстро рос передо мной, пока не закрыл все остальное. Его поверхность походила на облачное небо в полдень, самых разных оттенков серого цвета, – но темноту пронизывали лучи света, которые тут же исчезали. А потом я внезапно упал в водоворот света и тени.

Постепенно в хаосе сформировалась маленькая фигурка в плаще с капюшоном, неуловимая, словно дым. Я с трудом различал лицо, но в следующее мгновение она заговорила женским голосом.

«Наконец, после стольких лет, я тебя нашла». – Ее голос звучал в моем сознании.