Братья ветра. Легенды Светлого Арда Уильямс Тэд

– Нет, не отправишься. – Леди Она напустила на себя строгость. – Нам нужно привести в порядок счета, скопившиеся за неделю, повариха потребовала, чтобы я проверила вместе с ней кладовую, она хочет спланировать следующую поездку на рынок. Но прежде отведи нашего друга в кабинет лорда Ксанико.

– Его светлость меня ждет? – спросил я, все еще сбитый с толку быстрой сменой темы разговора.

– Он просил прислать тебя в полдень, – сказала леди Она. – И этот час настал. Шоли тебя проводит. Если мой муж не ответит сразу, постучите еще раз. В такие дни он часто оказывается где-то далеко – в своих мыслях, конечно.

Судя по тому, как они обменялись многозначительными взглядами, леди Она рассчитывала, что Шоли скажет мне что-то важное, но она молчала, пока вела меня по замку к башне, а потом вверх по лестнице. Когда мы остановились перед тяжелой дубовой дверью, она помедлила и посмотрела на меня – и я приготовился услышать шепот откровения. Но Шоли только кивнула – скорее себе, чем мне.

– Мы надеемся увидеть тебя еще раз перед тем, как ты уедешь, Памон Кес, – тихо сказала она и оставила меня у порога.

Я в некотором недоумении поднял руку, собираясь постучать, но голос Ксанико из-за двери предложил мне войти.

Все окна внутри башни были занавешены; одинокая свеча горела на блюде на маленьком столике. Лорд Ксанико сидел у стола в кресле с высокой спинкой, как всегда, в темной одежде, и в первый момент напомнил мне ворона или даже летучую мышь. Длинные белые волосы спадали вдоль щек, точно занавес. Вероятно, комната являлась библиотекой, потому что на полках вдоль стен стояли книги и манускрипты.

– Итак, оруженосец Памон Кес из Асу'а. – Мне не показалось, что Ксанико рад моему визиту, но и гнева в его глазах я не заметил.

Он выглядел как человек, которому нет дела до земных забот, связанных с гостями и разговорами. У меня возникло отчетливое впечатление, что я доставляю ему некоторое неудобство – ему приходится терпеть мое присутствие в то время, которое он привык проводить в одиночестве, поэтому я поклонился и приветствовал его со всей необходимой учтивостью. Затем я рассказал о приглашении Защитника Ийю'Анигато и леди Амерасу, после чего положил принадлежавшее Инитри кольцо с розой на стол в качестве подтверждения собственных слов.

– Передай им, что я не приеду, – сказал он, когда я закончил, и кончиком пальца подтолкнул ко мне кольцо, словно не хотел к нему прикасаться.

Я удивился и довольно долго молча стоял после его резкого отказа.

– Должен ли я передать что-то еще, милорд? – наконец спросил я. – Возможно, вам известно какое-то лекарство, которое облегчит страдания моего господина? Ведь вы говорили, что получили ожоги от крови дракона. Вы показали нам руку.

Лорд Ксанико впервые посмотрел на меня, словно забыл о том дне, пока я о нем не заговорил.

– Бесполезно, – сказал он. – С этим ничего нельзя сделать.

– Я не понимаю, милорд.

– Не могу представить, что тут непонятного, – по-моему, я высказался предельно ясно. – Он стянул перчатку и протянул ко мне изуродованную руку. – Иногда боль становится невыносимой. Кровь Петлезмея попала на мою руку более трех Великих лет назад – задолго до твоего рождения, однако бывают дни, когда она мучает меня с той же силой, что и в день сражения с Червем. Раны твоего господина гораздо хуже. – Он покачал головой. – Но и это еще не вся история. Кровь червя… обладает силой и страшным могуществом. Она наполняет разум мыслями и проникает в сон. Твой господин говорит о своих снах?

– Да. Но сны часто сопутствуют лихорадке…

– Нет, тут совсем другое. Это не сны, показывающие другие места – даже миры. Не те, что говорят, о чем думают другие или что принесет будущее.

– Вы… вы видите такие сны, милорд?

– Не каждый день. Но они у меня бывают. Это похоже на припадок. Я не знаю, когда они придут, пока не оказываюсь в таком сне. Иногда он рождает экстаз, когда ты отбрасываешь оковы жизни и купаешься в море звезд. В другие моменты возникают такие ужасные видения, что у меня готово разорваться сердце. Но боль, ощущение горящей плоти никогда не покидают меня надолго. И я боюсь, что нечто похожее будет происходить с твоим господином, или даже хуже – ведь его раны серьезнее моих.

Моя собственная боль от ожогов драконьей кровью уже прошла, и я питал надежду, что и мой господин когда-нибудь поправится, поэтому слова Ксанико стали для меня сильнейшим ударом, возможно, я даже сделал шаг назад.

– То есть вы хотите сказать, что мой господин никогда не выздоровеет? – спросил я.

– Именно это я и хочу сказать, оруженосец, и еще добавлю, что в некотором смысле господина, которого ты знал, больше нет, как если бы он умер. Теперь в нем находится черная кровь дракона. И нет никакого средства, позволяющего что-то изменить, иначе я бы о нем знал.

Я с трудом сумел сделать вдох.

– И ужасная боль никогда не пройдет?

Ксанико поднял руку в перчатке.

– О, боль – это наименьшее из зол. Она приходит и уходит, хотя никогда не исчезает совсем. Возможно, целители Асу'а даже смогут немного ее ослабить.

Должно быть, я смотрел на него недостойным образом, но в тот момент с трудом мог думать.

– Вы возложили на мои плечи тяжкое бремя, милорд, – сказал я и взял в руки кольцо из ведьминого дерева, которое прислали правители Асу'а. – Вы не приедете в Асу'а, и единственное, что вы можете сказать, – положение лорда Хакатри безнадежно.

Ксанико хрипло рассмеялся.

– А на что ты рассчитывал? Только из-за того, что я получил похожее ранение, мне следует отправиться в Асу'а, подарить Хакатри секретную целительную мазь, и все снова будет хорошо? – Изгнанник встал и подошел к окну, словно видел сквозь плотные шторы то, что находилось за ними. – Даже если отбросить неприязнь, которую я питаю к народу твоего господина – до настоящего момента зида'я не выказывали мне доброты или хотя бы учтивости, – я тебе не солгал: я не в силах ничего сказать или сделать, чтобы помочь. По-моему, я выразился предельно ясно.

– Значит, таков ваш окончательный ответ?

– Получается, что да, таков.

– И вам не удалось найти способ облегчить боль от своей раны? – спросил я.

Он поднял руки, и я не мог отвести взгляда от красных изуродованных пальцев.

– Ничего. Ведьмино дерево похоже на кровь дракона. Любое лекарство, вроде кей-вишаа, сделанное из него, рано или поздно потерпит поражение. Целители твоего господина обнаружат, что с течением времени его действие начнет слабеть.

Я испытывал такое отчаяние, что едва слышал его слова, но в последний момент мне в голову пришла новая мысль.

– Что вы имели в виду, лорд Ксанико, когда сказали, что ведьмино дерево подобно крови дракона?

– К такому выводу я пришел в результате своих исследований. – Он указал изуродованной рукой на полки с книгами. – С тех пор как я получил ранение, я прочитал все книги, где говорилось о драконьей крови, переписывался с целителями разных народов. Я много узнал об ужасной боли, которую она вызывает, и связи, возникающей между тем, кто обожжен, и Дорогой Снов.

– Я все еще не понимаю, – признался я. – Как может кровь такого существа, как Черный Червь, походить на ведьмино дерево?

– Потому что они вышли из живого сердца Сада – из Моря Снов.

Пока я сидел, потрясенный последними словами, которые совсем недавно произнесла леди Она, Ксанико снова сел – казалось, на него вдруг накатила усталость.

– Твой собственный народ способен понять это лучше, чем дано мне, – многие даже утверждают, что некоторые представители тинукеда'я родились из потерянного океана. Но даже целители тинукеда'я, поделившиеся со мной знаниями, не нашли способа борьбы с последствиями ожога драконьей кровью, хотя признали, что такая связь существует.

– Связь? – Я был ошеломлен огромным количеством новых понятий даже сильнее, чем отказом Ксанико помочь моему господину.

– Драконов мы привезли с собой, сами о том не зная, а ведьмино дерево являлось основой, на которой мы строили свою жизнь в Саду. – Он снова натянул перчатку на обожженные пальцы. – Я устал от разговоров. Возвращайся в Асу'а, оруженосец. И скажи то, что услышал здесь от меня. Заверь милорда и миледи, что я не лгу и не пытаюсь скрыть от них то, что может облегчить страдания их сына. Я не в силах ничего для него сделать, ведь я не сумел помочь даже самому себе.

Несмотря на то что все у меня внутри дрожало, я поклонился, вежливо попрощался и вышел из покоев Ксанико Изгнанника. Когда я бросил на него последний взгляд, я увидел, что он смотрит на свою раненую руку, словно она ему не принадлежала.

Вечер я провел с леди Оной и леди Шоли, но аудиенция с Ксанико произвела на меня такое ошеломляющее впечатление, что я оказался далеко не лучшим собеседником, даже в столь приятном обществе. Я рассказал им малую часть того, что он мне говорил, но в остальном с трудом поддерживал беседу. Я мог думать только о моем господине, ужасные страдания которого, как я рассчитывал, должны были со временем ослабеть вне зависимости от того, сможет ли Ксанико нам помочь.

Мне предстояло сказать ему, что в Вороньем Гнезде я не нашел для него облегчения и лекарства, которое ему поможет, по всей видимости, нет нигде.

Я рано лег спать, извинившись перед леди, которые были разочарованы, но вели себя с неизменной вежливостью.

Утром я приготовился к отъезду. На сердце у меня лежала тяжесть, я подтягивал в конюшне седельные ремни Ледяной Гривы, когда услышал, как кто-то зовет меня по имени. Я обернулся и увидел Шоли, стоявшую у входа.

Я вымыл руки в ведре и подошел к ней. Ее присутствие немного подняло мой дух, хотя настроение было даже хуже, чем когда мы везли моего господина домой. Шоли стояла в лучах солнечного света, и я вышел из темной конюшни, словно нашел быстрый ручей в засушливых холмах.

– Я слышала, что ты уезжаешь, – сказала она. – И пришла тебя проводить.

– Я бы обязательно зашел попрощаться, – заверил ее я.

– Миледи сегодня неважно себя чувствует. А лорд Ксанико все еще в своей башне. – Она улыбнулась. – Тебе придется проститься только со мной, и вот я здесь.

Я все еще переживал из-за новости, которую должен был доставить своему господину, и мысль о том, что я больше никогда не увижу эту хорошенькую, умную и добрую молодую женщину, лишь усилила мое огорчение.

– Я был рад вас повидать, леди Шоли. И меня утешает, что такие добрые люди, как вы и ваша госпожа, существуют на свете.

– Люди твоего народа.

– Да, принадлежащие к моему народу. В Асу'а тинукеда'я меньше похожи на меня, чем мои господа, если я могу такое сказать и не показаться самодовольным. Странное дело, но я чувствую себя здесь дома и мне трудно уезжать.

– И мне трудно расставаться с тобой, Кес, – сказала она и вытащила из рукава письмо, запечатанное воском. – Миледи просила отдать его тебе. Она также передает пожелания благополучного путешествия. Как и я.

Казалось, она ждала, что я скажу или сделаю что-то еще, но я не смог придумать ничего соответствовавшего случаю, поэтому просто взял письмо и поклонился.

– Прощайте, леди Шоли, – сказал я. – Я всегда буду с радостью вспоминать проведенное в Вороньем Гнезде время, но я должен доставить ответ лорда Ксанико моему господину.

Шоли покраснела и посмотрела на меня, в ее глазах, как мне показалось, появился гнев, словно она собиралась меня в чем-то обвинить или даже проклясть. Однако она быстро взяла себя в руки.

– Ты оказался глупцом, Памон Кес, – сказала она ровным голосом. – Но в том нет твоей вины, и я буду по тебе скучать.

Она повернулась и пошла прочь, оставив меня печально смотреть ей вслед.

Теперь, когда я не смог уговорить лорда Ксанико посетить Асу'а, я не спешил обратно.

Пока я ехал по склону из Вороньего Гнезда, у меня появилась возможность прочитать письмо леди Оны.

«Благородному оруженосцу Памону Кесу,

Я сожалею, что не смогла проводить тебя сегодня утром. Я плохо себя чувствую и потому прошу прощения, что вместо этого отправила тебе письмо.

Должна признаться: я не верила, что тебе удастся уговорить моего мужа отправиться в Асу'а. Потребовалось бы много больше, чем просто приглашение от лорда и леди Асу'а, чтобы выманить его отсюда. Он выбрал Воронье Гнездо и его удаленность не без причины. Ксанико не покинет его, как животное не оставит свою берлогу, когда почувствует опасность.

Однако ты не получил шанса помочь своему господину – я знаю и хочу кое-что тебе предложить.

Я понимаю, что здоровье твоего господина для тебя сейчас главное. Если лорд Хакатри будет продолжать поиски лечения своих ран, я предлагаю ему не отказываться от помощи тинукеда'я – твоего народа, Кес. Мой муж консультировался с теми, кого знал, но в мире есть и другие целители вао. Многие из них живут среди наших родичей ниски в Наббане, городе смертных. В точности, как они отличаются от народа твоих хозяев в других отношениях, кое-кто из целителей Смотрящих-на-Море обладает знаниями об ужасном положении, в котором он оказался, коих нет у зида'я, ведь говорят, что драконы первыми вышли из Моря Снов в Потерянном Саду – как и мы, вао, в соответствии с нашими древними легендами. Кроме того, нельзя исключать, что и у смертных имеются новые достижения в целительстве, неизвестные бессмертным. Если твой господин действительно отчаянно нуждается в помощи, ему следует отправиться в земли, ныне принадлежащие смертным.

Я желаю тебе удачи, как и твоему несчастному господину. Я знаю, что он много для тебя значит. Я надеюсь, что ты вернешься повидать твоего друга,

Ону, хозяйку Вороньего Гнезда».

Как и после моего первого посещения маленьких владений Ксанико, я испытывал недоумение. В письме леди Она написала: «Мы получили большое удовольствие от общения с тобой», но Шоли назвала меня глупцом. Я восхищался Шоли, и у меня возникло ощущение, что и ей нравилась моя компания, но с моей стороны было бы странно считать ее расположение бльшим, чем стремление к разнообразию в одиноком доме. И даже если она испытывала настоящее ко мне влечение, которое могло бы перерасти в нечто более глубокое, разве мы во время нашей первой встречи не договорились, что я не могу покинуть лорда Хакатри, а она – леди Ону? Так что между нами не могло быть других отношений, кроме дружбы.

Я обещал жизнь и служение моему господину. Быть может, Шоли права и это глупо, возможно, леди Она не зря говорила, что народ моего господина плохо обращался с тинукеда'я, – но даже это не освобождало от уз любви и чести, что меня удерживали.

В ту ночь, когда я разбил лагерь возле дороги, во сне ко мне пришла моя мать в белом утреннем платье и с полотняной повязкой на глазах.

«Дитя мое, – сказал прелестный призрак, – я всегда буду частью тебя, в точности как Море Снов».

Проснувшись, я подумал, что это лихорадочное видение, навеянное словами леди Оны. Но теперь, когда я о нем думаю, после всего, что произошло, я считаю, что меня посетило истинное воспоминание, и благодарен за него. Я вернулся в Асу'а только после наступления Луны Выдры и подошел к городским стенам одновременно с печальной процессией, вернувшейся из Долины Змея. Пока я ждал у ворот, фургоны с накрытыми телами Йоу и остальных жертв Хидохеби въехали в город. Очень многие пришли на Площадь Собраний, чтобы почтить память возвращавшихся в город мертвых.

Те, кто привез тела, вернулись с трофеем: черепом Черного Червя, который находился в последнем фургоне процессии. Горожане смотрели, как он проезжал мимо, но встречали не криками презрения, а печальными взглядами и молчанием. У многих на лицах были скорбные маски из пепла вокруг золотых глаз, и они сияли в темноте, точно сокровища в древней пещере.

Передав Ледяную Гриву конюху, я поспешил в покои моего господина, но у двери меня остановили слуги зида'я. Это едва не лишило меня мужества, и я начал спорить, однако они ничего не стали объяснять. Пока я просил, чтобы меня впустили, из спальни моего господина вышла жена Хакатри, леди Брисейю, – увидев ее, я сразу понял, что случилось нечто ужасное, и сердце сжалось у меня в груди.

– Памон Кес, – сказала она тихим строгим голосом, – зачем ты так шумишь? – Выражение ее лица улучшило мое настроение – я не увидел следов страдания или глубокой скорби, – впрочем, чувства народа моего господина часто окзывались для меня непостижимыми.

– Как состояние лорда Хакатри? Я только что вернулся. Почему я не могу к нему войти? Пожалуйста, скажите мне, миледи.

Она сделала длинными тонкими пальцами жест, призывавший к молчанию, затем распахнула дверь и отступила в сторону, чтобы я мог заглянуть внутрь.

Мой господин был распростерт на постели. Его глаза оставались закрытыми, и мне не удалось понять, в каком он состоянии. На стоявшем рядом с кроватью стуле сидел кто-то одетый в белое, но слишком хрупкий для Лорда Песни из Наккиги, Джиккийо. На миг я вспомнил сон о призраке матери, который наполнил меня трепетом. Потом я понял, что рядом с моим господином вовсе не моя давно умершая мать, а живая мать Хакатри, леди Амерасу. Са'онсера положила разведенные в стороны руки ему на грудь, и я услышал тихий шорох песни. И почувствовал что-то еще, тяжесть воздуха в спальне, словно я дышал чем-то более осязаемым, чем обычно. А потом Брисейю из Серебряных Кос снова закрыла дверь.

– Как видишь, сейчас с ним мать. Она делает все, что в ее силах, чтобы облегчить страдания Хакатри – именно по этой причине тебя не впустили. Тебе не следует так переживать, оруженосец.

– Я не знал, что Амерасу еще и целительница, – сказал я, пытаясь успокоиться.

Брисейю улыбнулась, но я заметил, что она выглядела измученной.

– Она Са'онсера, оруженосец. Леди Амерасу многое может. В последние дни она проводит с ним много времени, пытаясь помочь, и сейчас поет одну из своих самых могущественных песен, призывая Слово Сохранения, что дает ему некоторую защиту от боли.

– Его страдания за время моего отсутствия усилились? – спросил я.

Ее улыбка исчезла.

– До некоторой степени, – ответила она. – Посмотрим, что сможет сделать для него леди Амерасу.

Я ждал в коридоре в течение часа с небольшим. Наконец пение за дверью стихло, и Са'онсера вышла из покоев сына. По ее впавшим щекам было видно, как много сил отняло у нее Слово Сохранения. Когда Брисейю взяла Амерасу под руку, чтобы помочь вернуться в ее покои, золотые глаза Са'онсеры встретились с моими, но она не приветствовала меня и, как мне показалось, не узнала.

Она выглядела как воин, который одержал невероятно трудную победу в сражении, но знает, что война в конечном счете будет проиграна.

Когда Брисейю и Са'онсера ушли, я сразу направился в спальню моего господина. Комнату все еще наполнял странный воздух, как после летней бури, кроме того, я уловил необычный и сильный аромат, едкий и сладкий одновременно, похожий на смесь запаха розовых лепестков и пепла кедра из Педжа'ура. Казалось, Хакатри мирно спал, но я не мог забыть печального взгляда его матери и испытал боль от мысли, что мне придется вернуть кольцо и рассказать Защитнику об отказе Ксанико.

– Я тревожился о вас в течение всего путешествия, – сказал я моему господину, когда он проснулся. – Помогла ли песня Са'онсеры ослабить боль?

– Пусть моя боль ужасна, но это лишь страдания тела. – По правде говоря, сейчас он выглядел более сильным, чем до моего отъезда, но на лице Хакатри застыло тревожное выражение. – Песня моей матери немного помогла, но другая часть болезни неподвластна даже Са'онсере. Кровь Червя меня изменила, Памон, в самых неожиданных аспектах, например возникло ощущение, будто я обладаю еще одной парой глаз и ушей. Я вижу вещи, которые никогда не видел раньше, слышу то, к чему оставался глухим до того, как меня обожгла кровь дракона. И все становится совсем необъяснимым, когда я сплю и вижу сны. Кажется, передо мной разворачивается целый мир, но видения проходят невероятно быстро и бывают такими сильными, что я часто не в силах их понять.

– Складывается впечатление, что у вас еще не прошла лихорадка, милорд.

Он покачал головой.

– Все не так просто, – ответил Хакатри. – Из того, что ты мне рассказал, Ксанико мог бы это понять лучше, чем большинство других. Как жаль, что он не приехал. Я бы многое от него узнал.

– Вполне возможно, милорд, но он хранит слишком много обид. Я ничего не знаю об истории Ксанико, за исключением того, что вы и ваши соплеменники мне рассказали, но он, очевидно, из тех, кто ничего не забывает, даже из далекого прошлого.

Мой господин коротко и горько рассмеялся и сразу поморщился от боли.

– Да, я знаю таких людей. Даже слишком хорошо.

– В любом случае, – продолжал я, – мне радостно видеть, что вы стали больше похожи на прежнего Хакатри, милорд. Я не хотел вас оставлять, но данное мне поручение могло принести вам пользу, к тому же оно исходило от ваших отца и матери.

Он кивнул.

– Тебе не в чем себя винить, верный Памон. В любом случае твое путешествие может оказаться полезным. Я прочитал письмо, которое дала тебе леди Она.

– Мне показалось, она искренне хотела помочь, милорд, – заметил я.

– Но искать среди смертных!.. – Он снова рассмеялся, хотя и со стиснутыми зубами. – Это лишь подтверждает худшие опасения моего брата. – Меня порадовало, что он начал шутить, что также указывало на изменения, которые произошли в нем после несчастья.

Хакатри, прежде бывший образцом постоянства, теперь казался изменчивым, как лошадь, окруженная роем мух, он то смеялся, то стонал и дергался, а лицо искажалось от боли, которую он не мог скрыть. Мое сердце сжималось, когда я видел, что он продолжал страдать даже после вмешательства матери, но также меня интересовало, какие еще изменения вызвала кровь дракона.

– Вы воспользуетесь советами леди Оны? – спросил я.

– Пока нет, Памон. Сначала следует поискать помощи у целителей зида'я. Возможно, Асу'а – самый просвещенный город нашего народа и ученые делают все, что в их силах, но кто знает, какие успехи достигнуты в Хикехикайо или даже Наккиге, там могут знать больше, чем наши целители.

– И вы отправитесь в Наккигу, милорд? – удивленно спросил я. – Ко двору Утук'ку Серебряной маски? – У меня возникло подозрение, что эту мысль вложил в голову моего господина Джиккийо Певец.

– В Наккигу? Глупый вопрос. – Он бросил на меня суровый взгляд, но я увидел, что за ним прячется страх, и впервые понял, как трудно ему поддерживать иллюзию прежнего Хакатри. Я вспомнил предупреждение Ксанико, что больше никогда не увижу Хакатри, которого так хорошо знал, моего господина и героя; кровь дракона могла так сильно его изменить, что пути назад попросту не существовало. – Я отправлюсь куда угодно, чтобы стать прежним, – сказал он. – Куда угодно.

Вот почему после возвращения я пробыл в Асу'а совсем недолго, мне пришлось готовиться к новому путешествию, и я чувствовал себя солнечной птицей харча, у которой, как говорят, нет ног и она перестает летать только в тот момент, когда умирает. Но я не мог позволить Хакатри отправиться в мир без меня, поэтому скрыл усталость и сделал все необходимые приготовления.

К моему удивлению, Инелуки настоял на том, чтобы сопровождать нас в Наккигу.

И хотя Инелуки, вне всякого сомнения, любил Хакатри, я подозреваю, что он присоединился к нам из-за того, что в стенах Асу'а чувствовал себя несчастным, многие винили его за ужасные раны брата – хотя никогда не говорили ему об этом. Инелуки всегда был ранимым, во всяком случае, по сравнению с моим господином.

Мы выступили из Асу'а вскоре после наступления середины лета, в начале Луны Лисицы, когда северная погода добра к путешественникам, хотя мой господин предпочел бы отправиться в путь в середине зимы.

– Несмотря на усилия моей матери, даже малейшее попадание солнца на кожу усиливает жжение, Памон, – признался он после того, как в первый раз покинул свою спальню. – Такое впечатление, что мою кожу пожирает живое пламя.

Он не преувеличивал. Во время нашего путешествия в Наккигу Хакатри провел почти все дневные часы, и даже утренние и предзакатные, в закрытых носилках.

Иногда он ехал в фургоне, но в другие моменты, когда дорога становилась особенно неровной, слуги несли моего господина на носилках.

В худшие дни Хакатри не мог переносить прикосновения своей самой легкой одежды, мне приходилось его раздевать, и он лежал голый на носилках, но все равно стонал, словно мы оборачивали его в терновник, а не в шелк.

Во время этого долгого и мучительного путешествия мы следовали по древним дорогам, которыми практически не пользовались в наше время – мало кто путешествовал между землями Асу'а и хикеда'я. Там, где дороги соединяли поселения зида'я, за ними ухаживали, но на многих участках широких и пустых Снежных Полей они исчезали совсем. Некоторые смертные продолжали жить на этих мрачных серых землях, но мы их почти не встречали, к тому же они старались держаться подальше от народа моего господина.

Мы увидели огромную гору задолго до окончания нашего путешествия, и она наблюдала за нами до самого конца. Кое-кто из соплеменников моего господина утверждает, что Ур-Наккига когда-то была вулканом, как С'ун Хинакта, древнее проклятие южных островов. Когда Восемь кораблей прибыли сюда из Сада, Ур-Наккига все еще изрыгал пламя и дым и заставлял содрогаться окружавшие земли, но с тех пор великий вулкан давно спит. Однако, даже застыв в безмолвии, смотрит на маленькие скромные холмы вокруг, точно зловещий и вечно гневающийся старейшина.

Наконец мы добрались до внешней границы города и поехали по Королевскому тракту в сторону ворот. Нас встретили без всяких церемоний, хотя, насколько мне известно, представители клана Са'онсерей очень давно не посещали Наккигу. Белокожие лица смотрели на нас из окон и дверных проемов, но зеваки не покидали своих домов, как если бы ужасная болезнь моего господина была заразной. Мы подъехали к огромным воротам Наккиги через огромное поле, украшенное каменными статуями, пострадавшими от погоды. Ворота из ведьминого дерева, столь древнего, что оно стало почти черным, с массивными бронзовыми петлями, позеленевшими от времени, в десять раз превышали мой рост.

Лорд Хикхи, Верховный священник, как и многие другие фавориты королевы, носил маску, закрывавшую все лицо, кроме темных глаз. Он встретил нас в громадном зале, расположенном сразу за воротами. Как оказалось, он был самым высокопоставленным придворным из всех, что нам довелось увидеть; ни королева Утук'ку, ни ее ближайшие советники не проявили к нам интереса – во всяком случае, так я тогда подумал. Позднее я узнал, что все обстояло иначе. Однако нам не стоило жаловаться – приветствие Лорда Хикхи, Верховного священника, звучало искренне и уважительно.

Мы только что проделали трудное и долгое путешествие по пустошам Снежных Полей и более холодным плоскогорьям, носившим название Жестокие ветра, и я ужасно устал. Я рассматривал диковинные дома и перекрестки со статуями, пока мы шли по главному уровню Наккиги, но без особого интереса. Улицы были темными и широкими, и казалось, будто сумрачный образ Друкхи Белого принца, умершего сына Утук'ку, наблюдал за нами со всех сторон, куда бы мы ни шли. Ревущие воды гигантского Водопада слез, который низвергался с гигантской высоты, наполняли половину Наккиги брызгами и были слышны во всех частях главного уровня города, их заглушали только толстые каменные стены.

Я видел и другие, столь же поразительные места – парковые сады с призрачными белыми грибами, массивные храмы, темные внутри, точно дно колодца, даже в те моменты, когда их заполняли жители Наккиги, – и все вокруг казалось тенями. Теперь я жалею, что даже не пытался хорошенько рассмотреть удивительные картины, ведь у меня есть очень серьезные сомнения, что я когда-нибудь снова окажусь в этом странном тайном городе, так не похожем на другие.

Конечно, меня больше всего волновал мой господин. Ему стало хуже, когда мы приблизились к горам, сны были более тяжелыми, а периоды, когда он становился самим собой, совсем редкими. Пока мы шагали сквозь горячие туманы, которые, казалось, заполняли все улицы и общественные места в крепости Наккига, Хакатри стонал и кричал на носилках. В такие моменты мне всегда с трудом удавалось его успокоить, ведь я не мог до него дотрагиваться: даже самое слабое прикосновение к коже было подобно обжигающему действию раскаленного металла.

Постоянно озабоченный его страданиями, я почти ничего не запомнил из нашего долгого, медленного подъема по массивным церемониальным ступенькам, которые вели на верхние уровни – там Верховный священник Хикхи указал нам дом, который предоставили в наше распоряжение, – почти лишенное окон каменное строение, внутри оказавшееся настоящим темным лабиринтом.

Я практически не отходил от лорда Хакатри, когда его посещали целители и даже несколько придворных Наккиги. Хотя аристократы Серебряного дома и озера Небесного зеркала не обращали на меня особого внимания, они относились ко мне с уважением как к слуге наследника правителей Асу'а. Придворные Утук'ку, казалось, вообще меня не замечали. Впрочем, я не ожидал ничего другого – я уже знал, что хикеда'я относились к моему народу как к рабам, – и пришел сюда ради своего господина, а не ради себя. Я делал все, что возможно, в рамках своих обязанностей и игнорировал придворных так же старательно, как они меня.

По правде говоря, даже если бы они хорошо со мной обращались, я не смог бы чувствовать себя в Наккиге уютно. Тяжесть правления королевы превращала ее подданных в подлых и молчаливых существ, а немногие встреченные мной тинукеда'я были рабами. В отличие от большинства других мест, где мне довелось побывать, даже в землях смертных, здесь у меня не возникало ни малейшего желания исследовать бесконечные, окутанные тенями улицы.

Темнота, в которой жили хикеда'я, казалась не просто отсутствием света, она являла собой дух тайного города.

Целители, которые приходили в наш дом, осматривали моего господина, изучали, трогали, задавали вопросы, иногда продолжали проявлять агрессивный интерес даже после того, как он засыпал – а он всегда нуждался в сне, ведь у него не существовало другого способа спастись от боли.

Но стоило ему заснуть, как появлялись сны, а обитателей Наккиги его сны завораживали. Главным наблюдателем стал некий лорд Йедад, который, как я узнал, являлся сыном Нерудада, одного из крупнейших философов хикеда'я в те времена, когда Сад еще оставался нашим домом, – тот самый, кто, как утверждают некоторые, выпустил на свободу Небытие, что привело к его собственной смерти и уничтожению Сада. Тем не менее королева клана Хамака высоко ценила изыскания Йедада, как прежде его отца, а сам лорд не выказывал ни малейшего стыда из-за содеянного отцом.

У Йедада оказалась самая бесцветная кожа из всех хикеда'я, которых я когда-либо встречал, – не просто белая, а почти прозрачная. Под определенными углами я видел вены и работу мускулов и костей, двигавшихся, точно декоративная рыба в пруду, где отражались облака.

Йедад был болезненно худым, с темными, очень большими и пугающе пристальными глазами, как если бы все, на что он смотрел, представляло исключительный интерес и разница между живым и мертвым значения не имела.

После нашего приезда лорд Йедад и его собратья-философы проводили много времени у постели моего господина, но, в отличие от целителей, их гораздо больше интересовала болезнь, чем больной.

Они даже скребли его шрамы от ожогов и уносили для изучения частички, собранные в пергамент. Кроме того, я не понимал смысла многих вопросов, которые они задавали.

«Когда у вас начинается приступ, вы видите стену или занавес красного цвета?» – мог спросить Йедад, словно хотел извлечь какую-то пользу из видений лихорадочного сна.

«Вы слышите голоса? На каком языке они говорят?»

Иногда один или два представителя ордена Песни – ордена верховных магов Утук'ку – присоединялись к Йедаду у постели Хакатри. Я особенно запомнил одного, его звали Карккараджи, он был очень старым и обладал длинными желтыми ногтями, загибавшимися, как когти. Я ни разу не слышал, чтобы он заговорил. Он общался со своими собратьями Певцами жестами, тайным языком знаков Ордена, который они использовали только в общении между собой.

Обычные целители хикеда'я, посещавшие Хакатри, вели себя не так бесцеремонно, как маги, но и они не приносили моему господину истинного облегчения, несмотря на мази, настойки и неприятные жидкости, которые заставляли его глотать.

Мы оставались в Наккиге почти всю Луну Рыси. Я почти не видел брата моего господина, лорда Инелуки, но кто-то из целителей рассказал мне, что его, единственного из нашего отряда, пригласили в королевский дворец, Омей'о Хамака, на аудиенцию с королевой Утук'ку. После этой встречи Инелуки пришел навестить брата, но меня выслали из комнаты, и я не знаю, что между ними произошло. Мой господин Хакатри в тот момент страдал от страшной боли и почти потерял сознание, поэтому я сомневаюсь, что он мог что-то сказать или просто выслушать Инелуки.

Визит в Наккигу получился не слишком приятным, а само место переполняла враждебность. Во время нашего пребывания в подземном городе Утук'ку я ощущал какие-то странные течения, слышал шепоты и видел тени, которых не понимал, словно жителей города поглощали тайные разговоры о предмете, мне неведомом. Туманные улицы, хотя я бывал на них совсем немного, казались населенными призраками, и не только из-за стоявших всюду памятников Друкхи, сына королевы, смотревших на нас со всех сторон. Из разговоров, что мне довелось слышать, жителей города интересовали лишь события, случившиеся в прошлом: казалось, они верили, что нынешняя эра всего лишь иллюзия и ее следует перетерпеть, поклоняясь вещам, местам и людям, утраченным без всякой надежды их вернуть.

В конце концов стало очевидно, что целители Наккиги не в силах помочь моему господину. И я совсем не жалел, когда мы решили ее покинуть.

Сначала мы планировали отправиться на запад, в Хикехикайо, другой великий горный город. Но лорд Инелуки заявил, что путешествие туда будет бесполезным.

– Королева говорит, что немногие целители, оставшиеся в городе, заметно слабее тех, что есть в Наккиге.

– Но они не смогли ничего предложить. – Лицо Хакатри было бледным и влажным от пота после очередного жестокого приступа.

– Значит, нет никакого смысла предпринимать еще одно длительное путешествие на далекий холодный север, – сказал ему Инелуки. – Королева говорит, что прежде никогда не случалось ничего подобного тому, что произошло с тобой, а она старше всех нас на многие Великие годы. Утук'ку уверена, что в Хикехикайо мы не узнаем ничего нового.

– Королева была к вам очень благосклонна, милорд, – сказал я.

– Я не из тех, кто ее ненавидит, оруженосец. – Его голос был жестким, полным неприязни. Я думаю, если бы рядом не находился Хакатри, его брат говорил бы со мной еще более агрессивно. – Она должна защищать свой народ и земли.

Мой господин слегка приподнялся.

– Не забывай, брат, ее народ – это наш народ, – сказал Хакатри.

На большее у него не хватило сил, и мы решили не ехать в Хикехикайо.

На полпути назад по бесконечным Снежным Полям нам пришлось остановиться на целых два дня, потому что страдания моего господина стали такими жуткими, что он не мог двигаться дальше даже на носилках. В середине второй ночи, когда рядом с ним находились только я и один из целителей Асу'а, Хакатри сел со стоном боли и закричал:

– Она за вуалью! Ее следы повсюду! – Он схватил мою руку с такой отчаянной силой, что до конца дня я испытывал боль, но то были единственные слова, которые я сумел понять.

Затем у него случился приступ, и он так отчаянно метался и стонал, что сердце у меня едва не разорвалось.

Когда Хакатри снова стало можно нести, мы продолжили наш путь по Снежным Полям, но около Великой Красной реки он вынырнул из забытья, как ныряльщик на большие глубины, и заявил, что не поедет домой, а хочет повернуть на юго-запад, в сторону города Мезуту'а. Я запротестовал, но Хакатри сказал:

– Я обещал наследнику Эназаши, что вернусь в Серебряный дом, чтобы принести свои извинения за то, что взял ведьмино дерево из его рощи. Кто знает, поправлюсь ли я когда-нибудь? Честь призывает меня воспользоваться этой возможностью.

Я невольно вздрогнул – в конце концов, «честь» привела нас в то ужасное положение, в котором мы находились, пусть то была честь Инелуки, а не моего господина. Сейчас я уже не верил в ее значимость. Когда я сказал об этом целительнице, сопровождавшей нас из Асу'а, она посмотрела на меня так, словно я заговорил на иностранном языке: она просто меня не поняла.

– Конечно, мне не нравится выбор твоего господина, – сказала она. – У меня заканчиваются ингредиенты, из которых я делаю мазь, помогающую лорду Хакатри, и я предпочла бы вернуться в Асу'а. Но мы не можем отнимать у твоего господина то немногое, что у него осталось.

– Вы имеете в виду его жизнь? – сказал я, пытаясь подавить закипавший гнев, что у меня не слишком хорошо получилось. – Чем больше он путешествует, тем сильнее я боюсь, что он не выживет.

Она лишь покачала головой. Как и другие целители, она была доброй и полной сострадания, но сейчас я совсем не понимал народ моего господина.

На этот раз, из-за состояния лорда Хакатри, мы не стали входить в Мезуту'а со стороны озера Небесное зеркало и Прохода папоротников, а двинулись по древнему Серебряному тракту, через горы к гордым Южным воротам. Мой господин находился в закрытых носилках. Весть о нашем возвращении разлетелась по всему подземному городу, и после того как мы вошли в Серебряный дом, улицы наполнились горожанами, которым хотелось нас увидеть. Казалось, Инелуки наслаждался вниманием толпы, но мой господин лишь изредка приоткрывал занавески носилок. Я видел, что он испытывал жуткую боль, но твердо решил выполнить свое обещание.

Наконец мы принесли Хакатри к Залу Свидетеля, где в мерцавшем сиянии Осколка собрался двор Эназаши; я не увидел Кай-Аниу, его мнимого соправителя. Хозяин Мезуту'а хмурился, глядя, как носилки Хакатри несут по ступенькам к центру покоев. Наследник Эназаши также на нас смотрел, но его лицо хранило нейтральное выражение, хотя было нетрудно угадать, что данное им разрешение Хакатри и Инелуки забрать ведьмино дерево стало причиной серьезных разногласий между ним и отцом.

– Итак, лорд Хакатри, вы наконец к нам вернулись, – сказал Эназаши, когда носилки поставили возле помоста. – Я сказал, что не стану вам помогать в попытках убить Червя. Тем не менее вы забрали то, что хотели, без разрешения. И теперь пришли просить прощения или хвалиться своим подвигом?

Даже в неверном, мерцавшем свете Осколка я увидел, как покраснело от гнева лицо Инелуки.

– Вы сказали, что не дадите нам воинов, Эназаши, – заговорил Инелуки, даже не пытаясь скрыть горечь, которую чувствовал. – Мы не взяли воинов. Мы взяли дерево – одно.

– Вы взяли священное дерево из Корней Сада, из моей рощи – вы его украли! И, еще того хуже, сделали моего сына сообщником. За одно это мне бы следовало изгнать вас навсегда из земель Серебряного дома, однако вы здесь и не испытываете ни малейшего стыда. Твой брат даже не желает показать мне свое лицо, хотя мне сказали, что именно он стоял во главе вашего отряда.

– Как вы смеете!.. – вскричал Инелуки, и по залу пробежала волна возмущения.

Я увидел, как несколько стражей Серебряного дома потянулись к оружию.

– Прекрати, – сказал Хакатри из закрытых носилок, и, хотя он говорил очень тихо – просто не мог иначе, – Инелуки сразу замолчал.

Даже Эназаши сделал паузу, словно ждал, что произойдет дальше. Занавески задрожали и медленно раздвинулись. Мой господин выбрался из носилок и, слегка покачиваясь, встал рядом с ними, его одежда была мятой и пропитанной потом.

– Лорд Эназаши прав, – продолжал он.

Все, кто собрались в большом зале, смотрели на него широко раскрытыми глазами. Их поразила не хрупкость моего господина, а ужасные раны, жуткие следы ожогов на шее и руках, которые все еще оставались ярко-красными, хотя прошло много лун. Кроме того, тяжелое дыхание говорило о том, каких невероятных усилий ему стоило самостоятельно выбраться из носилок, но даже самые наблюдательные из жителей Мезуту'а не могли представить, какую мучительную боль Хакатри переживал каждый день. Его брат знал. Остальные слуги и я знали, и нас всех поразило то, что Хакатри вообще мог стоять.

– Милорд, – продолжал он, обращаясь к Эназаши, – я причинил вам вред, который признаю. Я ограбил вашу рощу не ради собственной выгоды, но до сих пор сожалею, что необходимость сделала меня вором, а вас – жертвой воровства.

Его брат Инелуки был явно с ним не согласен. Гордость Инелуки стала проклятием, так говорили многие его друзья, и в тот момент я видел, как он отчаянно с ней сражался. Его лучшая часть, или более осторожная, победила: он молчал.

– Все это, конечно, понятно, – заявил Эназаши, – но не меняет сути того, что случилось. Вы пришли в мою рощу под покровом тайны и темноты и без разрешения взяли одно из священных ведьминых деревьев. И сделали моего сына сообщником. Если бы такое произошло в Наккиге, вашим приговором была бы смерть.

Глаза Инелуки вылезли из орбит, но Хакатри бросил на него короткий взгляд, и младший брат снова промолчал.

– Вашему сыну пришлось принимать трудное, отчаянное решение, с'хью Эназаши, – сказал мой господин. – Он, как и я, позволил совести руководить своими поступками. И я уверен, что вы поступите так же.

– В каком смысле? – прищурившись, спросил повелитель Мезуту'а.

Хакатри пошел к помосту. Каждый шаг был медленным и трудным, и все увидели у него на лице капли пота. Инелуки отвернулся, от стыда или сочувствия – я не знал. Наконец Хакатри добрался до первой ступеньки, ведущей на помост, на небольшом расстоянии от ног лорда Эназаши. Он покачнулся, словно падая, но, когда Йизаши протянул руку, чтобы ему помочь, мой господин просто отмахнулся.

Хакатри с тихими стонами боли, хотя он изо всех сил старался себя сдерживать, опустился сначала на одно колено, потом на второе. По его щекам начал стекать пот, когда он наклонился к ступеньке. Это было душераздирающее зрелище, словно мы смотрели на огромного зверя, пронзенного множеством стрел, которые наконец его убили. С последним сдавленным стоном лорд Хакатри опустился перед Эназаши на колени. Когда он заговорил, понять его слова было трудно, такой сильной стала боль.

– Я… в вашей власти, лорд Эназаши. Мы все вышли из… Сада, из чего следует, что мы должны чтить то общее, что в нас есть. Я причинил… вам вред. Если вы решите забрать мою… жизнь за преступление… против вас… она ваша.

Я находился в таком ужасе от страданий моего господина, что не заметил взгляда лорда Эназаши, глаза которого покраснели от слез.

– Кто-нибудь, помогите лорду Хакатри вернуться на место, – голос Эназаши звучал глухо и неровно, как у моего господина. – Клянусь Садом, из которого мы все пришли, вы прощены, сын Дома Ежегодного Танца. Вы прощены.

Часть четвертая

Серые земли

– Всего несколько лун назад ваш брат отказывался вернуться в Асу'а, – сказал я Хакатри, – и вы назвали его упрямым. А теперь Инелуки возвращается, а вы – нет. – Я никогда так не разговаривал с моим господином, но я за него боялся. – Я не понимаю, милорд.

– Ты считаешь, что мне следует вернуться домой? – резко спросил он. – Но к чему? К жизни, которую едва ли назовешь жизнью? Я кричу в моих снах, наполненных болью, и никто в доме не сможет спать. Я не могу обнять жену, потому что боль слишком сильна, а мой ребенок… – Я никогда не видел Хакатри в таком отчаянии. – Ты знаешь, что Брисейю сказала во время нашего разговора через Свидетеля? Ликимейя хочет знать, когда вернется ее настоящий отец. Моя собственная дочь больше меня не узнает, так я изменился из-за проклятия драконьей крови, а ты хочешь, чтобы я вернулся в Асу'а! – Он стиснул зубы не только от боли, но и от гнева. – Неужели теперь и ты отвернешься от меня, Памон?

Я был потрясен тем, что он поделился со мной личным разговором с женой, чего раньше даже не мог представить, но еще сильнее – что он поставил под сомнение мою верность, однако я понимал, что только страдания могли заставить Хакатри меня упрекать.

– Я никогда не отвернусь от вас, милорд. Вы выбрали меня и вырастили, когда никто другой из вашего народа даже не смотрел в мою сторону. Но из этого не следует, что я буду молчать в тот момент, когда вы, как мне кажется, совершаете ужасную ошибку.

На самом деле только в этом новом, странном мире, в котором мы оказались, у меня появилась смелость ставить под сомнение его решения. Некоторые вещи действительно очень сильно изменились.

Лорд Инелуки покинул Серебряный дом, чтобы вернуться в Асу'а вместе с несколькими воинами, которые его сопровождали. Я не винил его за отъезд, ведь он не мог помочь Хакатри выздороветь и ему было особенно тяжело наблюдать мучения брата, ведь именно он дал ужасающую, роковую клятву, которая привела к таким последствиям. Расставание братьев стало одним из самых печальных зрелищ их всех, что мне довелось видеть: они так сильно любили друг друга, но не могли даже обняться. Инелуки искал нужные слова, но Хакатри его остановил.

– Не беспокойся обо мне, брат, – сказал мой господин. – Если даже Небытие не смогло уничтожить наш народ, несколько капель крови дракона не отнимут у меня жизнь. Мы еще встретимся. – И с такими словами он поднял руку в прощальном жесте.

Инелуки кивнул, и его лицо превратилось в маску, когда он садился в седло Бронзы. Он уехал не оглядываясь.

Мы с Хакатри и полудюжиной слуг и стражей, что несли носилки моего господина, начали медленное путешествие вниз по склону, и скоро Мезуту'а скрылся из вида. Мы спустились на побережье и оказались в порту Да-Йошога, прежнем доме леди Оны и Шоли. Там жили довольно много зида'я, некоторое количество бледнокожих хикеда'я и приличное число смертных мужчин и женщин – они называли это место «Краннир». Конечно, и тинукеда'я, как в любом портовом городе на севере или юге, и, насколько я понял из рассказов женщин из Вороньего Гнезда, старые семьи ниски Да-Йошога, хотя теперь их стало заметно меньше. Тем не менее они гордились своим происхождением и играли ведущую роль в торговле, которой занималась большая часть населения.

И хотя в порту кипела жизнь, сюда редко заходили корабли зида'я, поэтому мы оплатили проезд до королевства Наббан на торговом судне.

Несмотря на то что команда смертных испытывала смущение в нашем присутствии, мы спокойно плыли вместе с ними на юг, вдоль побережья, до широкого скалистого острова Кементари, где давно поселилось большое количество зида'я. Знаменитый город с таким же названием сейчас лежал в руинах – он стал жертвой землетрясения, уничтожившего Джина-Т'сеней. Когда мы направились в глубину острова, оставив позади заброшенную гавань, перед нашими глазами предстали остатки широких церемониальных дорог и развалины когда-то гордых зданий. Их легендарную облицовку из полосатого сардоникса, благодаря которой стены города сияли так ярко, что близлежащие дороги называли «Ослепительный путь», давно унесли грабители.

Прежде гордая, а теперь опустевшая столица не входила в число городов, которые Дженджияна отдала в правление тинукеда'я, но, когда Хакатри и я прибыли туда, немногие представители моего народа и народа моего господина продолжали жить вместе в относительной гармонии. Однако хикеда'я, обитавшие рядом с ними во время расцвета Кементари, ушли из тех мест. Они бежали вскоре после того, как рухнули стены и дворцы, подчинившись требованию Утук'ку присоединиться к ней в Наккиге. Зида'я и хикеда'я, жившие среди руин Кементари, с горечью говорили о том, что хикеда'я потребовали Главного Свидетеля города, звавшегося Дышащая Арфа, и унесли его в свой новый дом. Это возмутительное деяние произошло много Великих лет назад, но, когда мы сидели вместе с правителями Кементари в пустой каменной оболочке бывшего Храма Свидетеля, те, кто остался, скорбели об утрате так, словно это произошло совсем недавно.

Я с болью наблюдал за печальными руинами одного из самых знаменитых и прекрасных Девяти городов и знал, что лорд Хакатри разделял мои чувства. Там, где когда-то кипела жизнь, а купцы доставляли товары на своих быстрых кораблях в самые разные земли вдоль побережья, теперь осталось не более тысячи жителей, по большей части новых смертных поселенцев. Кементари и его горожане прежде процветали благодаря пряностям и великолепным тканям, прибывавшим на кораблях в порт. Теперь они существовали только благодаря козам и овцам, что паслись на склонах холмов в центре острова, а также ферм, где выращивали зерно и овощи.

Несмотря на все сложности, зида'я из Кементари гордились своим прошлым, однако мой господин никак не мог помочь им открыто. Поэтому он сделал тайный дар правителям острова – значительную сумму золотом, которую мы взяли с собой, чтобы иметь возможность спокойно прожить в землях смертных. Мы оставили золото в разграбленном Храме Свидетеля так, чтобы они его не нашли до нашего отъезда. Надеюсь, оно им помогло, в особенности моему народу тинукеда'я, которые по большей части добывали пропитание рыбной ловлей с маленьких лодок или в каменоломнях острова. Когда мы медленно двигались обратно по разбитой дороге, ведущей к порту, я слышал крики рыбаков, тинукеда'я и смертных и вспомнил слова Инелуки о том, что очень скоро смертные вытеснят зида'я.

Страницы: «« « ... 56789101112 » »»